Book: Записки городского хирурга



Записки городского хирурга

Дмитрий Правдин

Записки городского хирурга

Приемный покой

Записки городского хирурга

Название: Записки городского хирурга

Автор: Дмитрий Правдин

Серия: Приемный покой

Издательство: АСТ

Страниц: 330

Год издания: 2013

ISBN: 978-5-17-077175-2

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

После оглушительного успеха первого романа Дмитрия Правдина «Записки районного хирурга» он решил выпустить продолжение своего дневника, в котором рассказывается о том, как он, молодой специалист, переехал работать в городскую больницу. О! В подобных больницах наверняка бывал каждый, поэтому возможно, слишком сильно автор вас не шокирует, но насмешит – точно. Черный юмор хирурга Правдина понравится даже капризным ценителям доктора Хауса.

Дмитрий Правдин

Записки городского хирурга

Пролог

После публикации «Записок районного хирурга» автор получил самые разноречивые отклики. Одни читатели яростно костерят повесть, другие находят ее вполне оригинальной и даже хвалят, третьи и вовсе считают, что она сугубо специализирована и пригодна лишь для узкого круга медицинских работников. Все они посвоему правы: сколько людей, столько и мнений.

Прошу строго не судить мое детище, учитывая, что все же это, по сути, дневниковые записи, фиксирующие те или иные эпизоды из работы хирурга, написанные на основе личного врачебного опыта. И относиться к ним надо именно как дневниковым записям, мыслям вслух рядового хирурга.

Повинюсь перед читателем: я не являюсь профессиональным литератором, и мой герой – Дмитрий Правдин, от лица которого ведется сие повествование, всего лишь обычный врач, человек из мяса и костей. Но он далеко не бездушный наблюдатель, а вполне живой человек со своими чувствами, мыслями и принципами.

Да простят меня коллеги, но за последние годы появилось довольно много художественных произведений на медицинскую тематику. Мое желание – не дублируя их, показать свое видение проблемы. Я ничего не придумываю, поэтому легко излагаю свои мысли, лишь придавая художественную окраску тому, чему сам был очевидцем. И, высказывая свои соображения по тем или иным вопросам, отражаю без прикрас то, что творится за стенами больницы и в нашей медицине.

Записки – не просто медицинские байки и анекдоты на заданную тему, а рассказы о живых людях, которые нас окружают. Это не развлекательное чтиво, а беспристрастное повествование профессионала, поведанное живым словом. Это честный рассказ о человеческих страстях и пороках, о людских бездушии и лени, о фантастическом самопожертвовании, о нашей с вами безысходной слабости перед болезнью и злым роком, превратностями судьбы.

Я расскажу обо всем, что не принято афишировать и что остается тайной за семью печатями. Я понял, что необходимо приоткрыть завесу, тем более что болеют все люди и большинство из нас в той или иной мере хоть раз в жизни, но соприкасались с врачами и больницами.

Больше десяти лет работы в районной хирургии и годы в многопрофильном стационаре крупной городской больницы дают мне право на объективную оценку нашего здравоохранения. Похоже, в таком аспекте из известных мне авторов от медицины еще никто не высказывался. Не надо искать в моей книге художественные изыски и витиевато прописанные композиции, так как это всего лишь записки.

Записки врача – описание того, с чем рядовому врачухирургу приходится сталкиваться по роду своей деятельности каждый божий день. И что ни день, то новый сюжет.

Проведя несколько лет после района в областной больнице и помотавшись по длительным командировкам, подымая с колен сельское здравоохранение (проще говоря, прикрывая «дырки» в подведомственных учреждениях, образовавшиеся изза оттока сельских врачей с периферии в центр), я неожиданно получил приглашение от своего давнего институтского приятеля переехать в СанктПетербург. Он перебрался туда значительно раньше, больше десяти лет назад, и все это время вкалывал хирургом в многопрофильной больнице, уже защитив кандидатскую диссертацию. Сейчас он надумал уезжать на ПМЖ в Германию, поэтому освобождалась многообещающая вакансия. Друг предложил занять его место. Немного поколебавшись, я согласился принять его необычное предложение: почему бы и нет? Вопервых, всегда существует некая медицинская иерархия в карьере. Хирург участковой больницы стремится попасть работать в ЦРБ. Хирург ЦРБ, если повезет, норовит устроиться в больницу областную. Врачи из областной больницы на Дальнем Востоке мечтают о городской больнице за Уралом. Жители больших городов европейской России грезят заграницей.

Вовторых, подрастала дочь, не за горами и школьный выпускной вечер, поэтому пора было задуматься о ее дальнейшем образовании. Не можем мы еще пока развеять сложившийся у нас на периферии стереотип о том, что лучшее образование гдето за цепью Уральских гор, если смотреть с Востока. И если учить своих детей, то нужно непременно ТАМ, на Западе.

Втретьих, ни для кого не секрет, что Дальний Восток в том виде, в котором находится в наши дни, просто вымирает. Люди уезжают, покидая эти некогда благодатные места. У всех разные причины, но объединяет их одно: оторванность от Центра, который давно перестал поддерживать свои окраины.

Так или иначе, решение было принято. Начальство не хотело так просто меня отпускать и чинило разного рода препоны отъезду. Нашлось множество предлогов, пытались даже заставить меня, чтобы взял и вовсе отказался от этой наполеоновской затеи.

Уйдя в очередной отпуск, я отправился на тщательную разведку. Решил провести рекогносцировку на месте. Прибыв на предполагаемое место работы, успешно прошел непростое собеседование у главного врача. Его интересовало, почему я покидаю, на его взгляд, такой благодатный край, как Дальний Восток. Он там когдато родился и рос. Мои объяснения он посчитал вполне разумными, поэтому дал добро на трудоустройство.

Тут же я позвонил жене, обрадовал, что принимают на работу в Питере. Она отнесла в отдел кадров областной больницы заранее написанное мною заявление об увольнении и стала собирать вещи.

На новом месте мне дали неделю на обустройство, и первого сентября 20… года я встал в строй хирургов многопрофильного стационара прославленной больницы номер 22.

Главврач на предыдущем месте работы так сильно на меня разозлился, что еще в течение полугода не возвращал трудовую книжку. Хотя он юридически был неправ, но на расстоянии ничего с ним я поделать не смог. Пришлось выжидать. Официально мотивировал свой отказ тем, что я обязан был вернуть отпускные деньги. Да, такой местечковый самодур. Его понять можно: кому охота терять подготовленных высококвалифицированных специалистов, готовых работать за идею? Ими же всегда можно заткнуть любую образовавшуюся брешь или, мило улыбаясь, урезать денежное довольствие, находя для оправдания массу причин.

Хорошо, что здесь, на новом месте, мне пошли навстречу и приняли без трудовой, посчитав, как будто я ее утерял, и неспешно стали восстанавливать новую, для чего пришлось отправлять запросы на предыдущие места работы. Наконец все страсти улеглись, и я влился в новый для меня трудовой коллектив.

Больше пяти лет прошло с того дня, как я пересек свой Рубикон. Разные мысли тогда лезли в голову: «А вдруг не справлюсь? А вдруг не потяну?» Но обратно уже не повернешь: жребий брошен.

Глава 1 О дне первом. Начало

Первый рабочий день на новом месте, как правило, оставляет самый незабываемый след. Не был он и у меня исключением.

С улыбкой вспоминаю, с какой неподдельной гордостью ехал в метро на новую работу: прямо весь светился от счастья. Еще бы, теперь тружусь в такой прославленной многопрофильной больнице, и не абы кем, а врачомхирургом. Но почемуто никто из пассажиров подземки об этом даже не догадывался!

Отчего никто не обращает на меня внимания и не бросает завистливый взгляд? Как же, приехал какойто деятель из Тмутаракани и безотлагательно, без какихлибо проволочек, принят в именитый коллектив. Узнали – лопнули б от зависти! Но нет! Стоят, уткнулись в книги и газеты, а то и вовсе спят, не стесняясь, оглашая вагон разнотональным храпом. До меня решительно нет никому никакого дела.

От метро до больницы пешком не так далеко. Я не шагал по асфальтированному тротуару, а буквально парил в воздухе! Ну, наконецто сбылась мечта идиота: нынче живу в городемиллионере и езжу на работу в метро. После нее хоть в театр, хоть на выставку, хоть в галерею, куда душа пожелает. Одно слово – цивилизация! Европа!

– Пропуск! – вместо приветствия грубо пробасила сидящая на входе дородная вахтерша с всходящими над верхней губой жесткими темными усиками, одним словом выдернув меня из облаков и вернув на грешную землю.

– Здравствуйте! – еще продолжая по инерции улыбаться, отозвался я и протянул спрашиваемую картонку.

– Пропуск! – вытянулись в трубочку окаймленные черными волосами женские губы, безвкусно закрашенные блеклой помадой малопонятного цвета.

– Вот, пожалуйста!

– Ты мне чё тут суешь?! – расширились поросячьи глазки на лоснящейся, потной физиономии. – Это че, потвоему, пропуск?

– Извините, – обескураженно промямлил я, не обращая внимание на «тыканье». Неожиданно к своему стыду признал, что вместо пропуска, выданного в отделе кадров накануне, протянул хамоватой стражнице читательский билет в публичную библиотеку. – Кажется, нечаянно перепутал! Знаете, в библиотеку записался, а читательский билет внешне на пропуск очень похож, – попытался нивелировать сей конфуз я, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки.

– Когда кажется, креститься надо. Ты мне тут зубы не заговаривай! Пропуск давай, тогда и проходи! – равнодушно пробасил голос казенной дамы.

– Сейчас, сейчас! – судорожно роясь в сумке, приговаривал я, раздосадованно разыскивая незадачливый документ.

– В кармане надо носить пропуск, а не в сумке! – прогромыхало мне в спину, когда наконец я, к счастью, нашел искомое и, протиснувшись сквозь крестовину вахты и «приветливой» вахтерши, не оглядываясь, побежал в отделение.

Как водится, начавшиеся с утра злоключения не собирались прерываться. Пока валандался на проходной с пропуском, от накатившего волнения утратил нужный ориентир и… свернув не в тот коридор, заблудился в огромном многоэтажном здании тысячекоечной больницы. В итоге опоздал на первую свою пятиминутку.

– Не с того вы, доктор, начинаете! Ох, не с того! Первый рабочий день, и уже опоздали! – сурово попенял меня заведующий Павел Яковлевич Трехлеб, невысокого роста пятидесятилетний бритый наголо плотный мужчина с умными, цепкими глазами, когда я наконец, прилично попетляв по зданию, вышел к ординаторской нашего хирургического отделения, из которой уже расходились по рабочим местам сотрудники.

– Извините, Павел Яковлевич, заблудился впопыхах. Еще не ориентируюсь как следует. Здание огромное, не туда свернул. Постараюсь больше не опаздывать.

– Бывает. Идите в дежурку, быстренько переодевайтесь, у нас сейчас общехиругическая конференция начнется. Попрошу пройти в конференцзал на пятый этаж. Через десять минут начало. И на сей раз без опозданий!

– Конечно, конечно! А где можно халат и костюм получить?

– Что значит получить? – насупился заведующий. – Какой халат? Что за костюм?

– Как какой? Ну, обыкновенный белый халат и рабочий медицинский костюм! Где у вас их изволят получать? У сестрыхозяйки?

– А разве на предыдущем месте работы вам форменную одежду у нее выдавали? – както странно взглянул на меня заведующий.

– Ну да! А где же еще?

– А у нас, батенька, каждый сам себе приобретает!

– Как? – открыл я от удивления рот.

– Коллега, – нахмурился Павел Яковлевич, – только не говорите, что вы явились на службу без формы!

– Павел Яковлевич, вы станете браниться, но я действительно пришел так. Мне и в голову не могло прийти, что в такой крупной уважаемой больнице необходимо самому себя снабжать спецодеждой. Меня всюду, где я работал до вас, этим обеспечивали в учреждении. Никогда никаких проблем не возникало.

– Очень мило! – неожиданно сменил гнев на милость Трехлеб. – И что мне теперь с вами прикажете делать?

– Ну, может, у вас есть какаято запасная форма? Я сегодня отдежурю, а в другой раз уже со своей приду.

– Конечно, придете! Куда вы денетесь, если хотите у нас работать! Ладно, даю вам два часа. Езжайте домой за костюмом и халатом.

Дома, разумеется, никакого халата и медицинского костюма у меня не было и в помине, но я согласно кивнул головой.

Через два часа стоял перед Трехлебом в новом, с иголочки, синем медицинском костюме и в белоснежном, практически стерильном, халате. Для этого мне пришлось нанимать такси, сломя голову искать магазин медицинской одежды, наспех гладить обновки и нестись на такси обратно. Сие турне обошлось, мягко говоря, в приличную копеечку.

– Ну, вот это другое дело! – довольно отметил заведующий. – А то халат мне подавай, костюм! Я, Дмитрий Андреевич, здесь двадцать лет оттрубил, как медный котелок, и не припомню, чтоб нам хотя бы раз выдали медицинское обмундирование. У нас и в операционную каждый доктор в своей робе ходит.

– Но как же так?! – взбунтовался я. – В бюджете больницы есть статья расходов на медицинскую одежду.

– Статья есть, а одежды нет! – отрезал заведующий.

– Позвольте, куда тогда выделенные средства уходят?

– Доктор Правдин, это не нашего с вами ума дело. Если хотите у нас работать – помалкивайте! Вам еще со многим, на первый взгляд, не совсем, как бы сказать помягче, необычным придется столкнуться. С тем, что, возможно, на первых порах и вызовет некоторое недоумение. Меня тоже, помню, когда только пришел сюда работать, много чего не устраивало. Но ничего, свыкся!

– Павел Яковлевич, а асептика и антисептика? Если вы говорите, что в операционную мы в своих костюмах ходим? Тоже не положено?

– Много чего не положено, однако иного пути пока нет.

– А обувьто хоть сменная или бахилы в операционной имеются?

– О чем вы говорите, голубчик? Какая обувь? Какие бахилы? Вот в чем сейчас вы ходите, в том и будете оперировать. Поэтому надо иметь свою чистую сменную обувь.

– Обувь сменную, к счастью, прихватил. Я в ЦРБ на Дальнем Востоке работал, так нам в операционной отдельные костюмы, шапочки, маски и бахилы выдавали перед каждой операцией. Мы в них переодевались. Всем хватало, на этом руководство не экономило.

– Так надо было тогда на Дальнем Востоке и оставаться, чего сюдато приехали? – недобро сощурился Трехлеб.

– Ну, это не вам решать, – как можно мягче ответил я, понимая, что разговор начал приобретать угрожающий характер.

– Хорошо, хорошо, – неожиданно усмехнулся заведующий. – Это я так, к слову. Ладно, приступим к делу. Отделение в общих чертах вы уже знаете. Пойдемте, познакомлю с докторами, с которым предстоит работать. Остальное в процессе освоите. Сейчас подали в операционную больного с ущемленной грыжей, я иду оперировать, прошу вас быть моим первым ассистентом.

Заведующий завел в дежурку и представил меня хирургам. Хирургическая служба в больнице представлена четырьмя хирургическими отделениями. Первое отделение занималось лапароскопическими вмешательствами, второе выполняло исключительно сосудистые операции, третье и наше четвертое являлись отделениями общехирургического профиля, обслуживая остальное народонаселение территорий, не попавших в юрисдикцию первых двух.

Надо сказать, что подведомственного населения, если взять всех вместе с приезжими гостями Северной столицы и нелегаламигастарбайтерами, насчитывалось, при всех скромных подсчетах, более миллиона человек, куда больше, чем для областной больницы на Дальнем Востоке из прошлой моей жизни. Помимо нашей больницы схожую помощь жителям СанктПетербурга и ближайших пригородов оказывают еще три лечебных учреждения плюс Институт «скорой помощи» имени И.И. Джанилидзе (в народе «Джаник») и Военномедицинская академия имени С.М. Кирова (или ВМА).

Разумеется, в таком мегаполисе существуют и другие стационары, оказывающие помощь хирургического профиля, но одни принимают сугубо изолированную патологию, другие исключительно заболевания или только травму, да и то не всякие. А в случае, когда нужно подобрать пациента на улице в бессознательном состоянии и полностью оказать ему полноценную квалифицированную помощь, причем абсолютно бесплатно, есть только пять вышеприведенных ЛПУ. Частные клиники я в расчет не беру.

Два наших общехирургических отделения, рассчитанные на 70 коек каждое, дежурили по «Скорой» на город через день, сменяя друг друга, принимая взрослых пациентов с заболеваниями и повреждениями груди, шеи и живота.

Помимо хирургических отделений в больнице располагались специализированные травматологические, урологические, нейрохирургические и прочие отделения, оказывавшие помощь населению непосредственно в операционных. За сутки в больнице ежедневно выполнялось порядка 50 операций разного профиля.

Мне предстояло трудиться в хирургической бригаде, состоящей из 5 человек. Помимо бригады, дежурившей в отделении через сутки, там работало еще четыре дневных врача, включая заведующего, которые выходили на работу каждый день, исключая субботу и воскресенье. В выходные и праздничные дни в отделении оставались только дежуранты.



Еще существовала в работе врачей ротация кадров. Каждый хирург обязан был отработать в отделении дневным хирургом три месяца в год. Таким образом, из постоянного состава оставался только Трехлеб. Пока я приступил к работе в качестве дежуранта.

Больница являлась клинической базой двух медуниверситетов и Военномедицинской академии. Поэтому с нами дежурили разного рода обучающиеся врачи – интерны, ординаторы, аспиранты. По сути, они являлись волонтерами, так как никакого денежного вознаграждения за свой труд не получали. Только практическая работа и помощь кадровым докторам были их наградой.

– Я жду вас через двадцать минут в экстренной операционной на втором этаже, – сообщил мне заведующий после того, как отрекомендовал дежурному коллективу. – Миша – наш ординатор – вас проводит.

– Дмитрий Андреевич, у вас маска и колпак есть? – неожиданно спросил ординатор.

– Нет, – безмятежно ответил я.

– Я вниз иду, в коммерческую аптеку на первом этаже. Вам приобрести?

– Зачем мне маску и шапочку покупать? Возьмем в операционной.

– Может и не быть, – возразил Миша, – уже неделю как не дают.

– Что за ерунда? Как в операционной маски и колпаки не дают?

– Дают, но не всегда есть в наличии, – подтвердил интерн Володя и вытащил из кармана халата мятую одноразовую маску. – Я вот ее уже два месяца таскаю.

– Что за глупости? – возмутился я. – Зачем с собой таскать одноразовую маску? Она же ОДНОРАЗОВАЯ!

– Доктор, вы еще тут и не такое встретите! – подтвердил молодой хирург, представившийся Павлом. – Но обычно операционные сестры штатным докторам одноразовые чепчики и маски находят. Это у обучающихся вечные проблемы. Вамто они, скорее всего, выдадут, не надо покупать, но лучше по окончании операции их держать при себе в кармане, не выбрасывая. Мало ли чего?

– Это что, шутка у вас такая? – сделал я серьезное лицо. – Разыгрываете новичков?

– Нет, даже не думали! – заморгал Павел. – Заведующий рассказал нам, что вы опытный хирург, давно работаете. Никому и в голову не пришло бы шутить. Просто тут такая бедность в обеспечении.

– И что я еще должен при себе иметь? Говорите сразу, чтоб потом не попал впросак, – смягчился я.

– Много чего, сразу и не вспомнишь. Например, клей, – начал перечислять Павел. – Зачастую вызывают на консультацию, а исписанный лист к истории болезни нечем приклеить. А это немаловажно! Если сразу не сделать, он может потеряться, и все заново приходится переписывать. У меня всегда при себе клей, – хирург продемонстрировал.

– Понятно, еще что?

– Перчатки! Вас, скажем, вызвали на консультацию в реанимацию, там может не оказаться резиновых одноразовых перчаток, а приходится, сами знаете, во все места лазать. Тут все свои носят. Фонендоскоп, ручка, одноразовые спиртовые шарики, чтоб руки после осмотра пациента протереть, так как редко где мыло есть. В приемном покое его уже лет сто не выкладывают – все воруют. В общем, по ходу пьесы сами определитесь. Основное я вам назвал.

– А сколько у вас операционных? – сменил я тему.

– У нас целый пятиэтажный операционный блок, соединенный с основными зданиями больницы. Но экстренная операционная расположена на втором этаже, там четыре стола, общие для всех подразделений, кто оказывает экстренную помощь. Плановая операционная у нас на пятом этаже.

– А плановые операции кто выполняет?

– В основном заведующий и те врачи, которые в день работают. Мы, дежуранты, только экстренными случаями заняты.

– Дмитрий Андреевич, – вернулся из аптеки ординатор Миша, – пойдемте в операционную, уже пора.

Мы вышли в коридор, я направился к лифту, намереваясь на нем с нашего восьмого этажа спуститься на второй, где по моим прикидкам располагалась экстренная операционная.

– Дмитрий Андреевич, лучше пешком! – посоветовал ординатор.

– Профилактика целюлита? – пошутил я.

– Профилактика нагоняя от Трехлеба: пока лифт будем ждать, можно на операцию опоздать, тем более, что больной уже на столе, а заведующий наверняка уже моется.

– А что так? Не работает лифт? – поинтересовался я, когда мы вприпрыжку спускались по лестнице вниз.

– Работает, но он вечно переполнен больными и их родственниками. Тут же проходной двор, когда им вздумается, тогда и приходят навещать.

– Странно, а как же охрана? Меня утром без пропуска даже на пушечный выстрел не подпустили.

– Вы о чем? Они все через приемник попадают, там же толчея, как на базаре, пойди разбери, кто там больной, а кто так просто пришел. Ладно, после сами убедитесь.

– Ну, молодцы, вовремя подошли! – весело произнес Павел Яковлевич, когда мы с Мишей зашли в операционную. – Давайте мойтесь! Я пошел обрабатывать операционное поле.

Как оказалось, на все, даже сравнительно небольшие по объему операции здесь было принято ходить втроем, иногда и вчетвером. Это входило в обучающую программу по подготовке молодых хирургов. Поэтому на такую несложную операцию по ликвидации ущемленной грыжи мы мылись втроем.

– Доктор, у вас маска и шапочка есть? – после обмена приветствиями спросила меня симпатичная девушка лет 23 в розовом медицинском костюме, не скрывавшем ее молодости.

– Нет! – честно сознался я.

– Плохо. Но раз вы новенький, я вам в виде исключения выдам. Имейте в виду, не выбрасывайте в конце, а то неизвестно, когда еще выдадут.

– Да, меня уже предупредили. Я в курсе. А вы санитарка?

– Хахаха! – рассмеялась девушка. – Почему вы так решили?

– Ну, молодая, красивая, наверное, учитесь в институте, здесь санитарите. Когда я учился, у нас так многие поступали.

– Все так, – продолжала улыбаться девушка, – только у нас санитарок нет.

– Валя, хватит трепаться! – раздался грозный окрик. – Иди доктора завязывай. А вы мойтесь быстрее, пора начинать! – В предоперационную заглянула обладательница недовольного тона – сурового вида дама лет 50, облаченная в чистый операционный костюм, но с довольно приятным лицом.

Операционный зал, куда я вошел после мытья рук, представлял собой стандартную для таких случаев комнату с двумя операционными столами. Один был пуст, на другом располагался пациент.

Внешний вид операционной оставлял желать лучшего. Кафель на стене в нескольких местах отвалился, оставив довольно неприглядные цементные проплешины. На давно не крашенном потолке почти на всем протяжении облупилась краска, а прямо над нашим операционным столом и вовсе приличный кусок штукатурки повис на какихто соплях, в любую минуту готовясь рухнуть на больного, привязанного к столу.

– Вы очень любезны! – доложил я суровой медсестре, представившейся Ниной Ивановной, войдя в операционную.

– Так что вы там лялякаете просто так, оперировать уже надо! – попыталась оправдаться Нина Ивановна.

– Мне разговор мыться не мешает! Хотел вот узнать, почему нет операционных санитарок?

– Дмитрий Андреевич, уважаемый, чтоб вы знали, в Питере санитарки практически вымерли как класс, причем повсеместно, – разъяснил вступивший в разговор заведующий.

– И с каких пор, позвольте вас узнать?

– А с тех самых пор, коллега, как стала прогрессировать инфляция. Кто же за такие копейки пойдет ишачить в государственную больницу?

– А на Дальнем Востоке везде есть санитарки!

– Наверное, они там прилично получают? – осведомилась медсестра.

– Тысячи четыре, максимум – пять.

– И работают за такие деньги?

– А куда деваться?

– Вот, у нас и за десять не хотят идти!

– А как же вы обходитесь?

– Да просто! – ответил за медсестру Трехлеб. – Делят санитарские ставки, сами все моют и помогают, по очереди.

– Доктор, а штукатурка на меня не упадет? – неожиданно прервал наш диалог больной. У него оказалась ущемленной паховая грыжа, от чего общий наркоз не потребовался, применили спинальную анестезию, поэтому все, что ниже пупка, онемело, но руки и голова функционировали. – Вон, на потолке! – ткнул он указательным пальцем вверх.

– Почему руки больному не привязали? – набросился на Валю заведующий. И, повернувшись к пациенту, добавил: – Не волнуйтесь, не упадет.

– Не успела. Сейчас привяжу! – покраснела девушка.

– Там у вас еще и паук сидит, вон сколько паутины в углу наделал, зараза! – не унимался грыженоситель. – Потом у меня операционная рана гнить будет, да?

На потолке и в самом деле просматривалась заботливо сотканная приличных размеров серая паутина, занявшая весь ближайший угол, в центре затаился и сам ткач: крупный мохнатый паучище. Как он туда попал и сумел сохранить инкогнито, оставалось загадкой.

– Да что вы такое говорите? – ухмыльнулся первым пришедший в себя от увиденного анестезиолог Валера, молодой, спортивного телосложения парень. – Это специальный стерильный паук, он производит стерильную паутину. Про гнотобиологию чтонибудь слышали?

– А что это такое, гното… Как ее?

– Гнотобиология? Оо, это наука о разведении стерильных животных.

– А зачем вам стерильные пауки? – с недоверием спросил больной, продолжая пристально вглядываться в насекомое над головой.

– Да вы что! Это же прорыв в медицине! Их недавно стали разводить для ловли случайно просочившихся нестерильных насекомых! Вы разве газет не читаете?

– Хрхрхр! – послышалось в ответ. Это медсестраанестезист незаметно ввела в капельницу успокоительное, прервавшее Валерин бред.

– Валера, откуда такие познания? Гнотобиология, стерильные пауки? – прыснул Павел Яковлевич.

– А что я ему должен был сказать: что у нас не хватает персонала и времени для нормальной генеральной уборки? Кто знает, когда тут последний раз капитальный ремонт делали? – внезапно завелся анестезиолог. – Он же выпишется и опубликует затем в Интернете, что у нас тут его чуть пауки не сожрали прямо в операционной. Про нас и так черт знает что пишут, причем кому не лень!

– Ладно, не кипятись! Все правильно сделал! – примирительно подмигнул заведующий. – Можем начинать?

Операция прошла без сучка и задоринки. Павел Яковлевич оказался хирургом от Бога и, проворно выполнив основной этап вмешательства, оставил нас с Михаилом вдвоем.

– Ну, надеюсь, дальше без меня справитесь?

– Разумеется, – подтвердил я и занял место оператора.

– Нина Ивановна, вы всетаки постарайтесь паутину извести вместе с пауком! Операционная все же! – бросил на прощание заведующий.

– Как же изведешь ее? Тут операционная вечно занята! Все везут и везут! – взвилась операционная сестра. – Мы же толком и прогенералить не успеваем! Одна операция за другой, прямо конвейер!

В подтверждение ее слов по нарастающей прогромыхала каталка, и в операционную в сопровождении врачей «Скорой помощи» с шумом вкатили окровавленное стонущее тело, беспомощной грудой вздымавшейся на носилках.

– Да, куда же вы его везете?! – встала на пути «скориков» медсестра Валя.

– Шок! Падение с девятого этажа! Похоже, внутреннее кровотечение! – бойко затараторил молоденький врач «Скорой помощи», держа на вытянутой руке флакон с прозрачной жидкостью, соединенной с рукой потерпевшего одноразовой капельницей. – Нам внизу, в приемном покое, сказали, чтоб мы его к вам поднимали. У него очень низкое давление.

– Что случилось? – подбежал анестезиолог Валера.

– Да вот пьяный с девятого этажа выпрыгнул! Кататравма, АД – 60 на 40! – начал докладывать работник «неотложки».

– Ясно! – коротко бросил Валера. – Разденьте его и укладывайте на свободный стол. Я вызову свободного реаниматолога, шокового хирурга и лаборантов.

– Шоковый хирург давно уже здесь! – обозначился знакомый мне хирург Павел.

– Да господи, ну поможет мне ктонибудь раздеть его? – разозлилась Валя, вызывающе поглядывая на врачей «Скорой». – Ну чего стоите? Помогайте! Мне ж одной не справиться! В нем веса больше центнера!

– Кто – мы? – недоуменно переглянулись «скорики». – Вобщето это не входит в наши непосредственные обязанности. Мы должны его только вам доставить. А дальше, будьте любезны, сами справляйтесь!

– И вот так и будете стоять и смотреть, как хрупкая особа этого окровавленного кашалота ворочает, надрывая девичий пуп? – искренне удивился Павел, помогая медсестре стянуть с пострадавшего заляпанную грязью и кровью рубашку. – Какие же вы джентльмены после этого?

– Да нет, мы что! Конечно, мы с радостью поможем! Тем более что он на нашей именной каталке лежит, а нам ее надлежит забрать.

– На, тогда хватай ножницы и срезай с него одежду. Прямо поперек режь!

– А у вас, ненароком, перчатки одноразовые есть?

– Свои иметь надо! На, держи, у меня тут лишние, как раз специально для вас завалялись!

Работа пошла веселей. Через пару минут окровавленная одежда устрашающей кучей валялась на цементном полу. Все медики, кто не был занят в операции, дружно навалились и, кряхтя, перекинули любителя свободного падения на соседний операционный стол. Причем «скорики» как были в своей синей рабочей одежде и уличной обуви, без масок и колпачков, так в ней и оставались до конца действа.

– Нина Ивановна, что это было? – кивнул я в сторону удаляющихся врачей «Скорой».

– Что? – скрепя зубами, недовольно посмотрела на меня операционная сестра. Она еще не пришла в себя от истории с пауком и едкого замечания заведующего. – Что хотите? Вы давайте не стойте столбом, а зашивайте уже рану!

– Я рану зашиваю, причем, заметьте, не языком. И разговаривать абсолютно не мешает. Мне непонятно, почему в операционную совершено никем не останавливаемые безнаказанно врываются чужие люди с улицы? В нечистых, мягко сказать, телогрейках и валенках! Мы же здесь хирургируем, однако! А где медицинские каноны? Где стерильность? Как же хваленая асептика и антисептика?

– Коллега, хватит дискутировать, – тихонько шепнул мне на ухо анестезиолог. – Тут так принято, и похоже, так будет и дальше: плетью обуха не перешибешь. Больной уже просыпается.

Я замолчал, продолжив операцию. В голову лезли всякие мысли, в основном нехорошие.

– Всем спасибо! До новых встреч! – ознаменовал я наложение последнего шва.

– И вам спасибо, – буркнула операционная медсестра. – Доктор, вы откуда к нам такой грамотный приехали?

– С Дальнего Востока.

– У вас там что, както не так? Подругому все происходит?

– Боже вас упаси! Дальше красной черты (обозначает стерильную зону в операционной. – Прим. авт. ) никто не сунется, хоть с двадцатого этажа падай! Пока в предбаннике не обработают, не отмоют, не разденут – на стол не укладывают, – спокойно объяснил я и задержался возле нового пациента, изучая его повреждения.

– Понаехали тут! – ктото сквозь зубы, позмеиному прошипел мне в спину. – С Дальнего Востока он! Смотрите, какой правильный тут нарисовался, вот и сидел бы там! Понаехали тут!

Я не стал оборачиваться, сделал вид, что не расслышал жалящим укусом пущенную в свой адрес реплику. Придет время, точки над «i» сами собой расставятся.

Вот так: дежурство едва только началось, а я уже второй раз слышу подобное замечание. Дальше, правда, их будет еще немало, и все чаще от одних и тех же недалеких, не блещущих умом персонажей.

И вот здесь мне захотелось совершить лирическое отступление по этому поводу. Немедленно, прямо сейчас!

Глава 2 Понаехали тут!

Всего два слова содержит эта простая, казалось бы, фраза. А сколько злобы и ненависти в нее вложено, сколько она таит в себе негативных эмоций. За версту разит от нее неприкрытым цинизмом, спесивой надменностью, высокородным чванством и тупой кичливостью, попахивающей откровенным шовинизмом. Всего двенадцать букв составили гнусное предложение, но и их с лихвой хватает, чтоб попрать честь и достоинство оппонента. Тот, кто хоть раз получал кинжальный удар ниже пояса этим смердящим словосочетанием, тот поймет, как жалит «Понаехали тут!».

Прожив на Дальнем Востоке с пушковолосого детства и до посеребрившей виски зрелости, я НИ РАЗУ не слышал ни в свой, ни в чейто другой адрес таких ужасных слов. Там никто ТАК не говорил! Наши бесстрашные предки когдато прибыли осваивать необъятные просторы Сибири. Кто по своей, а кто по чужой воле ступил на далекую необжитую землю в конце XIX – начале 20 в. Оттого мы, их прямые потомки, не являемся коренными жителями тех мест.

Мой дед по отцу родился на плоту во время сплава по Амуру в 1894 году, когда его родители переселялись на Дальний Восток из Симбирской губернии, поддавшись на пропаганду, призывавшую осваивать новые земли на краю Великой империи.

Никто не заявлял им: «Понаехали тут!» – а наоборот, туземцы – орочоны, эвенки, эвены и остальные народы, испокон века проживавшие в тех местах, с распростертыми объятиями приняли переселенцев и помогли им в самые трудные первые годы выжить в таежных условиях необычайно сурового местного климата.

В смутное время Гражданской войны целые народы нашли прибежище, убегая от острой нужды на Восток. До сих пор потомки выходцев из Украины и Белоруссии бережно передают из поколения в поколение рассказы о своей исторической Родине. А сколько эвакуированных беженцев укрылось здесь в Великую Отечественную войну, их обогрели, приютили, спасли от голодной смерти в те дни. А сколько моих земляков полегло под Ленинградом, грудью встав на защиту колыбели трех революций? Вся земля вокруг усеяна костями дальневосточников, отстоявших честь и независимость нашей Родины.

Конечно, не одни дальневосточники выиграли ту войну, все народы Советского Союза поднялись на борьбу с агрессором. Был тогда единый народ – советский, который сломал хребет фашистскому зверю.

Поэтому вдвойне тяжело слышать «Понаехали тут» из уст учительницы литературы питерской школы, где стала учиться моя дочь. Она позиционирует себя коренной петербурженкой, а все остальные для нее – лимита. У дочери в классе 70 % учеников приезжие, и все – понаехали!

Я довольно беззлобно и интеллигентно побеседовал с той училкой: ригористка до мозга костей. Да, она родилась в Ленинграде, окончила здесь школу и университет, поэтому считает, что сей факт позволяет ей смотреть на приезжих из других регионов, мягко говоря, свысока. Но, расположив к себе и выведя ее на откровенный разговор, я выяснил, что папа ее пришел пешком из Новгородской области в обмотках, чтобы восстанавливать город Ленина после блокады. Заметьте, не с Петром Первым высадился дождливой майской ночью 1703 года на Заячий остров, а в 1946 году из голодной деревни отправился искать лучшей доли.

Безусловно, после прошедшей опустошительной войны далеко не сахар было поднимать из руин Ленинград заново, терпя нечеловеческие лишения. Остается только снять шляпу перед этими героическими людьми и поклониться им в пояс. Но вот некоторые потомки их того не заслуживают.

Кого же можно считать коренным петербуржцем? Прежде чем ответить на этот вопрос, придите в полдень, в любой удобный для вас день, лучше в субботу, в сердце старого Петербурга, на знаменитую Сенную площадь. Пройдитесь, неторопливо созерцая окрестности, по Сенному рынку, Московскому проспекту, сверните и прогуляйтесь по набережной канала Грибоедова, загляните в Юсуповский сад. Кого вы там встретите?

Здесь праздно шатающихся и занятых торговлей выходцев из Средней Азии попадается столько, что порой кажется, что какимто непонятным образом очутился в Бухаре, в Самарканде или на худой конец в Душанбе, настолько много попадается их навстречу. Если повернуть обратно, по Садовой двинуть в сторону Невского, то только ровные улицы да живописные здания, яркие представители уникальной императорской архитектуры, подскажут, что мы все же на севере Европы. Хотя Апраксин двор, «Апрашка», стоящий на пути, изза обилия беспечно снующих потомков хлопкоробов вновь заставит усомниться, что мы в центре Питера.

Они обтекают тебя бурлящим говорливым потоком, не замечая твоего присутствия, довольно громко болтают и смеются на родном непонятном гортанном языке, плюют тебе под ноги косточки от съеденных переспелых фруктов, бесцеремонно лузгают прямо на тротуар пузатые семечки подсолнечника. Озорной шаловливый ветер подхватывает летящую из обрамленных белыми, молодыми и крепкими зубами ртов шелуху и швыряет ее на фасады домов, большинство из которых являются шедеврами российского зодчества XIX, а то и XVIII веков. И стоят понуро эти некогда величавые строения, созданные мастерами прошлых лет, петербуржцами по духу и времени, и принимают на себя плевки «петербуржцев» нынешних, которые и слово «СанктПетербург» толком не выговорят.

Все чаще в бурлящем среднеазиатском потоке мелькают молодые мамаши в хиджабах. Устало катят перед собой коляски с юными чадами, появившимися на свет в родильных домах города, чье название их родители с трудом произносят, с любопытством взирают на окрестности. Гуляют мамаши и думают, что раз родились их детки в славном Питере, то уж можно претендовать на российское гражданство. А если у отпрысков их появится на берегах Невы свое потомство, то петербуржцами можно называться на вполне законных основаниях. И устремляется в град Петров нескончаемый поток женщин в положении из ближнего зарубежья, чтоб разрешиться здесь от бремени и стать матерью маленького петербуржца.

Не надо меня обвинять в национализме. Кто ищет в этих строках нечто подобное, зря теряет время. Я вырос в Советском Союзе на Дальнем Востоке, где национальность была одна – дальневосточник, и неважно было, на каком ты языке говоришь дома. На улице все изъяснялись на русском.

Я служил в Советской Армии. У нас был мудрый командир полка. В ротах насчитывалось до 32 национальностей, всех по чутьчуть, но никто верх не брал, все были равны. Мудрого убрали, поставили Дурака, который пригнал целый призыв азербайджанцев, и начались проблемы. Я уже не видел продолжения, так как уволился. Ребята после этого в письмах шибко ругали Дурака.

Институт я успел закончить еще при той власти, образование получил неплохое, во многих странах котируется.

Были единая семья и народ. Разумеется, в семье не без урода: еще тогда попадались националисты, шовинисты и другие противники толерантности. Но и сейчас они никуда не делись.

Помню 1991 год: ежедневные телевизионные показы развала Союза. Кинокамера беспристрастно выхватывает из ликующей толпы одинаковые оголтелые, искривленные ненавистью лица, требующие независимости. Как под копирку, от Балтийского моря до Памира все хотели свободы. А когда ее получили, то сели на пятую точку: как быть дальше? Экономические связи разрушили, своего ничего не осталось, нового созидать не хотят. И покатили они в Россиюматушку на заработки, обозвавшись неведомым доселе словом «гастарбайтеры».

По городам и весям рассыпались бывшие наши соотечественники и их многочисленные потомки, ставшие в одночасье гражданами ближнего зарубежья. Не обошли стороной и бывший Ленинград, в котором живут и трудятся. Неплохо устроились. Выходцы из бывшего Бухарского эмирата даже издают на родном узбекском языке две газеты. Одна из них «Питер Уз», вторая – «Туран», тираж 15 000 экземпляров, выходит еженедельно на 12 листах формата А3. Аудитория – узбеки, таджики, киргизы. Те, кто не умеет читать, воспринимает на слух.

Представители многочисленных среднеазиатских диаспор подали челобитную в правительство СанктПетербурга с просьбой выделить им места под национальные кварталы для компактного проживания. Желают, значит, свою национальную автономию создать. Наподобие китайских чайнатаунов.

Пока им отказали, но надежду досточтимые гастарбайтеры не теряют. Пройдет некоторое время, и появятся у них свои депутаты Заксобрания, выбранные всеобщим голосованием большинства от новых среднеазиатских «петербуржцев».

Я не зря взял «петербуржцев» в кавычки. Большинство выходцев из Средней Азии упорно не хотят ассимилироваться. Проживая в европейском городе, имеющем свою многовековую историю и традиции, они открыто демонстрируют пренебрежение к нему и его жителям.

То, что они плюют и развязано себя ведут на улице – еще полбеды. Сами харкают, сами после и уберут. Но зачем демонстративные жертвоприношения? Режут баранов на улицах и во дворах. Я был в арабских странах, откуда начал зарождаться и зашагал по Земле ислам. Уверяю вас, там себя так никто не ведет. Никому и в голову не придет пустить кровь жертвенному животному во дворе многоэтажного дома. Голову отрубить супостату на площади запросто смогут (Саудовская Аравия), а баранов режут в других, специально отведенных для этого местах.

Ладно, баранов режут во дворах. Но вы посмотрите, что эти «правоверные» вытворяют в священный для всех мусульман месяц Рамадан? Сколько пьяных узбеков, таджиков, киргизов, причисляющих себя к мусульманам, пришлось нам спасти – никто и не скажет.

Забавно наблюдать, как в священный Рамадан сидит в кафе на открытом воздухе нехилая такая компашка узбеков в национальных шапочках, хлещут нашу водку, жрут чебуреки, курят и матерятся, причем на русском языке. За все это, что они вытворяют, на их исторической родине им бы ой как досталось, а в Саудии и голову с плеч сняли бы. Хотя сомневаюсь, что они себя там так вели бы. А здесь получается, что все можно.

Странная позиция у большинства гастарбайтеров: ваши законы мы не признаем, они нам чужды, да и свои тоже особо не жалуем. Новая формация усиленно зарождается. К чему это в конечном итоге приведет? В Париже уже существуют целые городские районы, населенные арабами, выходцами из бывших североафриканских колоний, куда и прожженные таксисты, не говорящие поарабски, не поедут ни за какие коврижки. Там «советской власти» нет.

– Ты почему пьяный? – спрашиваю я раненного ножом в живот и весьма нетрезвого уроженца Самарканда, доставленного «Скорой» в нашу больницу.

– Да вот работа тяжелая, на стройке пашу, решил с друзьями расслабиться, – на довольно сносном русском языке объясняет пострадавший Ахмед.

– Ахмед, а ты правоверный мусульманин?

– Конечно! – выпячивает впалую грудь Ахмед. – Я – муслим!

– Так почему ты, муслим, пьешь, да еще в священный Рамадан? Харам же?

– Так в России можно пить, а дома нельзя! – хитро щурится самаркандец.

– Ты думаешь, что Аллах не знает, что ты тут вытворяешь? Бог же все видит.

– Ну, может, и нет.

– Какой ты наивный. А не лучше вовсе не пить?

– Хорошо, я не буду. Хлебом клянусь, больше никогда не прикоснусь к водке.

Через месяц этого же Ахмеда привезли в тяжеленном состоянии к нашим нейрохирургам, так как ему знатно проломили череп в пьяной драке таджики. Чтото вновь не поделили.

Забавно мне было наблюдать, как раздухарившаяся медсестра в приемном покое орала на очередного весьма нетрезвого уроженца Бухары. Тот, чудом держась за стенку, сильно покачиваясь, пытался на ломаном русском языке объяснить, что у него болит живот.

– Что ж вы все пьете и пьете! Когда только передохните все от нее! Сколько же в вас влезает! Тфу! Басурмане!

– Ик! Ик! Не ругайся, пожалста! Моя живот сильно болит. Ик! – поддерживая обмоченные штаны, как мог, объяснял узбек. – Доктора позови! Пожалста!

– Какого тебе доктора, пьянь! Два часа ночи!

– Позови! Я тебе много денег дам! Живот болит! Ик!

– Понаехали тут! Сидел бы у себя в Ташкенте! Чего сюдато претесь?!

– Я не Ташкенте живу, у Бухаре!

– Бухара, Ташкент, какая разница? Чего вам дома не сидится?

– Не кричи, я денег дам!

– Да у тебя денег не хватит, если все тебе обследование обсчитают! Ишь, понаехали!

Среднеазиатский человек даже в весьма изрядном подпитии редко бывает агрессивен. Потомки забитых баями дехкан еще на генетическом уровне помнят феодальный гнет и советский период, известный как «рашидовщина». Как правило, он гденибудь в уголочке тихонечко скрючится, пьяненький, и тихо взывает о помощи протяжнозатяжным постаныванием, чтобы привлечь к себе внимание окружающих.

В голове не укладывается, что какойнибудь узбек или таджик сможет твердыми шагами подойти к регистратуре, стукнуть налитым от кайла и лопаты кулаком по стойке и громко, во всеуслышание, потребовать: «Доктора мне! Живо!» Бурная у меня разыгралась фантазия? Кто его знает, что будет лет через двадцать?

А пока, взирая со стороны на «задушевный» диалог заклятой трезвенницы и любителя пригубить чего покрепче, я тонко подметил, что даже пятнадцать лет, проведенных в Петербурге, не вытравили из разгневанной медсестры тот южноукраинский говор, что характерен для жителей нижнего Приднепровья. И чем сильнее и настойчивей она вопила, тем больше жуткий акцент выпирал наружу.

Навскидку анализируя состав нашей больницы, с изумлением обнаружил, что всего около пяти процентов сотрудников могут с натяжкой претендовать на звание коренного петербуржца.

К примеру, из врачей только нашего среднестатистического отделения нет ни одного, кто бы родился и вырос в Ленинграде. Все мы разными правдами и неправдами попали в славный СанктПетербург. Среди медсестер две оказались из прилегающей Ленобласти, а остальные, увы, были мигрантками из российской глубинки и ближнего зарубежья. Всего одна сестрахозяйка, не имеющая медицинского образования, имеет глубокие корни в этом городе. В других отделениях схожая ситуация.

Воткрытую осуждать понаехавших отваживаются в основном представители среднего и младшего медперсонала, забыв, откуда сами тут возникли и из каких дыр повылазили. И среди врачей встречаются любители козырнуть своим дворянским происхождением, но делают это они обычно подругому, исподтишка, не глядя в лицо, поядовитее. Утонченноизощренно, я бы так сказал.

– Доктор, может, на вашем Дальнем Востоке и принято по несколько раз одни и те же исследования назначать, но в Питере это не приветствуется, – лилейным голоском, моргая длинными искусственными ресницами, выговаривает мне врач УЗИ с плохо скрываемым вологодским акцентом.

– Позвольте, но мне необходимо в динамике выяснить, остановился воспалительный процесс в желчном пузыре или прогрессирует.

– Наши доктора почемуто и без нашей помощи это видят. А вы отчегото на нас все перекладываете, – заметно окая, заявила мне коренная «петербурженка».

– Это вы у себя на Сахалине привыкли нахрапом брать, у нас тут, какникак, культурная столица, надо повежливей просить, а не хамить, – фыркнула врачкардиолог с режущим слух краснодарским мягким хэканьем.

– Позвольте, вопервых, я вам не хамил, но уже пятый час прошу проконсультировать больного, идущего на операцию. Это ваша обязанность. Вовторых, я не с Сахалина, а с Приамурья.

– Нет, вы именно хамите! Пятый раз одно и то же требовать! Уму непостижимо! Какой вы настырный!

– Но вы же не пришли сразу, как только получили приглашение!

– Я была сильно занята!

– А я видел, что вы маникюр на рабочем месте наводили! У вас вот и лак свежий!

– Не ваше дело, чем я занималась! Я, может быть, ноготь сломала изза вас!

– Разумеется, ваш ноготь дороже больного, которому предстоит оперативное лечение, тем не менее у него больное сердце.

– Ну, вы и сейчас будете отрицать, что вы не хам? Так с красивой женщиной разговаривать! Или у вас на Сахалине все так грубо разговаривают?

– Я вам еще раз объясняю – я с Приамурья!

– Да какая разница? Сахалин, Приамурье, Курилы! Глухомань! Фу!

Действительно, для большинства моих новых знакомых, даже довольно образованных людей, понятие Дальний Восток ассоциируется либо с Хабаровском, либо с Владивостоком, либо с Сахалином. Все! На этом их познания в географии родной страны решительно заканчиваются.

– А, ты в Приамурье жил. Ясно, это недалеко от Хабаровска.

– Да нет же! От нас до Хабаровска почти тысяча километров. Он гораздо ниже по течению реки Амур. Ниже! Длина Амура только больше четырех тысяч километров! Если быть точнее, то 4444 километра.

– У вас там привыкли расстояние по карте локтями мерить. Что для вас тысяча километров? Это же рядом!

Действительно, рядом. Благовещенск – гдето под Хабаровском, а КомсомольскнаАмуре недалеко от Владивостока. Звучит как: «Живу в Питере, недалеко от Москвы! Я родом из Пскова, что под СанктПетербургом!» Грустно! Элементарного не понимают! Такое чувство, что в школах Европейской части России географию из учебной программы средней школы вычеркнули! Даже вырубили топором!

Странно, но снобизм в большинстве случаев переполняет именно тех людей, кто уж никаким боком не входит в оговариваемую касту. Поживут в Питере, оботрутся, изучат маломальски город и давай щеголять новым званием: мы – истинные петербуржцы! Это, мол, вы понаехали тут!

Мама моя родом из поселка Ошта, что до войны входил в состав Ленинградской области. Сейчас он подчиняется Вологде. Именно там, в Оште, в 1941 году был остановлен враг. Линия обороны проходила ровно по территории дедушкиного дома. Он едва успел увезти семью и нехитрый скарб, когда через пару часов уже подошли финские войска.

Она закончила в свое время медицинский институт в Ленинграде. Ее оставляли работать на кафедре. Но, движимая романтически порывом, мама отправилась добровольно на Дальний Восток. Тогда, в начале 1960х годов, это было вполне приемлемым. Молодые люди ехали в неизведанное. У них была цель: сделать мир лучше. Желали сотворить городсад в отдельно взятом отдаленном регионе. Мечта не осуществилась. С развалом Советского Союза Дальний Восток с его жителями и проблемами отошел на последнее место. Сейчас его по кусочкам разворовывает всяк кому не лень. А мама доживает свой век на пенсии в богом забытой Амурской области.

К слову сказать, все мои родственники по маме – настоящие коренные жители СевероЗапада. Они – вепсы, малочисленный и почти забытый ныне народ, который когдато широко населял эти заросшие лесом места еще до прихода славян. Наряду с карелами, чудью, ижорой и прочими финноугорскими племенами вепсы дружно проживали со всеми народами. В настоящее время их насчитывается чуть меньше четырех тысяч человек, но вепсы сохранили свой язык и культуру.

Не исключено, что когдато и вепсы проживали на территории СанктПетербурга задолго до прихода Петра Первого. Письменность у них появилась только после революции. Поэтому мы имеем пока только косвенные признаки их проживания в здешних местах. Спроси кого из местных жителей про вепсов: кто такие? Лишь каждый десятый из опрошенных граждан, потирая лоб, с третьей попытки произнесет:

– А, вепсы? Чтото про таких когдато слыхал. Это народ такой, вроде в Швеции живет, может, и в Финляндии. Затрудняюсь точно ответить. Похоже, малочисленны они. У нас они разве есть? Есть? Проживают! Вот здорово!

Проработав пять лет, стал, можно сказать, своим. Сейчас про меня почти не говорят, что приехал, мол, тут такойсякой деятель. Примелькался, видно, или надоело мне кости перемывать. За это время другие понаехали. На них переключились.

Кстати, по роду деятельности доводилось мне общаться и с представителями тех семей, которых по праву можно назвать коренными петербуржцами. Одна семья, представьте себе, живет в доме дореволюционной постройки на канале Грибоедова в четырехкомнатной квартире, которую дедушка нынешней хозяйки купил аж в 1913 году еще в императорском Петербурге. Представляете, почти сто лет его потомки безвылазно живут там!

В 1918 году восставшие массы значительно уплотнили всех квартировладельцев. Подселили к ним сознательных революционных матросиков и их пролетарские семьи. Сотворили, как сейчас принято говорить, коммуналки. Сгинули подселенные представители восставших масс во времени, а Семья осталась. И квартира, дедушкой при царебатюшке купленная, сохранилась. Все смутные времена потомки пережили, и революционные вихри, и голод блокады, и лихие девяностые, живут всем назло! И дай Бог им еще столько прожить!

Другая семья, хорошо знакомая мне, как раз из восставших масс. Их дедушка с бабушкой в незабываемом 1918 году подселились в дом 1900 года постройки на 4й Советской улице, бывшей тогда 4й Рождественской, уплотнив прошлую домовладелицу.

Мама моей знакомой родилась в год заселения и всю жизнь прожила в этой квартире. Много интересного рассказала старушка. Великолепная память: всех соседей помнит, включая и домовладелицу, – кто жил, кто помер, кто женился, кто развелся. Соседи, включая и саму первую хозяйку квартиры, потихоньку умерли. Остались они одни. Живут в ней уж лет сорок, теперь только своей семьей. Таких историй предостаточно!

Правда, очутились они в той квартире, когда город назывался уже Петроградом, но я называю их петербуржцами. И те на канале Грибоедова, и эти на 4й Советской улице сумели и сохранить, и потомкам своим передать дух Старого Петербурга. Он витает в их стенах. Когда находишься там, ощущаешь каждой клеточкой своего тела прикосновение Той седой эпохи. Она смотрит на тебя со старой изящной лепнины, покрывшей по периметру высокий потолок, веет теплом обожженных пламенем кирпичей из столетнего камина, напоминает о себе почтенным поскрипыванием векового дивана, чарует приглушенным басом старинных напольных часов, отбивающим каждую четверть часа.

Время тут замерло навсегда, остановив свой бег в начале прошлого века. Добротные крепкие стены излучают такую мощную ауру, что постепенно начинаешь забывать, в какой час ты живешь. Кажется, только выглянь в распахнутое старинное окно, и там, внизу, по булыжной мостовой не спеша прогуливаются целомудренные дамы в модных для начала ХХ века шляпках, а степенные мужчины в котелках, с накрахмаленными воротничками улыбаются им, подкручивая напомаженные усы. На углу бойкая румяная баба в красном платке с лотка продает горячие бублики, а босоногий конопатый мальчишка в большом кепи бежит и предлагает обывателю «Петербургский листокъ». Так и хочется вылезти по пояс из окна и гаркнуть на всю улицу: «Извозчик!»

Главное, что за все время нашего знакомства эти славные люди ни разу меня не упрекнули и не бросили в спину: «Понаехали тут!»

Глава 3 О дне первом. Продолжение

Так мило начавшись, день продолжал свой бег. Опробовав меня в деле, заведующий коротко определил – годен – и поздравил с вливанием в ряды. Трогательная сцена произошла буднично, без особых излишеств.

– Дмитрий Андреевич, вижу, руки у вас на месте, голова, надеюсь, тоже не подкачает. А остальное приложится. Разрешаю вам выполнение самостоятельных операций.

– Павел Яковлевич, разве мой диплом и стаж работы не учитываются?

– Коллега, – сощурился Трехлеб, – здесь я решаю, кому можно самостоятельно оперировать, кому – нет. Вам – можно! – не терпящим возражения тоном закончил заведующий. – Пока ступайте с Мишей в приемный покой, он введет вас в курс дела.

– Дмитрий Андреевич, вы что, с ума сошли? Спорить с заведующим? – почемуто шепотом спросил ординатор, пока мы спускались на первый этаж в приемник. В его голосе затаилась самая настоящая тревога.

– И не думал даже. Просто я устроился оперирующим хирургом, имею за плечами приличный опыт работы. А что это за барские замашки такие: «Вам разрешаю!» Что, имеются доктора, которым противопоказаны самостоятельные операции?

– Разумеется! – криво усмехнулся Михаил. – Почти всем. Из 20 хирургов на отделении, наверное, только четверо удостоены такой чести. Вы пятый.

– Как такое возможно?

– Да очень просто! Только избранным хирургам дозволено выполнять большие ответственные операции. Думаю, через пару месяцев, может быть, и гораздо раньше, как только окончательно войдете в курс дела, вы сами все поймете. А там и станете дежурить в качестве ответственного хирурга. Ответственным хирургом назначают из тех врачей, кому разрешено оперировать от имени заведующего.

– Здорово! Такая честь! А если, к слову, ответственный хирург будет занят на операции, а тут еще когонибудь привозят, и его не обходимо сию секунду спасать на операционном столе, то как тогда поступать?

– Тогда ответственный сам назначает, кто вместо него должен оперировать. Но тогда, простите за каламбур, ответственный будет ответственным, но уже за того, кого назначил.

– Как у вас все сурово!

– А то! В нашей больнице заведующие отделениями наделены большой властью.

– Лихо!

– Ну, подругому никак. Сами потом поймете.

– Получается, я, сам того не ожидая, вошел в пятерку лидеров?

– Как видите, получается так. Павел Яковлевич очень хорошо разбирается в людях, и ему порой хватает одного взгляда, чтобы понять, кто перед ним.

Мне льстило, чего греха таить, что я сразу угодил в элиту. Но гдето в подсознании сохранялось не до конца объяснимая настороженность. Ладно, поживем – увидим, чего сейчас гадать на кофейной гуще.

Выразив свое доверие по поводу оперативной деятельности, Трехлеб в первый же день отправил меня на самое дно иерархии врачебнохирургической бригады. Он ниспослал меня работать хирургом приемного покоя. Мотивация такого маневра означала только одно: меня на самом деле готовили к вступлению в должность ответственного по хирургической бригаде. Для этого необходимо пройти все служебные ступеньки снизу вверх.

В хирургической бригаде пять человек. Двое пашут в приемнике, один по шоку, один на отделении, один – старший группы. Все члены бригады на сутки подчинены ему. Он решает все создавшиеся производственные вопросы и разруливает экстраординарные состояния, возникающие в больнице. В бригаде введена железная воинская дисциплина. Все приказы старшего смены выполняются безоговорочно. Коллектив устоялся. В Питере устроиться хирургом в стационар практически невозможно. Каждый доктор очень дорожит своим местом.

Самая нелюбимая должность – врач приемного покоя. Как его называют здесь на медицинском сленге – приемник. Задача хирургаприемника проста и незатейлива: принимать всех пациентов, кто доставлен «Скорой», и тех, которые сами обратились за помощью. Таких тут величают «самотек». Среднее количество обращений за смену порядка 50–60 человек. Больные идут когда как. То пусто, то густо. И один из врачей должен постоянно находиться на рабочем месте. Сутки!

Правило это, естественно, никто не соблюдает. Но в будние дни, когда все начальство в больнице с 900 и до 17–00, дежурный хирург всегда торчит в приемнике. В те моменты, когда в операционной аврал, происходит взаимозаменяемость. Поэтому все члены хирургической бригады обязаны досконально знать работу друг друга.

Приемный покой размещен на первом этаже. В него входят регистратура, лаборатория, кабинеты узких специалистов, комнаты для диагностической аппаратуры, включая компьютерный томограф, отделение общей реанимации, перевязочные, гипсовая и отделение переливания крови.

На любого пациента, даже на пьяного бомжа, зашедшего спросить, почему у него трясутся руки, когда он бросает пить любимую «настойку боярышника», как только он пересек входную дверь и попал в приемник, обязаны завести историю болезни. Туда вносятся записи специалистов, анализов и результаты диагностических мероприятий (рентгена, УЗИ и прочего).

Если пациент не госпитализируется, то история в тот же день закрывается. Врач, принявший его, пишет выписной эпикриз и справку с результатами обследования и рекомендациями. Если пациента госпитализируют в стационар, то делаются назначения, и через два часа хирург обязан подняться в отделение, осмотреть его, сделать надлежащую запись, после чего тот переходит под юрисдикцию врача, дежурящего в отделении. Лечащий врач назначается заведующим отделения к поступившему только на следующий день, если это выходные, то только после них. До этого момента его теоретически курирует врачдежурант.

Естественно, такая система порождает массу неудобств. Хирург, принявший пациента, передает его дежуранту на отделении. Если выясняется, что больной в экстренном оперативном лечении не нуждается, то к нему теряют всякий интерес и забывают до лучших времен. А они наступают тогда, когда у него официально появляется настоящий лечащий врач.

Лежит такой бедняга на отделении и остается предоставленным самому себе. Хорошо, если попадутся добросовестные медицинские сестры и безукоризненно исполнят все назначения. А если нет? Чего греха таить, имеются и такие сотрудники, которые работают спустя рукава.

Львиную долю рабочего времени хирурга городского стационара съедает бумажная рутина. За последние годы ушлые люди стали чаще подавать на медиков в суд. Нам приходится защищаться буквально ото всего. Все, что касается осмотра, назначений и дальнейшего наблюдения, тщательно фиксируется в специальную медицинскую документацию. Причем ежедневно, а в особых случаях – ежечасно.

Сразу на память приходит мультфильм про Чипполино. В нем местный злодей – принц Лимон заявил: «Вы стали больше дышать! Надо ввести налог на воздух!» Так и у нас: появилась свободная минута надо добавить писанины!

Диагноз и показания к операции мы обязаны установить в кратчайшие сроки, желательно на уровне приемного покоя. При попадании пациентов в отделение в ночное время или в выходные дни шансы «пропустить» осложнения заболевания увеличиваются. Дежурный врач в отделении один, больных может быть 70–80 человек. Срабатывает обыкновенный человеческий фактор. Чтоб минимизировать разного рода неприятные ситуации, тот врач, который госпитализировал пациента на койку, убедившись, что с ним все в порядке, передает его врачу отделения. В принципе, если неукоснительно следовать этим правилам, ЧП можно избежать.

Все эти тонкости в довольно сжатой форме поведал мне Миша, представляя приемный покой. В кабинете хирурга находился самый молодой член нашей бригады Витя Бабушкин. Он только завершил ординатуру, неделю назад сдал экзамены. Ему был положен месячный отпуск, но из любви к искусству он продолжил трудиться. В приемник, как правило, посылали одного молодого хирурга и второго опытного, чтоб зрелый доктор на практике предавал свои знания юному коллеге.

– Дмитрий Андреевич, гляньте, неясный больной, – попросил Витя после того, как мы были представлены друг другу Михаилом.

– С удовольствием! В двух словах суть проблемы?

– Мужчина 32 двух лет, нигде не работает. В течение месяца злоупотреблял алкоголем. Решил остановиться. Два дня не пьет, но начал икать.

– Да, доктор, вот уже два дня без перерыва икаю, – жалобно подтвердил похожий на ощипанного тойтерьера хлипкий мужичонка с наметившейся на носу багровой ринофимой. – Ик! Ик! Ик!

– А что пил?

– Знамо что, водку!

– Много?

– Кто ж ее считал? – растянул «тойтерьер» в улыбке сухие губы, обнажая щербатые прокуренные зубы. – Немеряно!

– Витя, а почему его к нам направили с икотой?

– Дмитрий Андреевич, так его уже все специалисты осмотрели. Никто ничего своего не нашел.

– Знакомая картина, – вздохнул я. – Если ничего не ясно, направь к хирургу, он все знает. Ладно, разберемся.

– Только я на операцию не согласен! Сразу заявляю! – заскулил обладатель шишковатого носа.

– Так никто вас и не собирается оперировать… Пока, – выдержав паузу, многозначительно добавил я.

– Доктор, ик! Ик! Ик! Давайте без операции, – захныкал алкоголик.

– Ну что? Какие мысли? – незаметно для больного спросил Витя.

– Надо подумать.

– Может, это неизвестная науке болезнь? – подал голос интерн Миша, со стороны наблюдавший за нами.

– Болезнь известная – алкоголизм, – отрезал я. – А икота – это осложнение.

– Ну, сделайте же чтонибудь, ик! Ик! Ик! Ик! – пытаясь сдержать икоту, заканючил несчастный. – Не могу больше!

– А ты почему пить бросил? – неожиданно пришла мне в голову интересная мысль. – Месяцами за воротник закладывал. Раньше по сколько дней, самое большее, пил?

– Дык я все время пью. Изредка, ик, бывали, правда, ик, небольшие перерывчики, дня по три, ик!

– И чувствовал себя нормально?

– Да! Мне плохо, когда не выпью, ох как плохо становится, ик, хоть в петлю лезь, ик!

– А почему вдруг решил пить бросить? Одумался, захотел новую жизнь начать?

– Да ничего я не решал! Ик! Кому такая жизнь нужна? Ик! Как трезвым становлюсь, всякие мысли дурные в голову лезут! Ик! Вот икать начал и пить перестал. Не лезет.

– Так, значит, всетаки икать вначале начал, а потом пить прекратил? – осененный неожиданным открытием, произнес я.

– Ну, да, – смущенно сознался человек с ринофимой.

– Ребята, давайте его на гастроскопию! – скомандовал я.

– А чево енто?

– Желудок твой смотреть будем изнутри специальным аппаратом. Согласен на исследование?

– Че ж не согласен, если не оперировать.

Фиброгастроскопия выявила у него эзофагит, гастрит и диафрагмальную грыжу.

– Допился, ты, парень, – объяснил я мужичку после ФГДС. – У тебя сильное воспаление желудка и пищевода. Помимо этого растянулось отверстие в диафрагме, через которое пищевод проходит в брюшную полость.

– Чего проходит? Куда проходит? Ик! Пищвод? Ик!

– Пищевод! – по слогам повторил я. – Хотя вряд ли поймешь куда.

– А чего тут не понять? Пить надо бросать, верно? Икикик!

– Да. Отправим на хирургическое отделение.

– Дмитрий Андреевич, я чтото не понял, что у него за болезнь? – удивился Витя. – Зачем его на хирургию направлять?

– Все очень просто. У этого субъекта на фоне хронических возлияний разыгралось мощное воспаление пищевода и желудка. Думаю, он довольно часто рыгал, но либо об этом факте не помнит, либо не хочет нам сообщать. Итог: пищеводное отверстие диафрагмы расширилось, через него вылез и стал пролабировать в плевральную полость желудок, и, как следствие, произошло раздражение нервных окончаний, приведших к неконтролируемым сокращениям грудобрюшной преграды, то бишь икоте!

– Гениально! – восхищенно посмотрел на меня Миша. – Я, правда, мало что понял, но все равно здорово! И что теперь?

– Ничего, назначим ему спазмолитики, противорвотное, противоязвенное, успокаивающее, думаю, икота и пройдет.

– А если нет?

– Если не пройдет, попросим анестезиологов дать наркоз и расслабить диафрагму, после этого уж точно все восстановится. Или уж крайний вариант – оперировать грыжу. Хотя нежелательно.

– Почему? – заинтересовался Витя. – А сразу нельзя? Или вы не делаете таких операций?

– Операции по устранению диафрагмальной грыжи я выполняю, но послеоперационный период у таких пациентов всегда протекает тяжело. Да и не такая уж она и большая, чтобы ее оперировать. Ему надо бросить пить, вылечить гастрит, с такими грыжами люди живут долго и счастливо. Многие даже не замечают у себя ее наличие.

До таких крайностей дело не дошло. На второй день консервативного лечения пациент перестал икать и потихоньку смылся из отделения. Дальнейшая судьба его нам неизвестна.

Как только мы отправили «тойтерьера» на отделения, шумная группа таджиков внесла в кабинет умирающего, по их мнению, соплеменника.

– Доктор, доктор! Помоги! Сухроб умирает! – истошно завопил, обращаясь ко мне, высокий немолодой таджик в линялом засаленном сером пиджаке, покрытый густой трехдневной щетиной, с проседью и горящими запавшими глазами на изможденном лице.

– Кладите сюда! – указал я на кушетку. – Что с ним случилось?

– Живот у него очень сильно болит. Доктор, помоги! Мы тебя отблагодарим!

– Сколько живот болит?

– Не понимаю, доктор! Помоги! – как заведенный голосил человек в сером пиджаке.

Сухробом оказался молодой, лет 23–24, таджик в ядовитожелтой футболке с упитанным лицом и румяными щечками. Его скрюченное в позе эмбриона тело бережно опустили на замызганную кушетку четверо расстроенных восточных людей.

– Похоже «симптом хлопкороба», – шепнул мне Витя Бабушкин.

– Чего? – не понял я. – Что это еще такое?

– Дмитрий Андреевич, вы у нас недавно. Говорят, с Дальнего Востока переехали, там до ваших мест еще гастарбайтеры из Средней Азии не добрались? – поинтересовался молодой хирург.

– Не встречал. А к чему ты клонишь?

– К тому, что мы с этими персонажами каждый день дело имеем. На каждом дежурстве пачками привозят, и все как один такие скрюченные. Чуть кольнет у них где, слегка заболит, тут же летят в больницу – спасите, помогите! Мы их по полной программе обследуем и, как правило, ничего не находим. Они тут же разгибаются и идут из больницы. Мы этот феномен назвали – «симптом хлопкоробов».

– А почему «хлопкоробов»?

– Потому что в Советском Союзе именно Узбекистан и Таджикистан в основном занимались выращиванием хлопка. Сейчас они хлопок не хотят выращивать, проще сюда приехать улицы подметать и кирпичи таскать. Хлопкоробы – выходцы из производящих хлопок республик Средней Азии, – доходчиво разъяснил Бабушкин.

– Да, припоминаю, кажется, он у них на гербе хлопок изображен. Тебя как звать? – спросил я у старшего таджика.

– Сафар меня звать. Брат, помоги.

– Сафар, я вам помогу! Все будет хорошо, только скажи мне, Сафар, ты знаешь, кто такая Мамлакат Наханова?

– Сафар не знаешь никакой Мамлакат! Доктор, Сухробу очень плохо. Помоги, как брата прошу!

Я склонился над «умирающим» Сухробом. Его пухлая физиономия выражала высшую степень отчаяния. Он скрипел белоснежными зубами и картинно стонал, держась за живот. Четверо земляков стояли рядом и, затаив дыхание, с тревогой наблюдали за моими действиями.

– Сухроб, ляг ровно! Открой рот! Покажи живот! Повернись на бок, на другой! – командовал я. Сафар торопливо переводил, не спуская с меня настороженных глаз, помогая больному.

– Ну что, доктор, жить будет? – с волнением справился Сафар.

– Жить будет, рожать – вряд ли! – энергично изрек я. Но таджики не оценили по достоинству мой тонкий юмор и продолжали со страхом взирать на меня.

– Доктор, скажи, это опасно?

– Когда живот у него заболел? – повторил я свой вопрос.

– Он говорит, может час, может два назад, – перевел ответ Сафар.

– На что похоже, Дмитрий Андреевич? – улыбаясь, поинтересовался Витя.

– На симуляцию. Живот абсолютно мягкий. Он когда на бок переворачивается, отвлекается, я осматриваю, и можно свободно до позвоночника достать. Не понимаю, зачем ему это надо?

– Чего надо? – переспросил Бабушкин.

– Симулировать зачем?

– Да кто его знает? Восток, как говорится, дело тонкое. А про какую вы у них там Малакат спрашивали?

– Не Малакат, а Мамлакат! – поправил я. – В 1935 году одиннадцатилетняя таджикская девочка Мамлакат Наханова была первой из детей Советского Союза награждена орденом Ленина, высшей наградой страны. Она одна за смену собрала 102 килограмма хлопка при норме для взрослого человека 13. Она была национальной героиней не только родного Таджикистана, но и всего СССР. Ее лично принимал в Кремле товарищ Сталин, а орден вручал Калинин.

– Как ей это удалось?

– Она наловчилась собирать хлопок двумя руками.

– Во дает! А почему именно 102 килограмма, а не 100 или 110?

– Как раз в 1935 году Алексей Стаханов – шахтер из Донбасса – нарубил за смену 102 тонны угля при норме 7, превзойдя ее в 14 раз. С того момента началось зарождаться стахановское движение. Не обошло оно стороной и солнечный Таджикистан.

– Дмитрий Андреевич, откуда у вас такие познания? – искренне изумился Витя.

– Дело в том, мой юный друг, что я в свое время учился в советской школе. Носил и октябрятскую звездочку, и пионерский галстук, даже вступил в комсомол. Мы в лицо знали своих героев. Ладно, лирики достаточно, надо парнишку «прокрутить», сделать рентген, УЗИ, анализы, затем решим, что с ним делать, но навскидку катастрофы в животе не зрю. Где тут санитары?

– Их тут отродясь не водилось, – уныло заметил интерн Миша.

– А кто тогда больных по кабинетам развозит, анализы берет, вызывает специалистов на консультацию? Медсестра какаянибудь хоть существует?

– Наличествует, но она одна во всех лицах. Берет анализы, готовит и подает больных в операционную, развозит пациентов по диагностическим кабинетам и прочее. Вы обратили внимание, что все стены в больнице обиты деревянными досками на уровне каталок? Как думаете, для чего?

– Ну, наверное, чтоб больным было удобно поворачиваться?

– Нет, не угадали! Чтоб ручками не повредить стены: их только покрасили свежей краской и сразу прибили эти защитные поручни. В нашей больнице все двуручные каталки катит один человек, может не справиться с управлением, не вписаться в поворот, ручками покарябать стенку.

Словно в подвержднение правоты его слов мимо, лихо лавируя между больными, пронесся субтильный медбрат с каталкой наперевес. Он явно спешил, толкая перед собой колесные носилки. Лежавший сверху довольно бледного вида пациент громко постанывал, усиливая звук всякий раз, когда тщедушный «водитель» не справлялся с управлением и натыкался на обитую широкими досками стену.

– Ой, ой! Осторожней! Прошу вас! – умолял горемыка.

– Куда уж больше! – отзывался медбрат. – Думаете, мне удобно вас одному везти?

– Так попросите, чтоб ктонибудь помог! Так же нельзя! Вы меня всего растрясете! Ой!

– Где ж их взять? – скривился медбрат, в очередной раз напоровшись на стену.

– Вот, что я говорил! – развел руками Миша. – Это медбрат от терапевтов на гастроскопию больного повез. Торопится, у него еще двое на очереди. А он – один.

– Так куда ж санитары делись? У нас и медсестра и санитары были, все как положено.

– Дмитрий Андреевич, я вас умоляю, ну кто ж в Питере за такие гроши пойдет в приемник убиваться? Тут и так почти одни студентыстаршекурсники подрабатывают. И те, если что не понравится, увольняются. Текучесть кадров просто колоссальная.

– Ловко, где вообще наша замечательная медсестра? Я уже полчаса в приемнике нахожусь и пока ее не наблюдаю.

– Так наша Анна в шоковой операционной тяжелым больным занимается. Шок же недавно привезли!

– В чем функция Анны в операционной?

– Самая, пожалуй, важная на начальном этапе. Надо больного раздеть в предоперационной, переписать все вещи, уложить в пластиковый мешок, завести историю болезни, передать телефонограмму в милицию, много еще всего. Ее может долго не быть.

– Так, а как с больным поступать?

– Ну, сами сейчас возьмем у него анализы, отвезем на рентген, на УЗИ. Вон родственники помогут.

– Ага! – согласно закивали таджики.

– Все сами? – поразился я.

– Ну да! – подтвердил Виктор. – Приходится выполнять и санитарские и медсестринские обязанности. Но вы не переживайте, мы без вас с Мишей все сделаем. Вон, кажется, еще одного везут. Тоже, похоже, таджик.

Очередной больной, доставленный «Скорой» в сопровождении многочисленных земляков, на проверку оказался узбеком. Но стонал и перекашивал лицо так, что предыдущий таджик отвлекся от самосозерцания и, вытянув шею, потрясенно осмотрел на собрата по напасти.

– Брат, помоги! Доктор, Фируз умирает, – услыхал я знакомые как под копирку слова.

– Обязательно поможем! – подтвердил я, сурово сдвигая к переносице брови. – Спасем твоего Фируза! Тебя как звать? – спросил я невысокого тучного узбека со стандартной поблескивавшей инеем трехдневной щетиной, в черной нейлоновой рубашке, но почемуто с зелеными пуговицами.

– Я – Якуб, доктор! Спаси Фируза!

– Ну, мы оставляем вам пациента? – бестактно встрял в диалог врач «Скорой помощи».

– Где сопроводительный талон?

– Вот! – протянул «скорик» исписанный мелким почерком стандартный бланк.

– Коллега, что вы тут за ерунду написали? – возмутился я.

– Где? Что такое?

– Вот! Что это за диагноз – «острый живот»?

– Обычный хирургический диагноз, – пожал плечами работник «неотложки» – Что вам не нравится?

– Дмитрий Андреевич, не кипятитесь, – вмешался подошедший Витя. – Тут так принято, «скорики» пишут «острый живот», им можно. Мы уже либо конкретизируем, либо снимаем диагноз.

– Безобразие! – кипятился я. – На Дальнем Востоке сколько с этим воевал, и в Питере то же самое.

– Больше 80 процентов тех пациентов, которых доставляет «Скорая помощь», мы отправляем домой. Нам, разумеется, такой диагноз непозволителен, но им разрешается. Они везут всех подряд, боятся пропустить острую хирургическую патологию, поэтому так и пишут. Они же не хирурги.

– Ну, и зачем нам тогда врачи на «Скорой»? В Америке вон парамедики работают. Чего шесть лет штаны протирать?

– Отчего же, есть и такие врачи, что и правильные порой диагнозы пишут. У нас, к примеру, в больнице принято, что если «Скорая» сразу написала острый аппендицит или желчекаменная болезнь, то мы их даже не смотрим.

– А кто же их диагностирует?

– Первая хирургия, они же – лапароскописты. В Питере почти все аппендициты и холециститы оперируются лапароскопически. Помоемому, они уже только за сегодня четыре аппендицита прооперировали и два холецистита.

– Здорово! Вот что значит век новых технологий! Мы, значит, без работы сидим.

– Нет, мы без нее не останемся, все алкоголики и гастрики – наши. Плохо, что аппендициты к нам редко попадают. Учится не получается.

– А, ты в этом смысле.

– Конечно, тут лет десять можно проработать и ни разу самому никого не прооперировать. Заведующий точно нам никого не даст. Раньше по экстренке давали хоть аппендициты. Сейчас и того нет. Вот приходится на крючках «висеть», каталки таскать и анализы разносить, – печально завершил Виктор.

– И что, совсем аппендицитов нет?

– Бывают, но очень мало. Если под маской «острого живота» неопытный врач привезет больного, тогда мы оперируем уже традиционным способом.

– Странно, а первой хирургии нельзя передать, раз у них все уже отработано?

– Нет! Так принято!

– Доктор, нас смотреть будешь? Фирузу совсем плохо, – робко напомнил о себе Якуб.

– Да, дорогой! Иду смотреть! Пусть ляжет на кушетку и освободит живот!

Осмотр Фируза показал, что и у него положительный симптом «хлопкороба». Проще говоря, очередной симулянт. Но положено обследовать. Назначил весь комплекс и отправил по этапу во главе с Мишей.

Надо сказать, что все иностранцы совершенно бесплатно у нас обследуются и оперируются, если необходимо, даже при отсутствии полиса.

Больше того, если они пережили операцию, то еще три дня могут лечиться бесплатно, только нужно оформить соответствующие бумаги и подписать их у главного врача. Далее положено заключать с ними договор, и они обязаны оплачивать дальнейшее свое пребывание. Надо заметить, в приличную копеечку влетает. Но мы – гуманная нация, и если у гастарбайтера нет денег, то он лечится до полного излечения бесплатно.

Мои знакомые, например, в Ташкенте в том же году загремели в их больницу с аппендицитом. «Добрые» узбекские эскулапы вытянули у них в общей сложности 15 тысяч долларов. Потому что они русские. По закону гостеприимства, надо полагать.

Другой мой знакомый ездил по делам в Израиль. И там, в Земле обетованной, воспалился у него червеобразный отросток. Участливые хирурги, кстати, наши бывшие соотечественники, обследовали его всего за 500 долларов. Вынесли верный диагноз одного из сложных видов аппендицитов – ретроперитонеального – и… предложили за 25 000 у. е. расстаться с рудиментом толстой кишки. Знакомый созвонился со мной, купил за 200 у. е. билет до Питера и, превозмогая боль, сел в самолет. Вскоре он оказался на нашем операционном столе, где мы ему совершенно бесплатно выполнили аппендектомию. Жизнь спасена, осложнений не последовало.

После Фируза доставили Раджаба в сопровождении Парвиза. Он нагонял тоску на окружающих нечеловеческим стоном и до крови кусал мясистые губы. По итогу и Сухроб, и Фируз, и Раджаб, и доставленный под утро Абдулло были обследованы согласно медикоэкономичесим стандартам, принятым в нашей стране, и благополучно отпущены в к месту проживания.

По мере завершения диагностического поиска «тяжелобольные» поправлялись прямо на глазах. И после слов «Ничего страшного у вас мы не нашли, в оперативном лечении не нуждаетесь» плечи у страдальцев выпрямлялись, и они смущенно покидали помещение, забыв о своей благодарности. Один только Сафар, который сопровождал Сухроба, пытался всучить мне мятые, пахнущие семечками двести рублей.

Когда я вернул ему деньги, глаза его прояснились и он торжественно произнес:

– Спасибо, доктор. А Мамлакат Наханову я знаю! Я, как и ты, тоже был пионером, и наша дружина носила ее имя. После развала Союза ее имя не принято вспоминать. Молодые парни уже не знают, кто она такая.

– Главное, чтоб ты не забыл, Сафар!

Еще доставляли больных с острым панкреатитом, прободной язвой, желудочным кровотечением. Мне удалось ночью самостоятельно, в паре с Мишей, прооперировать больного с перфоративной язвой желудка.

Были еще какието операции. Ночью тоже принимали какихто больных, но в памяти они не задержались. Рутина. Чтото еще оперировали. К утру к концу дежурства оказалось, что мы приняли 35 человек по приемнику. Десять положили на отделение, пятерых прооперировали. Ноги гудели, голова плохо соображала.

– Ну как, Дмитрий Андреевич, первое дежурство? – спросил утром заведующий после того, как мы передали дежурство третей хирургии.

– Да бывало и похуже! – наигранно бойко отрапортовал я.

– Ну и славно! Только учтите: сегодня понедельник, дежурство заурядное. Самое тяжелое бывает по пятницам.

– О как! А я как раз в пятницу и дежурю.

– Пятница – развратница! Так шутят у нас молодые доктора. Рассказать, почему?

– Не надо! Рассчитываю сам изнутри познать, – самоуверенно произнес я. – Чем это так пятничное дежурство от остальных отличается?

И вы знаете – познал.

Глава 4 Пятница – развратница

После первого дежурства приходил в себя почти сутки. Когда работал в областной больнице на Дальнем Востоке, тоже приходилось не спать по ночам и по многу часов стоять у операционного стола, выполняя сложные вмешательства. Приходилось вылетать по санитарному заданию и в отдаленные районы области. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, с чем мне пришлось столкнуться в Питере.

Вопервых, полное отсутствие младшего медперсонала и минимум среднего довольно ощутимо увеличивало и так не маленькую нагрузку, так как приходится выполнять их работу самому.

Вовторых, чрезмерно завышенный, как мне показалось, поток больных, где добрая половина абсолютно не по показаниям направлялась к хирургу врачами поликлиники и «Скорой помощи». А по существующему в больнице положению к какому специалисту больной направлен, тот и обследует его до победного конца. Привезли, к примеру, пациента с диагнозом желудочнокишечное кровотечение, у него оказалось носовое, его надо бы сразу лорврачу отдать, но ты его должен обследовать, доказать, что не из желудка кровотечение происходит, и только потом передавать.

Втретьих, очень много нудной и, на мой взгляд, ненужной писанины. На каждого больного заводится история болезни, которая оформляется по всем правилам. Как известно, больше половины рабочего времени у врача приходится на написание бумаг, а при таких условиях бумажная работа увеличивается. Многие врачи, не успев расправиться с историей болезни по дежурству, вынуждены задерживаться и завершать начатые записи. На Дальнем Востоке, к примеру, история заводилась только на больного, которого уже госпитализировали в стационар.

Потом появятся и вчетвертых, и впятых, и вшестых. Это те три основные неудобные моменты, которые отложились в памяти от самого первого дежурства.

Хорошо отдохнув и помня о своих ошибках, я прибыл на дежурство в пятницу без опоздания и с прекрасным расположением духа вошел в больницу. Предъявив пропуск, беспрепятственно миновал вахту и, напевая какойто веселый мотивчик, поднялся к нам на отделение.

– Дмитрий Андреевич, быстро переодевайтесь и бегом в операционную, – вместо приветствия, как всегда, коротко бросил заведующий.

– А что стряслось?

– Ножевое ранение в живот, пять минут назад доставили по «Скорой». Уже подали в операционную по шоку. Там, похоже, внутрибрюшное кровотечение.

– Так, где шоковый хирург? Я же сегодня по приемнику?

– Идите в операционную, вам говорю! – несколько повысил голос Трехлеб. – Шоковый хирург сегодня будет с пяти часов вечера.

«Чудно все както, – думал я, спускаясь в операционную. – Почему шоковый хирург с 17–00, когда шоки в любой момент могут привезти?»

– Доброе утро, коллега! – весьма бодро, несмотря на изматывающее ночное дежурство, встретил меня Петр Долгих, хирург третьего отделения. Он нес дежурство по шоку в рядах предыдущей бригады. – Вот вручаю судьбу этого пострадавшего в ваши надежные руки. Его подкинули к нам, когда еще девяти не было, формально мы им должны заниматься. Но вы же понимаете: уже девять, смена закончилась. Вы – здесь, вам и карты в руки. Группу крови я ему определил, занесу в отделение переливания на подтверждение.

– Сами понесете?

– Разумеется сам, а что?

– Сестры разве не могут отнести?

– Что вы! Сестры у нас на вес золота, мы их бережем! – весело сообщил Долгих. – Сами носим, ножками, ножками и на первый этаж.

– Там что произошло? – поинтересовался я, надевая колпачок и фартук, висевшие в предоперационной, кивнув в сторону операционной.

– Трудно сказать. Он пьян как сапожник, кровь на этанол мы тоже взяли. Похоже, очень широким ножом ударили: из раны на животе внутренние органы выпали.

– Так надо оперировать! Немедленно! Вы вызвали анестезиологов?

– Вызвал, но и у них пересменка. Там номера отделений возле телефона, продублируйте еще раз. Я вам не нужен?

– Нет, спасибо! Хотя, знаете, у меня есть один вопрос. Вы не в курсе, почему Трехлеб сообщил, что шоковый хирург начнет работать только с 17–00? Отчего так произошло?

– Хаха! – развеселился Петр. – Да оттого, что тут самый что ни на есть бардак! Обыкновенный российский бардак и беспредел! Нам, видите ли, переработку часов не оплачивают, только голую ставку. У кого больше получается, старшая медсестра, когда табель составляет, уменьшает часы в дежурствах, проставляя их с пяти вечера. И все равно бывает, что перерабатываем. В общем, получается, что работаем бесплатно, за идею!

– Простите, чтото я не очень вас понял – как так?

– Да тут никто ничего понять не может. Заведующий составляет график дежурств на ближайший месяц. Все, что превышает норму часов, урезается. У вас, если дежурства превысят норму часов, то тоже с пяти проставят. Похоже, у хирурга, который сегодня по шоку дежурит, случился перебор в часах.

– Получается, что мы вчетвером будем за пятерых отдуваться?

– Втроем, дорогой коллега, а то и вдвоем.

– Не понял?

– Чего тут неясного? Днем на отделение выходят три дневных хирурга. А тот, который по отделению дежурит, приступает с пяти. Дневным хирургам по 5–6 дежурств ставят и, как правило, по отделению, но все равно они официально присоединятся к бригаде только в 17–00. Только в выходные и праздничные с утра выходят. А если у кого по приемнику перебор часов, они с пяти выходят. Да не забивайте голову пустяками. Мы вчера вдвоем до пяти работали. Шоков днем не везли, так я по приемнику вместе с ответственным хирургом принимал на пару. Ерунда, прорвемся! Вы лучше анестезиологов поторопите, а то как бы ваш пациент не того…

Анестезиологи все не шли, я начал волноваться. На операционном столе покоился средних лет нагой мужчина, покрытый бледной кожей и щедрыми татуировками. На невзрачной физиономии с перебитым носом топорщилась жиденькая свалявшаяся бороденка цвета пожухлой травы. В правом подреберье устрашающе зияла кровоточащая рана размером с детскую ладонь. Из нее ниспадала тусклая петля тонкой кишки, покрытая сгустками крови и чемто зеленым. При ближайшем рассмотрении это оказалось налипшими на орган зелеными травинками, фрагментами мятых цветков вперемешку с обыкновенным песком. Глаза раненого оставались прикрытыми. Только биение сонных артерий на хлипкой чумазой шее говорило, что он пока жив.

– Да, где же, черт побери, этот анестезиолог?! – в сердцах бросил я.

– Я уже тут! – радостно сообщил плотный голубоглазый здоровяк в синей медицинской робе, представившийся Олегом. – Чего шумим?

– Безобразие: пострадавший уже полчаса на операционном столе, мы не можем начать операцию.

– Дмитрий Андреевич, – еще шире улыбнулся Олег, прочитав мой бейдж, – бросьте вы, в самом деле, не стоит этот алкаш того, чтобы мы тут изза него друг другу нервы трепали.

– Я никому не собираюсь трепать нервы! Но тут у пациента, пардон, кишки наружу торчат! Он на ладан дышит, а мы ждем неизвестно чего?

– Мы готовы. А если так трепетно к каждому хмырю будите относиться, то, смею вас заверить, вас надолго не хватит! Я даю наркоз! Где ваш ассистент? С кем вы оперируете?

– Ассистент? – растерянно переспросил я и оглянулся. В самом деле, где мой ассистент?

– Дмитрий Андреевич, меня к вам на помощь прислали, – выдохнул подбежавший интерн Миша. – Там в приемнике полный завал. Сразу пятеро обратились.

– Потом разберемся, давай шустро мойся! Олег, мы готовы! – изрек я и подошел к операционному столу.

Операция прошла на удивление без эксцессов. Жизнь еще одного нашего гражданина, дотоле висевшая на волоске, благополучно избавлена от приближающейся смерти.

– Всем спасибо! – поблагодарил я операционную бригаду, наложив последний шов на кожу. – До новых встреч!

– А вот этого не надо заявлять! – возмутилась операционная медсестра.

– Работа у нас такая – оперировать!

– Ох, доктор, идите вы лучше в приемный покой: уже весь телефон оборвали, все справляются, когда вы закончите.

– А что, без меня никак?

– Похоже, никак! Там Паша и Леонид Михайлович, который ответственный хирург сегодня, уже просто зашились.

– Иду! Миша, снимай фартук и давай за мной в приемник. Поглядим, что там стряслось.

А то, что происходило в приемном покое в тот момент, больше смахивало на сцену из фильмов о Гражданской войне, когда отступающая Белая армия грузила из госпиталей Севастополя своих раненых воинов на корабли, навсегда покидая ставший чужим для них Крым.

Повсюду, докуда хватало взгляда, и во вместительном холле, и в длинном широком коридоре, и во всех медицинских кабинетах за открытыми настежь дверями стояли, сидели, лежали и полулежали разнополые пестрые люди. Отдельные граждане, абсолютно никого не стесняясь, валялись прямо на полу. Все малочисленные носилки и каталки закончились. Их одолжили чьито корчащиеся и громко, взахлеб причитающие тела. В плотном воздухе витал невообразимый гул и запах давно немытого человеческого тела вперемежку с перегаром, чесноком и дорогими духами.

Казалось, прямо сейчас, откудато сбоку со скрипом отворятся широкие двери и войдут сюда, брякая шашками в вытертых ножнах, понурые справные молодцы с короткими кавалерийскими карабинами за спиной в серых шинелях и с погонами Белой армии на плечах. И примутся молча и торопливо грузить на стоящие неподалеку подводы тех, кому требовалась эвакуация. А нуждались в ней, похоже, все. И будто послышался вдалеке надрывный гудок пришвартованного недалеко корабля, призывавший поторопиться, и ржание запряженных в телеги застоявшихся лошадей.

Мы с интерном с невероятным трудом протиснулись сквозь людскую массу и чудом пропихнулись в хирургический кабинет. Жалких размеров комната с табличкой на входе «Смотровая хирурга» оказалась набитой народом. Публика была весьма многолика и словоохотна. Похоже, что изъяснялись все разом, но каждый о своем. Ктото пытался еще и жестикулировать руками, задевая соседей. Подкрепляли свои слова отборным матом, но в такой неимоверной толчее и гуле это оставалось без особого внимания.

За стандартным, покрытым бессчетными царапинами казенным столом близ окна восседали Павел и Леонид Михайлович. Самих докторов видно не было, но на их присутствие в кабинете указывали два белоснежных накрахмаленных форменных колпака, сиротливо возвышавшихся над склонившимися вокруг них посетителями.

Я насчитал восемь носилок, расположившихся полукругом подле стола, со стонущими и молящими о помощи страдальцами, силившихся перекричать общий шум.

– Леонид Михайлович, кого надобно смотреть? – крикнул я, с трудом пробившись к столу, при этом нежно оттерев корпусом в сторону двух довольно миловидных женщин в дорогих кожаных куртках со скорбными лицами, пытающихся показать ответственному хирургу кипу мятых листов на стандартных бланках.

– Вот на тех каталках любого! Не ошибетесь! «Скорики» просто с ума посходили, пятнадцать человек привезли в течение последнего часа. Из них только восемь лежачих!

– Понял! – скривился я, ощутив, что ктото в сутолоке наступил мне одновременно на обе ноги сразу.

– Что с вами случилось? – наклонился я над ближайшей каталкой.

– Уже месяц как живот болит, – отозвался скрипучий старческий голос.

– Это моя родная бабушка, – раздалось откудато сзади. – Мы ее месяц не видели, она одна живет. Мы ее сегодня утром решили навестить, а у нее, оказывается, живот болит. Мы «Скорую» и вызвали, – пулеметной очередью голос выстрелил в меня информацией.

– Молодцы! – похвалил я. – А в поликлинику почему не обратились?

– Да вы что? – Предо мной предстало неопределенного пола существо с распушенными фиолетовыми волосами и разнообразными блестящими модными железяками, обильно усеявшими прыщавое лицо говорившего. – У нее живот уже месяц болит, а мы в поликлинику? Вдруг у нее аппендицит приключился?

– Логично. Вас как величать?

– Чаво? – не поняло существо.

– Звать, говорю, вас как?

– Ну, Настя.

– Так вот, Настя, если бы у вашей бабушки приключился аппендицит, то за месяц она не один раз могла помереть от осложнений.

– Так и че нам теперь делать? В поликлинику ее везти?

– Зачем же? Я ее осмотрю, направим на анализы, обследование, потом более предметно и поговорим.

– Чаво потом?

– Потом, говорю, скажу, что с ней. Поняла?

– Угу.

Следующим оказался довольно дряхлый дедушка, больше недели не ходивший в туалет побольшому. На вопрос, пытались ли ему давать слабительное или, на худой конец, поставить очистительную клизму, потный брюхатый мужик и желчная вертлявая тетка, сопровождавшие пенсионера, округлили глаза и дружно замотали головой. Вопрос о поликлинике также повис в воздухе.

Далее следовал некий средней руки бизнесмен, вибрировавший на каталке мелкой потрясающей дрожью, ежеминутно покрываясь липкой испариной.

– Доктор, понимаете, неделю пил виски, и ничего! А вот два дня, как на коньяк перешел, и вот результат! – грустно поведал бизнесмен, вяло разводя руками. – Все утро блюю, и живот както странно болит. То схватит, то опустит, то схватит, то опустит. И трясет еще очень, прямо как вибратор какой вовнутрь проглотил. Эх, не надо было на коньяк переходить! Знал же, что все так закончится!

– У тебя давно все к этому шло. Коньяк тут ни при чем! – гневно произнесла некогда красивая дама бальзаковского возраста, рано увядшая изза пьяных выходок мужа. – Алкоголик несчастный.

– А почему несчастный? – пытался ерничать муж. – Может, я в пьяном виде только и счастлив!

– Он у вас эстет? – обернулся я к даме.

– Да. Любит дорогие коньяки, виски, шикарных длинноногих блондинок, дорогие машины!

– Люся! – поморщился на каталке эстет.

– Что Люся?!

– Прекрати, кругом же люди!

– А что я такого сказала? Доктор прав: ты – эстет, любишь все эффектное, красивое, необычное. Вот когда издохнешь от пьянки своей в объятиях роскошной шалавы, то и гроб у тебя будет тоже утонченный. Резной, дубовый. Или лучше ореховый, а, Коля? Может, раскошелиться на гроб из красного дерева?

– Ну Люся! Ну не здесь, я тебя умоляю! – испуганно зашептал Коля.

– Не переживайте, мы поставим вас на ноги! – заверил я Колю, осмотрев его. – У вас острый алкогольный панкреатит, но это лечится. Поздравляю вас, вы попали в надежные руки.

– Спасибо, доктор! Я верю в вас! Значит, я правильно поступил, что в частную клинику не поехал? Там, говорят, только деньги умеют выуживать.

– Не знаю насчет частной медицины, но в нашей больнице мы точно вам поможем.

– Доктор, я вижу, вы иронизируете? – тихо спросила Люся.

– Ну как можно? – сделал я честное лицо.

– Ах, бросьте! Скажите все как есть, я не собираюсь перед этим, – она кивнула на бизнесмена, – отчитываться. Вы бы только знали, как я устала от его загулов!

– Я вас понимаю. – Мне стало очень жаль эту замордованную приятную женщину, и я сказал ей правду: – Никакого панкреатита у него нет. Я сгустил краски.

– Зачем?

– Чтоб помочь вам. Если ваш Коля решит, что он перенес алкогольный панкреатит, то в следующий раз он подумает, когда потянется за рюмкой, стоит ли оно того. Наверняка в его кругу уже были летальные исходы от алкогольного панкреонекроза.

– Разумеется! Уже не один его собутыльник загнулся от пьянки!

– Ну, вот! Нагоним на него жути! Возможно, и остановится. В моей практике случались такие прецеденты.

– А сейчас у него что на самом деле?

– Обыкновенный похмельный синдром. Настораживающих моментов по животу не вижу. Пить бросит – будет жить долго и счастливо.

– Спасибо вам, доктор!

– Все ради вас, сударыня!

– О, да вы романтик. – Впервые за все это время дама улыбнулась, продемонстрировав великолепные ровные и белые зубы.

Неожиданно нас прервали.

– Дмитрий Андреевич, можно вас? – просунулась в кабинет голова заведующего приемным покоем Бориса Ароновича Томилина.

– Иду! – отозвался я. – Сейчас попрошу ребят, чтоб вас побыстрее обследовали и направили на отделение, я к вам после зайду, – обратился я к жене бизнесмена. – Миша, займись тем пациентом, отправь его на УЗИ живота, возьмите анализы. Я сейчас вернусь. Борис Аронович чегото желает от меня.

Пробираясь через толпу в коридор, я спиной ощущал теплый взгляд, исходящий от Люси, но оборачиваться не стал.

– Дмитрий Андреевич, дорогой! Нам надо помочь!

– О чем вы говорите, Борис Аронович, я к вашим услугам.

– Тут весьма деликатное дело. Я вам в двух словах.

– Внимаю.

– Пенсионерка, семидесятилетняя бабушка, вызвала на дом слесарей из ЖЭКа. У нее протек кран на кухне. Заявились два таджика. Кран починили, заодно и многократно изнасиловали старушку. Причем изощренным способом.

– Это как?

– Короче, они ее изнасиловали и во влагалище, и в прямую кишку. Разворотили старухе все, что можно разворотить, и скрылись. Ее соседи нашли в луже крови. Те мерзавцы, когда убегали, забыли запереть дверь за собой. Вам надо ее обязательно осмотреть. Она у гинекологов сейчас, мы с вами подойдем, и вы ей прямую кишку осмотрите.

– Не вопрос. Куда идти?

– Да это еще не все. Одного злодея милиционеры изловили сразу по горячим следам. При задержании немного палку перегнули, ну, вы меня понимаете, в общем, эта гнида тоже нуждается в вашем осмотре. На живот жалуется. Анализы и УЗИ мы ему уже выполнили. С кого начнем?

– Давайте с таджика, а то боюсь, что после осмотра бабушки у него добавятся повреждения.

– Я вас понимаю. Идемте, он у травматологов в смотровой сидит.

Между двумя плечистыми сержантами милиции был зажат щуплый, наголо обритый таджик лет 25, с грязной шеей и давно не мытыми ушами. Вжав в плечи голову, он отрешенно смотрел в пол. Не избалованный стиркой сиреневый свитер предохранял костистое тело, покрытое множественными свежими кровоподтеками и старыми гнойниками в разной стадии развития. Видно, питерский климат ему не шел на пользу.

Я затребовал перчатки, так как не смог перебороть в себе внезапно нахлынувшую брезгливость. Это еще одна грань нашей работы: мы обязаны осматривать и оказывать помощь любому, кто к нам обратится. Насильник попытался сымитировать «симптом хлопкороба», но на меня это в данный момент не действовало. Я написал, что он здоров, причем не глядя на результаты УЗИ и анализы.

– Вы уверены, что он здоров? – вяло справился сержант.

– А вы сомневаетесь?

– Нет, но вы даже анализы не посмотрели.

– Да ладно. Вам сколько времени надо, чтоб отличить букву «А» от буквы «Б»? Для этого анализы нужны?

– Док, я все понял. Скажите, он в камере может находиться?

– Не может, а должен! А лучше в морге!

– Согласен, но у нас служба! Напишите справку, что может, и мы его заберем.

– С удовольствием.

– Дмитрий Андреевич, вы уверены, что правильно поступаете? – начал нашептывать мне на ухо Томилин.

– А вы что, со мной не согласны?

– Поймите, это благородство может вам боком выйти. Помрет этот таджик у них в «Крестах», на вскрытии окажется, что у него пропущенное повреждение внутренних органов. Ему при задержаниито прилично наваляли.

– Да и ладно! Валите все на меня! – спокойно произнес я, отдавая справку старшему наряда.

– Не пожалейте потом, – прошипел мне в спину Борис Аронович.

Вы знаете, я не пожалел. Когда приступил к осмотру несчастной старушки, сто раз похвалил себя, что вначале осмотрел таджика. Если бы я освидетельствовал его сейчас, то, вероятно, и не писал эти строки, а находился бы в местах не столь отдаленных за…

Бабушку пришлось в экстренном порядке оперировать совместно с гинекологами. Таких варварских повреждений половых путей и прямой кишки не встречал даже после самых жутких аварий. В прямом смысле слова эти органы оказались развороченными самым жестоким образом.

Операция шла больше трех часов и закончилась выведением толстой кишки на переднюю брюшную стенку. Теперь несколько месяцев бедная женщина будет опустошать кишечник через свищ в специальный мешочеккалоприемник.

Когда возвратился в приемный покой, почудилось, что и не покидал его вовсе. Тот же гул, те же толпы страждущих, тот же тошнотворный невыветриваемый запах, несмотря на открытые окна. Разве что в нашем кабинете убавилось лежачих больных. Особо не расслабляясь, с головой окунулся в работу.

Большинство пациентов попадали к нам не по своей вине. Близлежащие лечебные учреждения не работали в экстренном режиме. У них пятидневка. Все обратившиеся в пятницу автоматически перенаправлялись к нам. В субботу и воскресенье не принимались вовсе. Исключение делалось для блатных, знакомых и тех, кто лечился за деньги.

Самое отвратительное, что мы должны были принять всех больных, обратившихся к нам и доставленных по «Скорой» даже при отсутствии мест. Пациентов доставляли в больницу. Если не было мест в хирургии, больного госпитализировали на любое другое отделение. Другой вопрос, как он себя там чувствовал. Но это было уже делом последним. Главное – найти ему койку и назначить лечение. На 1100 коек порой умудрялись размещать до 1300–1350 больных. Где? Как? Непонятно.

К полуночи я начал заговариваться. По нескольку раз переспрашивал у пациентов одно и то же.

– Так, во сколько у вас живот заболел? – душевно интересовался у очередного поступающего пациента, глядя на того осоловелыми глазами.

– Доктор, с вами все в порядке? – многозначительно переглядывались между собой его родственники.

– Да, чтото не так?

– Да все хорошо! Только вы у нас об этом уже третий раз спрашиваете.

К часу ночи приемный покой напоминал цыганский табор. Многие посетители разложили нехитрую снедь, купленную здесь же в торговых автоматах. Ктото спал в ожидании анализов, ктото читал припасенную заранее книгу.

– Послушайте, – вылезла изза шторы, прикрывавшей дальнюю кушетку, пожилая женщина. – Вы еще долго надо мной будете издеваться?

– Спокойно, мамаша, кто над вами издевается?

– Да вот вы, например! – ткнула в меня скрюченный, пораженный древним артритом палец бабушка. – Я тут с трех часов дня! Решите же, наконец, что со мной делать. Пахомова моя фамилия.

– Сейчас разберемся! Алло, Павел? – звоню на мобильник напарнику. – Ты такую Пахомову, бабушку, не помнишь? Живот у нее болел? Сейчас подойдешь? Хорошо.

– Дмитрий Андреевич, – шепчет подошедший Павел, – я эту Пахомову еще днем на отделение отправил. История на посту лежит. Чего она тут делает?

– Пахомова, вас же на отделение отправили, у вас панкреатит лечить надо! Капельницу ставить, уколы! Вы куда запропастились?

– Да никто меня никуда не водил. Я вон за шторой на кушетке как прилегла около шести вечера, так только сейчас и проснулась.

– Кто же тогда на отделении лечение получает? – недоумевая, переглядываемся между собой.

Идем выяснять. Разобрались. Оказалось, в этой дневной толчее медбрат перепутал и вместо Пахомовой отвел на хирургию похожую на нее Лебедеву. Пришлось извиняться. Выслушать кучу угроз, воплей и прочих нехороших слов. Пахомову уложили в кровать, Лебедеву отвели в терапию, куда ее и направили.

К трем часам ночи обозначилась патологическая эйфория. Сон отошел на задний план, стало легко на душе, захотелось спасти комунибудь жизнь. Больные в коридоре не уменьшались. Радовало то, что не везли новых. В шесть утра, отправив остатки на анализы и обследование, незаметно для себя уснул прямо за столом.

В семь растолкали вернувшиеся с обследования пациенты. Не найдя у них страшных хирургических заболеваний, отправил всех по домам. В восемь на негнущихся ватных ногах вышел в непривычно пустой приемник.

Повсюду виднелись следы бурлившей ночной жизни. Валялись фантики изпод конфет, пустые обертки изпод печенья, кексов и колбасы, несколько пустых пластиковых бутылок изпод минералки и соков. Под покосившимся стулом выделялась накрытая белым пластиковым стаканом опорожненная бутылка водки. Хрустящие под ногами хлебные крошки позволяли судить, что здесь же ее и распили, торопливо заев черным хлебом. Повсюду чернели разбросанные окровавленные бинты и засохшие растрескавшиеся капли крови. У входа в рентгенкабинет синели мокрые мужские трусы в веселый белый горошек. На полу у лаборатории свернулись пополам довольно чистые полупрозрачные стринги и один зеленый носок без пары. Да, похоже, оживленно протекала ночная пятница.

– Ну что, Дмитрий Андреевич, как пятничное дежурство? – поинтересовался Леонид Михайлович, попавшийся мне на пути.

– Нормально, – выпятил я опавшую грудь. – Жить можно! Даже както немного грустно, что все закончилось.

– Ну, еще до сдачи дежурства целый час остается.

– Продержимся! – самоуверенно махнул я рукой.

– В хирургии всякое бывает, – многозначительно возразил старший хирург.

Не успел он закончить фразу, как, не выключая бойкой мигалки, к подъезду приемника подскочила «Скорая». Прободная!

Доставили больного с перфоративной язвой желудка. Разъев стенку органа, язва лопнула, причиняя своему хозяину невыносимую боль. Молодой парень, худой как щепка, стонал на носилках, по серому лицу катились неконтролируемые слезы.

– На рентген! – коротко бросил я и стал помогать выгружать больного. На рентгеноснимке явственно проступал свободный газ в брюшной полости, который мог очутиться только из образовавшейся дырки. – В операционную!

Пока возили на рентген и подымали в операционную, наступило время пересменки. Несмотря на все мои усилия хоть когото расшевелить, раньше десяти часов операцию не начали. Похоже, это плохая местная традиция. Освободился только к полудню.

За дежурство мы осмотрели 91 человека, осуществили девять операций, умерло двое человек. Скончавшихся людей не лицезрел, так как они попали напрямую в шоковую операционную после 17–00, минуя приемный покой.

Доплелся до метро, сел в первый попавшийся вагон и заснул мертвецким сном. Нужную остановку, само собой разумеется, проехал. Впереди три дня выходных, потом новое, полное впечатлений дежурство. Во вторник отвечаю за шок.

Глава 5 Шок

За три дня удалось полноценно восстановить силы и с новым усердием приступить к исцелению страждущих. На каждое дежурство иду как на праздник. Хирургия – моя стихия.

«Ни дня без операций», – заявлял в свое время профессор Ратнер о нашем предназначении. «Ни одного дежурства без спасенной жизни!» – вторю я корифею.

Знакомый маршрут – дом, метро, больница. Вбегаю в «предбанник» больницы. У входа резко торможу. Впереди две широкозадые тетеньки неожиданно заслонили собою весь проход. Неторопливо перемещают свои округлые формы через узкие двери. Беззаботно щебечут, не замечая образовавшуюся сзади пробку.

– Гала, представь, а твой ей и говорит: «Мол, вечером сам к тебе приду!» Представляешь, Гала? – морщит потный лоб та, что чуть спереди.

– Каков наглец! – трясет следом тремя подбородками вторая дама. – Меня, значит, побоку? На молоденьких потянуло! Я ему устрою!

– Да, Гала, такой вот кобель твой Мишка!

– Я ему сейчас позвоню! Узнаю, где он! – неожиданно останавливается в проеме Гала и принимается судорожно рыться в сумочке, выискивая мобильник. Очередь сзади напирает, я упираюсь в массивную попу, на ощупь похожую на гигантский холодец. – Мужчина, не напирайте так! – визжит обладательница курдючных полушарий. – Что это вы ко мне прижимаетесь?

– Да больно надо! Вы проход, пардон, своей попой заклинили! – мягко подталкиваю за желеобразную талию недовольную женщину к входу, и мы резво так попадаем в холл. Быстро огибаю ее и, не оглядываясь, ускоряю шаг.

– Нахал! – не очень гневно причитает дамочка.

– Он ничего, а, Гала? – вздыхает приятельница. Дальше не слышу, уже прохожу вахту. День начался.

Ответственный хирург по шоку отвечает за работу шоковой операционной. Сюда, минуя приемный покой, доставляют тех пострадавших, у кого, по мнению «Скорой помощи», развился шок. Хирург оценивает состояние пациентов, заполняет историю болезни, назначает необходимые анализы и обследования, вызывает дополнительных специалистов. При необходимости оперирует. Помимо этого он консультирует всех пострадавших после ДТП и кататравм, доставленных в приемное отделение и не находящихся в шоковом состоянии.

Одномоментно мы можем принять только два шока. Если заняты оба стола, отведенных для данных целей, то отзваниваемся в бюро госпитализаций, просим их пока не везти. «Скорики» – известные перестраховщики. Под маской шока везут всех, кто устрашит их своим жутким обликом.

– Дмитрий Андреевич, вы сегодня по шоку? – звонит на мобильный телефон диспетчер из приемного покоя.

– Да, я, – радостно отвечаю в трубку, пытаясь, стоя на одной ноге, попасть в штанину медицинской робы и одновременно разговаривать по телефону, прижимая его левой рукой к правому уху.

– Подходите через десять минут в операционную. Передали по рации – везут крайне тяжелый шок!

Шутки в сторону! Сосредотачиваюсь. Зову Михаила и с серьезным видом выдвигаюсь в сторону шоковой операционной. По пути раскланиваюсь с Трехлебом. Пару минут прослушиваю какието наставления. В конце разговора согласно киваю головой и продолжаю движение.

В операционной уже кипит работа. «Скорики», игнорируя асептику и антисептику, прямо в уличной обуви и синих комбинезонах расположились около стерильного операционного стола и перекладывают на него с носилок голого окровавленного человека.

– Множественные ножевые ранения груди и живота. Геморрагический шок, – почемуто радостно рапортует врач «Скорой». – Алкогольное опьянение.

– Кто его так?

– Жена. Достал, похоже, своей пьянкой! Взяла нож и прописала его! Давление низкое, пульс нитевидный.

– Понятно. УЗИ, рентген делали?

– Ну, коллега! Не многовато пожеланий? Наша задача – доставить его в стационар, вы уж тут сами разбирайтесь, что и как.

– То есть вы – извозчики? Привезли, бросили, а мы – расхлебывайте?! Так?

– Вы словато выбирайте!

– Чего мне выбирать, я говорю так, как есть! УЗИ у нас в операционной сломалось, переносной рентгенаппарат тоже вышел из строя. Придется нам его на своем горбу обратно тащить вниз, чтоб в приемном покое обследовать. Вы же мимо этих кабинетов его провезли, могли бы и завернуть по дороге УЗИ сделать.

– Послушайте, вы – хирург! Вот вы и разбирайтесь! Обследуйте, лечите!

– Будем обследовать, только стены не лечат! Миша, давай носилки!

«Скорики» ходко удалились, забрав свои именные носилки. Интерн отправился на отделение за другими.

– И долго я еще тут валяться буду? – неожиданно на фоне наступившей тишины донесся из операционной крайне недовольный голос.

На операционном столе, свесив вниз волосатую мошонку, покоилось тело, полностью лишенное одежды. Оно принадлежало относительно крепкому субъекту лет тридцати с опухшим от длительных возлияний лицом и грязными ногами. Растрепанные русые волосы почти полностью прикрыли правый глаз. Левый же, водянистого цвета, обрамленный вишневым кровоподтеком, мутным взором изучал окрестности. Субъект ковырял в носу.

– Ну, че? В натуре! Долго мне тут еще лежать? – повторно осведомился потерпевший и извлек из недр правого носового хода порядочную козюлю. Ловко скатал ее в шарик и мощным щелчком отправил на пол. – Ну, тут есть ктонибудь? – повысил он голос и запустил палец в левую ноздрю.

– Лежи спокойно! – предупредил я пациента и принялся изучать его боевые раны. – Повернись! Ляг на живот! Подыми руку, другую! Ногу!

Он хорошо выполнял команды, давая себя осмотреть со всех сторон, плохо представляя, где находится.

– Тебя как звать?

– Вова.

– Вова, лежи смирно, я – доктор. Осмотрю тебя. Не брыкайся!

– Добро! Доктор, а у вас пиво есть?

– Кончилось.

– Жаль. А спирту не нальете?

– Позже. Осмотрю – после нальем.

– Хорошо, – мечтательно вздохнул Вова и… заснул.

Пока он блаженно спал, оглашая операционную прерывистым храпом, источая вокруг довольно мощное сивушное амбре, выяснилось, что у Вовы наличествовали паратройка царапин на спине и груди, незначительная рана на животе, похоже, от кухонного ножа, и две маленькие вавки на правом плече. Давление в норме, пульс лучше, чем у меня. Его существованию ничто не угрожало.

Промыл рану на животе перекисью водорода и, расщедрившись, ушил ее аж двумя швами. Все это время Вова причмокивал во сне и вытягивал губы в узкую трубочку, пуская тягучую слюну. Обработку раны он проспал. Принятый накануне дома алкоголь обезболил сильнее всякого наркоза.

– Фу, еле нашел! – вбежал в операционную интерн, толкая перед собой пустую каталку с надписью «4е Х.О.».

– Молодец! Перекладываем. Вези этого молодца в блок экзогенной интоксикации.

Так официально, чтоб не оскорбить чувств выпивающей публики, официально называлось место, куда помещали до полного вытрезвления лиц, не нуждавшихся в госпитализации на отделения, но в силу известных причин временно лишенных возможности самостоятельно передвигаться.

– Дмитрий Андреевич, а что, шока у него не было? – огорчился Михаил.

– К счастью, не оказалось.

– А отчего он тогда весь в кровище? Я видел, как одежду с него снимали: сплошь кровью пропитана!

– Михаил, ты же знаешь, у людей в алкогольном опьянении зачастую повышается артериальное давление. Маленькая вавка может создать иллюзию значимого кровотечения. Кстати, я узнавал в лаборатории: у него прекрасные показатели крови.

– Дмитрий Андреевич, вас срочно в смотровую к травматологам приглашают. Там ДТП, но без шока. Срочно нужна ваша консультация. Только по телефону позвонили, – передала мне операционная сестра.

– Спасибо, вы очень любезны, Ирина Алексеевна. Раз срочно, то уже бегу. Давай, Михаил, вези Вову в блок. Я после консультации прямо от травматологов зайду к ним и учиню свою запись про «страшные» раны.

У травматологов на видавшей виды скрипучей кушетке, покрытой потрескавшимся болотнозеленым дерматином, восседала пара. Он – упитанный юноша с рано наметившимся брюшком и лысиной, одетый в весьма дорогой, ручного покроя темносиний костюм, сдобный, розоволицый, пухлощекий, украшенный сочным синяком, залепившим левый глаз. Она – холеная стервозная девица с накладными трехсантиметровыми развратноалыми ногтями, приклеенными длиннющими ресницами и вызывающей пурпурной помадой на толстых губах, в красной миниюбке, даже не пытающейся утаить отталкивающую худобу загорелых ног, в красном пиджаке с большими желтыми пуговицами, отлично подчеркивающем глубокое декольте и не скрывающее силиконовую красоту.

– Вы – нейрохирург? – с ходу ринулась на меня сорвавшаяся с кушетки девица. – Что за безобразие? Мы вас уже 10 минут ждем! Вы знаете, кто он? – ткнула она указательным пальцем, вооруженным кровавым ногтем, в сторону пухлощека, выразительно расширив при этом искусственные ресницы.

– Нет, – честно признался я, соорудив у себя удивленную физиономию.

– Это помощник депутата Государственной Думы Леонид Осипович Зайцев, – торжественно произнесла она.

– Оо, так вы и есть тот самый Зайцев? – протянул я, переведя физиономию из положения удивления в положение заискивания. Хотя еще минуту назад даже и не предполагал о его существовании.

– Да, я Зайцев! – пытаясь быть скромным, подтвердил юноша.

– Послушайте, нейрохирург! Вы в первую очередь должны его осмотреть. Мы тут сидим на этой облезлой кушетке и столько времени вас ждем! – как из пулемета выпалила подруга помощника депутата.

– Я не нейрохирург! Я – общий хирург! – спокойно ответил я.

– Так, а что же вы нам столько времени голову морочите?! – взорвалась девица.

– Да вы мне даже и рта не даете раскрыть!

– Вика, успокойся! – тоном, не терпящим возражения, неожиданно рявкнул на нее Леонид Осипович.

– Хорошо, дорогой! – неожиданно сдулась Вика и отошла на второй план.

– Мне вас необходимо осмотреть. Всех, кто в ДТП попал, также я осматриваю. Чтоб не пропустить травмы органов груди и живота.

– Вы знаете, доктор, тут, собственно, не совсем ДТП, – смутился Зайцев. – Тут другая история приключилась.

– Вы не попадали в автомобильную аварию?

– Это произошло на трассе, несомненно! Но не совсем ДТП.

– Ничего не понимаю. Мне вас надо осматривать?

– Пусть посмотрит! – подала голос Вика. – Хуже не будет!

– Давайте по порядку. Что произошло?

– Я ехал по шоссе. У меня «Порш Кайен». Там, на 31м километре, ограничение скорости, я ехал, как и положено, 60. Неожиданно меня подрезал какойто тип на облезлой «шестерке». Я, естественно, такой наглости не стерпел, просигналил ему. Тот тип остановился, подошел ко мне. Показываю ему корочки помощника депутата, начинаю объяснять, с кем он имеет дело.

– А он не испугался? – предположил я.

– Представляете, нет! Посмотрел на удостоверение, внимательно так посмотрел, подонок! А потом резко каак даст по лицу кулачищем, я и среагировать толком не успел. Вот сюда треснул! – Пухлощек мягкими пальцами указал на лиловый синяк, занявший уже на поллица. – Я прямо на сиденье автомобиля и упал. А гад этот меня еще и дверкой моей же машины по голове треснул, аж искры из глаз посыпались. Дальше пошел, сел спокойно в свое «ведро» и укатил.

– Мы этого так не оставим! Я его номера записала! Все свои связи подключим! – погрозила пальцем Вика.

– Как хирург ничего страшного у вас не нахожу, – сдерживая приступ смеха, объявил я молодому человеку после осмотра. – В нашей операции вы не нуждаетесь. Рекомендую дождаться нейрохирурга, не исключено, что было сотрясение мозга.

– Да где этот нейрохирург? Кто мне скажет? – не унималась девица.

– Аркадий Петрович сейчас на операции. Как освободится, сразу спустится к вам, – доложил медбрат.

– Ужас какой! А что, у вас один нейрохирург на всю больницу?

– Двое! Но они оба на операции. Доктор, вы не уходите, надо девушку осмотреть, ее лошадь лягнула.

– Причем тут шоковый хирург?

– Так лошадь по дороге шла. Участник движения.

У девушки, не понравившейся лошади, тоже все оказалось замечательно. Стараясь сохранять казенное безразличие, вышел в коридор. Отошел подальше от смотровой травматолога и от души расхохотался. Дал волю чувствам.

Звонок мобильного телефона вернул меня в операционную.

– Избит около тридцати минут назад! – четко, без лишних слов произнес врач «Скорой помощи». – По пути к вам завернули в кабинет УЗИ. Я знаю, что в операционной аппарат не работает. Полный живот крови.

– Спасибо! – поблагодарил я доктора и, осмотрев бледного, как полотно, умирающего студентика, скомандовал: – Быстро моемся! Немедленно оперировать! Миша, займись кровью.

Источником кровотечения являлась крупная артерия, кровоснабжающая кишечник. Редкая травма. Из всех внутренних органов пострадала только она одна. Ушил место повреждения специальной нитью с вмонтированной в нее маленькой иглой. Кровотечение остановлено, осталось восполнить кровопотерю.

– Давайте соберем кровь, излившуюся в живот, и перельем ее назад пациенту. Осуществим реинфузию.

– Вы что! У нас так не делают! – изумился Николай, молодой ординатор второго года обучения, помогавший мне на операции.

– Бросьте ерунду говорить! – отмахнулся я. – Всю жизнь делали, а тут не делают. Дайте мне черпак и стерильную банку, соберу кровь.

– Доктор, на самом деле, мы уже лет пять так не поступаем! – засвидетельствовала операционная сестра. – Мы и черпачки на склад сдали. Молодые хирурги даже и не знают об этом.

– Что за глупости?

– По приказу мы должны только консервированную кровь переливать! – пояснил Николай. – А вам разве никто не говорил?

– Первый раз слышу! Мы на Дальнем Востоке постоянно так поступали! Нет ничего лучше собственной крови. До шести часов после травмы разрешено ее переливать.

– Ну, тут вам не Дальний Восток, – встрял в разговор анестезиолог Иван Петрович. – У нас много чего еще запрещено. Думаю, вам вставят и за то, что вы сами артерию ушили.

– А это что за новости?

– Вы должны были позвать сосудистого хирурга.

– Ну, это после разберемся. А теперь давайте вместе подумаем, как кровопотерю возместить.

– А чего тут мудрить? – усмехнулся Иван Петрович. – Вон Михаил сгонял в отделение переливания и принес консервированную кровь. Сейчас совместит, я ее и перелью. Ноу проблем.

Кровопотерю восполнили консервированной кровью. Операцию закончили при почти нормальных показателях пульса и давления.

– К себе в реанимацию заберете? – спросил я у анестезиолога.

– С какой стати?

– Как с какой? Тяжелая кровопотеря, это вам не показание?

– Нет! Источник кровотечения ликвидировали. Кровопотерю восполнили. Все показатели жизнедеятельности в пределах нормы. Сейчас проснется – присылайте медсестру, чтоб отвезла его на хирургию.

– Дмитрий Андреевич, не спорьте с ними! Бесполезно! Гораздо тяжелее больных отправляют на отделение, в реанимацию не берут. Парень молодой, крепкий, и так поправится! Распишите только хорошее лечение и под наблюдение хирурга оставьте, – тихо посоветовал мне Николай.

– А кого тогда в реанимацию вы берете? – поинтересовался я у Ивана Петровича. – Если этого парня не хотите забрать?

– Да вы поймите, – примирительно начал анестезиолог, – не то чтобы я не желаю его поместить в реанимацию, просто у нас нет свободных мест. Если б он сам не дышал, тогда, возможно, и отправил бы на некоторое время.

Местные порядки меня все больше и больше разочаровывали.

– Кто вам позволил самому ушить артерию? – гневно спросил заведующий, когда я вошел в дежурку. – Вы отдаете себе отчет, что вы натворили?

– Отдаю! Спас молодого студента.

– Нет, вы не понимаете! У нас многопрофильная больница! Многопрофильная! Зарубите это у себя на носу! Если обнаружили разрыв артерии, то надо было наложить зажим и послать за сосудистым хирургом, А не заниматься самодеятельностью! Кто знает, что вы там нашили?

– Я знаю! Нормально ушил. Я всегда сам ушивал, так как владею сосудистым швом! Тем более что у меня не было при себе специальных мягких сосудистых зажимов. Если б я наложил на артерию обычный наш зажим, он бы ее просто размозжил. Пока искали бы сосудистого хирурга, то неизвестно, чем бы все закончилось. Я считаю, что поступил правильно. И, в конце концов, победителей не судят!

– Ладно, победитель, подождем, во что все это выльется! Но впредь я запрещаю проявлять самодеятельность. Если напоролись на повреждение почки, зовите уролога, разрыв кисты яичника – гинеколога, артерии – сосудистого хирурга. Каждый должен заниматься своим делом! И прекратите терроризировать медперсонал на счет реинфузии. Главный врач запретил ее пять лет назад!

– Но это же глупо!

– Приказы не обсуждаются, а выполняются! – повоенному четко произнес Трехлеб. – Хотя…

– Дмитрий Андреевич, да не расстраивайтесь вы так! – поддержал меня Николай. – Все классно сделали. Я вам по секрету скажу, Трехлеб сам всегда все делает.

– Чего делает?

– Ну, к примеру, если схожая ситуация. Он приглашает сосудистого хирурга в операционную, чтоб его записать в операционную бригаду, типа, это тот оперировал. А шьет сам. Это он для проформы на вас покричал. В душе он с вами солидарен.

– Вот даже как?

– Разумеется, он же хирург, причем классный. Своего брата хирурга в обиду не даст. Но по должности должен исполнять глупые приказы и распоряжения, находя способы их обойти.

Опыт приходит со временем. Все приказы обойти не вышло, но пригласить узкого специалиста в операционную и сделать его работу практиковал. Кстати, парень с зашитой артерией поправился и благополучно выписался домой.

До глубокой ночи консультировал пострадавших в ДТП. Выяснилось, что полнымполно аварий, которые не становятся достоянием гласности. Глядя по телевизору «Дорожный патруль» и подобные передачи, начинаешь понимать, что их сюжеты всего лишь верхушка айсберга.

До ноля часов освидетельствовал 15 пострадавших в ДТП. Как и положено, в полночь привезли очередной шок.

На каталке обосновался далекий от спорта 30летний мужчина, щедро покрытый ссадинами и кровоподтеками, обликом напоминавший типичного старшего прапорщика с вещевого склада. Он странно мычал, не открывая рта. Только когда медбрат стал снимать одежду, «прапорщик» заголосил:

– Трусы не снимайте! Я стесняюсь!

– Не положено! – равнодушно ответил медбрат и ловко стянул с мужчины темносиние сатиновые трусыпарашюты.

– Изверги! – простонал «прапор» и опять замолчал. Но этого хватило, чтоб понять, отчего он упорно не открывал рот. От него за версту разило перегаром.

– Пил за рулем? – поинтересовался я, осматривая пациента.

– Мм! – промычал тот, отрицательно покачав головой.

– Мы все равно кровь на алкоголь берем! – предупредила медсестраанестезист, набрав у него полный шприц крови и передав мне.

– Тебя как звать? – спросил я, переливая содержимое шприца в стандартные флаконы.

– Вадик, – промычал он сквозь зубы.

– Вадик, можешь не таиться и не закрывать рот. Если ктото зажжет спичку, то мы все взорвемся от тех винных паров, что ты тут надышал, – посоветовал анестезиолог. Вадик внезапно перестал дышать и начал краснеть.

– Да брось ты! – предложил я. – Кончай придуриваться, расскажи, что беспокоит?

– Уф! – не выдержал гореводитель и выпустил вверх густую струю весьма токсичного перегара. – Да ничего у меня не болит! Что пристали?

– А «Скорая» пишет: ДТП, шок! Что болит? Ты пьяный за рулем ехал?

– Нет! – оживился Вадик. По его словам, он не справился с управлением во время обгона и врезался на скорости в стоящий на обочине «КамАз». В его «Мерседесе» сработали подушки безопасности, благодаря чему он остался жив.

Приехала «Скорая», вытащили беднягу из покореженного автомобиля и вместо лекарства налили целый стакан превосходного коньяка. Вадик посчитал, что сейчас на «Скорой» новые правила и всех пострадавших в ДТП пользуют исключительно коньяком.

– Это я уже потом понял, когда меня в больницу повезли, что наверняка кровь на алкоголь брать будут и обвинят в управлении в нетрезвом виде. Вот я оттого и молчал, – закончила грустное повествование жертва подлых медиков.

– И что, прямо «скорики» сами коньяк налили? – удивилась сестраанестезист.

– Вот все как на духу!

– Дмитрий Андреевич, не надо его кровь на этанол относить! – стала просить врачанестезиолог, доверчивая женщина приятной наружности, но обделенная мужским вниманием.

– Да, действительно, доктор, не стоит! – медики его напоили, а он страдать теперь должен? – подключилась медсестраанестезист.

– Какие вы доверчивые, барышни, – улыбнулся я. – Вы верите в эти сказки? Уважаемый, а вам воронку в рот, часом, не вставляли?

– Нет! – надулся Вадик. – Я так и думал, что мне никто не поверит. Ну правда, со «Скорой» ребята налили.

– Смотрите, какие теплые и отзывчивые люди работают на «Скорой»! Покупают за свой счет коньяк и потчуют им абсолютно бескорыстно доверчивых пациентов.

Обследование показало, что у Вадика, кроме ссадин и кровоподтеков на кожном покрове и алкогольного опьянения, страшного ничего нет. И поехал Вадик в блок экзогенной интоксикации.

Следующим оказался Рома. Его доставили около двух часов ночи. Рома выпрыгнул со второго этажа. Разбил голову и сломал пятки. Причем очевидцы происшествия утверждали, что затеял он это все на спор. Обещал собутыльникам приземлиться точно на клумбу, но промахнулся и попал на асфальт. Спор проиграл и попал в больницу.

У прыгуна сильно текла кровь из разбитой головы. Я решил ушить рану и остановить кровотечение. Уложил его на стол, обрил голову, ввел новокаин, приготовился шить. Рома терпеливо лежал на спине, деликатно дыша в сторону, памятуя о моих не самых лестных высказываниях по поводу пьяниц.

– Вы что творите? Остановитесь немедленно! – как фурия влетела в операционную Вера Николаевна, врачнейрохирург, считающая себя профессионалом экстракласса.

– Ничего особенного, всего лишь хочу зашить рану на голове!

– Я сама зашью! Кто из нас нейрохирург?

– Разумеется, вы!

– Так чего вы лезете не в свое дело? У нас многопрофильная больница, и голова – не ваша епархия!

– Вас рядом не было, рана кровоточила! Решил помочь, тут деловто на пять минут!

– Все, отойдите! И запомните: каждый занимается своим делом.

Спорить не стал, отошел в сторону и принялся писать историю болезни. По положению, шоковый хирург может покинуть операционную, когда больному оказана помощь в полном объеме и он готов к переводу либо в реанимацию, либо на отделение. До той поры сиди на месте!

Прошло 20 минут. Вера Николаевна стояла над больным и чегото колдовала, исступленно размахивая руками. Еще через десять минут потребовала дать наркоз. Наконец через час вся взмыленная вышла из операционной, утирая пот, застилавший глаза. Ее лицо, халат, шапочка и маска обильно промокли кровью. В операционной помимо стола, стен и пола в крови оказались и бестеневая лампа и анестезиолог.

– Дааа! Сложный клинический случай! Очень трудная рана! – протянула она, устало садясь на стул в предоперационной. – Еле справилась! Хотела уже ассистентов звать.

– Не повезло вам, – согласился я. – Тяжелый случай, в ране целых семь сантиметров длины было.

До шести утра еще несколько консультаций, все как под копирку. В семь десять заносят сорокалетнюю женщину. Тувинка, выпрыгнула с седьмого этажа рабочего общежития, убегая от насильников. В глаза бросился тронутый плесенью пупок.

«Интересно бы взглянуть на тех, кто пытался на нее покуситься», – мелькнуло в голове. Я взял себя в руки и решил не отвлекаться. – Как вы себя чувствуете? Что беспокоит?

– Плохо. Все болит. А где Гоша и Славик?

– Сейчас выясню, – пообещал я, закончив осмотр.

Тувинку пришлось срочно оперировать. Помимо перелома правого бедра, костей таза и приличной кровопотери, оказались поврежденными печень и мочевой пузырь.

– Коллега, вот дырка в мочевом пузыре! – указал я сонному урологу, когда он с третьей попытки наконец проснулся и подошел к операционному столу.

– А где? Не вижу!

– Ну, пока вы к нам добирались, я ее нечаянно ушил. Хотите, сейчас распущу швы и вы сами прооперируете.

– Да господь с вами! Вам раньше доводилось мочевые пузыри шить?

– Было дело!

– Ну и славно! Когда протокол операции станете писать, впишите и меня.

– Ну вот, Дмитрий Андреевич, вы все на лету схватываете! – восхищенно произнес ассистировавший мне ординатор Николай. – Впишите в протокол операции уролога, вам после этого никто не скажет, что вы сами справились с их патологией.

Из операционной вышел, шатаясь от усталости, около десяти утра. Дежурство както закончилось без меня. Был еще один шок – падение с девятого этажа. Но так как я оказался занят, его приняли другие хирурги.

– Ну, Дмитрий Андреевич, заработались вы сегодня. Идите уже домой, отдыхайте. В субботу заступаете по отделению, – похлопал меня по плечу заведующий.

В метро, как только приземлился на свободное место, немедленно проваливаюсь. И вновь просыпаю свою станцию.

Глава 6 На отделении

Утро субботы разительно отличается от рабочей недели и воскресенья. В будние дни начиная с восхода солнца повсюду на улице царит заметное оживление. Первыми просыпаются и выходят на улицу бомжи и дворники. Одни – чтобы разграбить и распотрошить наполнившиеся за ночь мусорные контейнеры, другие – убрать за ними и привести в порядок вверенную им территорию.

Далее следуют любители животных, спешащие прогулять своих четвероногих питомцев, и приверженцы здорового образа жизни. Одни беспокоятся о животных, другие – о себе. Последние трусцой семенят по аллеям, стараясь избежать встреч с первыми. Стало модным выгуливать огромных псов без поводка и намордника.

Далее потянулись и простые заспанные обыватели, которые торопятся на работу. Не отстают студенты и школьники, спешат на занятия, большинство из них – без должного энтузиазма. Молодые и не очень мамаши отводят детишек в детсад и ясли. Улицы парализованы личным и государственным автотранспортом. Все бегут и стараются зачемто опередить друг друга.

На перекрестках – заторы, на дорогах – пробки, в метро – толчея. В кассы – длиннохвостая очередь. Люди опаздывают, нервно поглядывая на часы. Очередь замерла: ктото у окошка кассы рассыпал сдачу. Собирает мелочь, заблокировав подступы остальным. Странно, большинство из них каждый день в одно и то же время едет по своим делам. Отчего не купить заранее жетончик или забить пластиковую карточку на поездки вечером, после всех дел? Мудро? А очередь по утрам не уменьшается.

Ктото с жетоном, не замедляя шаг, штурмует турникет. Три основные категории граждан желают очутиться по ту сторону турникета. Первые уже на подходе достают жетон, готовя пластик, без проблем для себя и окружающих легко попадая на эскалатор. Вторые, как правило, женщины среднего возраста, застыв в проеме турникета, принимаются интенсивно рыться в многочисленных отделах своих безразмерных сумочек в поисках заветного кружка желтого цвета. Благо если одна. А если 2–3 этакие дамочки увязнут на входе? Третьи, их немного, – приезжие или редко пользующиеся метрополитеном. Вся их беда в том, что они не туда опускают жетон. Создают проблемы, но ненадолго. Их мало, но они есть. Про тех молодых людей, что без зазрения совести сигают поверх турникета, говорить не стоит, проблем при входе от них не бывает.

Спускаемся по эскалатору вниз и втискиваемся в битком набитый вагон. По мере приближения к конечной станции народа уменьшается, и к концу движения уже можно присесть на освободившиеся места.

В субботу поиному. Ряды бомжей, дворников, собаководов, спортсменов, студентов и школяров редеют. Служащие и мамашки пропадают. Поток машин – нитевидный. На перекрестках – простор. В метро – гулко и относительно пусто. Красота!

В вагоне метро полно свободных мест. Сижу, читаю свежую газету, наслаждаюсь свободным пространством. Озадачивает одно: среди 15 попутчиков, сошедших со мной на одной остановке, 12 колоритнейших гастарбайтеров.

В больнице тишина и покой. Ровно в 900 сижу за столом и принимаю дежурство. Сегодня до утра дежурю один. Наше отделение отпахало сутки, и уставший старший хирург Михаил Петрович Бушмакин передает мне смену.

Задача простая. В 10–00 принять участие в обходе реанимации совместно с ответственным врачом по больнице. Посмотреть, перевязать и записать истории болезни пациентов, закрепленных за нашей 4й хирургией. Подняться на отделение, сделать обход и поменять перевязки нуждающимся. Кому станет хуже – лечить. Вплоть до оперативного вмешательства. Помимо этого если потребуется, то консультирую все отделения больницы, кроме реанимации и приемного покоя. Встанет вопрос об операции, передаю 3й хирургии. Все просто и ясно.

– Ну, давай, Дмитрий Андреевич, неси службу! Перевязок немного, две или три. Справишься! – мило заверил Бушмакин в конце передачи дежурства.

– Все ясно, как божий день! Справлюсь! – подтвердил я.

– Ну, держись! Если что, обращайся на 3ю хирургию, помогут! Не забудь завтра утром как штык в конференцзале! Сдаешь дежурство ответственному по больнице! Пока!

– До свидания! Зачем мне помощь 3й хирургии? Мы же сегодня не экстренные!

– Сам знаешь, в хирургии всякое бывает. На тебе сейчас 70 больных остается, половина после операции, есть и сложные.

– Разберусь! Не впервой!

– Нуну! – скупо произнес Михаил Петрович, пожал мне руку и направился к выходу.

Обход в реанимации прошел ровно. Наших больных пять человек. Не очень тяжелые, стабильные. Перевязал, поднялся на отделение. В 11–00, после завтрака, отправился по палатам.

Начал с первого поста, с первой палаты. Палата платная. В ней телевизор, холодильник, душ, туалет. Судя по истории болезни, в ней живет больной по ДМС после удаления желчного пузыря. Постучал в дверь. Получив разрешение, вошел внутрь.

В палате стоял стойкий запах свежесъеденных арбузов, терпкого мужского лосьона после бритья и не очень свежих зеленых носков, надетых шиворотнавыворот. Хозяин странных носков удобно расположился на функциональной кровати. Расстегнул редкий в этих краях зеленый китайский халат из настоящего шелка. Приготовился к осмотру. К гладко выбритой толстой щеке прилипла арбузная косточка. Упитанное лицо выражало и тревогу и радость одновременно.

– Добрый день, Вениамин Карлович! Как ваши дела? – заглянул я в историю болезни. – Что вас беспокоит?

– Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! – покосился на мой бейдж ценитель зеленых вещей. – Спасибо, иду на поправку!

– Живот мягкий, повязка сухая, анализы в норме! Скоро домой! – улыбаясь, сообщил Вениамину Карловичу то, что он от меня и ожидал услышать.

– Спасибо! А скажите, мне арбузы можно уже есть?

– Да вы, я вижу, уже их кушаете вовсю, – покосился я на прилипшую к щеке косточку.

– Ну что вы, Дмитрий Андреевич, я без разрешения врачей ничего не предпринимаю! Все рекомендации выполняю! – сделал он честные глаза.

– Вот и славно! Считайте, что я вам разрешил! Только косточку смахните со щеки, а то как бы в рот не попала. Косточки кушать нельзя!

– Ой, извините! – Толстяк зарделся, как девушка, уличенная в просмотре неприличных картинок, и смахнул с лица следы нарушения диеты.

Во второй и третей палате находятся на излечении уже по два человека. Все по ДМС после плановых несложных операций. Жалоб особых нет. В перевязках не нуждаются. Главное, что их интересует, – когда можно есть и скоро ли выпишут домой.

Платные палаты на этом закончились. Следующая, четвертая, уже общая, рассчитана на пять человек, мужская. Из всех удобств только вечно журчащий растрескавшийся унитаз да капающий кран с горячейхолодной водой. Открыв скрипучую рассохшуюся дверь и войдя внутрь, немедленно почувствовал ту пропасть, что разделяла платные палаты и палаты для остальных граждан, не имеющих возможности побаловать себя платной медициной.

По глазам хлестко резанул спертый, удивительно вонючий и неистребимый воздух. Он состоял из запаха давно не мытых, подверженных гниению тел, кала, мочи, крови и давно истлевших матрацев, пропитанных человеческими экскрементами. В палате обитало восемь человек. За троими лежачими ухаживали их родственники. Они обретались рядом на дополнительных кушетках.

– Добрый день! – энергично поприветствовал всех, войдя в палату. – Жалобы есть?

– Есть! Есть! Разумеется, есть! – неожиданно донеслось со всех сторон.

– Доктор, уделите нам, пожалуйста время, если можно, – приподнялась с кушетки еще не старая, но уже полностью седая маленькая женщина в потертом синем трико и с печальным лицом.

– Всех выслушаю! Все, что от меня зависит, постараюсь сделать! – заверил я окружающих и подошел к грустной даме.

– Вы понимаете, Дмитрий Андреевич, мой сын Саша Павлов лежит у вас на отделении вторую неделю. Все это время он температурит, его два раза оперировали. А мы даже не знаем, какой у него диагноз и чем лечат. Может, вы нам объясните, что у нас?

– Странно, человек находится в больнице. Его два раза оперируют, а вы не знаете, с чем?

– В том то и дело, что нет.

– А как вы давали согласие на операцию? У нас без него никого не имеют права взять на операционный стол. Если больной без сознания и у него в данный момент нет поблизости родственников, то создается комиссия из трех врачей. Это, как правило, два оперирующих хирурга и анестезиолог, они коллегиально принимают решение. У вас так решали оперировать? Вас не поставили в известность?

– Нет, ну что вы! Конечно же, мы дали согласие сами. У Сашеньки болел живот, его вначале лечили капельницами и уколами. А ему делалось все хуже. Вот неделю назад предложили одну операцию. Мы согласились. А три дня назад сделали вторую. Но тогда меня не было, без моего согласия оперировали.

– Вас как звать?

– Вера Игоревна Павлова, – представилась рано поседевшая женщина.

– Очень приятно, Вера Игоревна, а вашему Сашеньке, простите, сколько годиков?

– Сашеньке 36 лет. Он на свой день рождения перебрал, после него и в больницу попал.

– Ну, как дела, Саша? – обратился я к огромному небритому детине, заполнившему собой все пространство ближайшей кровати. Наклейка на ране пропитана зеленоватым гноем, из живота торчит множество разнокалиберных трубок, по которым истекает гной и желчь.

– Нормально! – пробасил Сашенька. – Слабость. И жрать охота!

– Тебе нельзя, маленький! Нельзя! – соскочила со своего места Вера Игоревна.

– Я сейчас не готов ответить, что с вашим сыном. Почитаю историю болезни, вернусь и все расскажу.

– Спасибо, доктор! – На глазах матери навернулись капельки слез.

– Нуну, не стоит! Утаивать ничего не стану! У нас сейчас пациенту все можно сообщать о его здоровье.

– А я тоже не знаю, что со мной! – донеслось сзади.

– И я не в курсе, чего там со мной делают! И я! И я!

Вот те на! Вся палата не знает, от чего лечится, хотя всех оперировали, судя по повязкам. Абсурд какойто! Ладно, один дурак попался и не понял, что ему лечащий врач объяснил. Такие случаи в моей практике бывали. Такое допускаю. Но чтоб вся палата не была в курсе, чем их тут пользуют? Ну, бред!

– Хорошо, хорошо! – заверил я пациентов четвертой палаты. – Ознакомлюсь с вашими историями болезни и с каждым персонально побеседую. Хотя это и не входит в обязанность дежурного врача. Для этого у вас лечащий врач имеется!

– Да, лечащий! – недовольно буркнул желчный мужчина в домашней пижаме, лежащий возле входа. – Я тут уже пять дней лежу и не знаю до сих пор, кто мой лечащий врач!

– Как так не знаете? Ктото же к вам в палату утром приходит, спрашивает о жалобах, интересуется самочувствием, живот мнет, повязки меняет. Кто?

– Да кто его разберет! – вспыхнул обладатель домашней пижамы. – Утром толпа какихто в белых халатах бегом пробежится, пальцем в живот ткнут, спросят: «Как дела?» – и убегать. И то по большей части студенты.

– А перевязки кто делает?

– Ктокто… Медсестра Элеонора Семеновна! Золотая женщина!

– Правду Григорьич говорит! – подхватил разговор маленький вертлявый человек средних лет с полностью заклеенным окровавленной салфеткой животом, с толстой силиконовой трубкой слева, заканчивающейся в бутылке изпод растворов.

– Ято вот всего четвертый день тут. Знаю, что у меня ранение печени. В курсе, кто оперировал – Леонид Михайлович, дай Бог ему здоровья. Он мне и рассказал, что со мной. И все! Больше никого после не видел. Подходят только какието. Смотрят, мнут, слушают, уходят.

– Заведующий еще приходит! – добавил Григорьич. – Хороший мужик, но занятой!

– Ладно, попробую вам помочь! – недоуменно пожал я плечами. – Разберусь с вашими историями и вернусь.

– Будьте любезны! Мы вас очень просим! – за всех попросил вертлявый.

Я вернулся на пост. Чтото здесь явно не так. Больные и не знают своего лечащего врача! Даже както подозрительно!

Как явствовало из истории болезни, Сашенька длительное время злоупотреблял алкоголем. Проще говоря, пил он почерному! В результате чего созрела профессиональная болезнь алкоголиков – острый алкогольный панкреатит. Консервативная терапия не оказала должного эффекта, пришлось оперировать.

После операции развился алкогольный делирий, или, как говорят в народе, «белочку словил». Мамы, похоже, под боком в тот момент не оказалось. Сашенька начал буянить, у него разошлись швы на ране. Кишки вылезли наружу. Пришлось повторно брать в операционную и вправлять кишки, снова ушивать брюшную стенку.

Вертлявый оказался Евгением Анатольевичем Вассом 35 лет от роду. Подрался с соседом по коммуналке. В драке лишился селезенки. Оперирован.

Григорьич, он же Воробьев Артем Григорьевич, 65 лет, безработный. Запущенный рак ободочной кишки. Неделю сидел дома с мощнейшим запором, лечился домашними способами – водкой.

Во время госпитализации умудрился укусить врача «Скорой помощи» за… ухо, когда та ставила ему в руку укол. В операционной нецензурно ругался и пытался лягнуть ногой анестезиолога, о чем есть соответствующая запись в истории болезни.

Двое остальных страдали язвенной болезнью и перенесли операции на желудке по поводу осложнений заболевания. У одного открылось кровотечение. У второго образовалась дырка – перфорация.

Вооруженный знаниями, вернулся в палату. Провел со всеми беседу. Кого успокоил, кого приободрил. Троих внес в список на перевязки. На часах полдень. За час обошел всего четыре палаты из двадцати. Такими темпами только к вечеру закончу.

Позвонили из эндокринологии.

– Здравствуйте, вы дежурный хирург? – недовольно спросили на том конце провода. – Нам необходима ваша консультация.

– А что у вас произошло?

– Рвота «кофейной гущей», подозрение на желудочное кровотечение. Я дежурный эндокринолог.

– Очень приятно! Я – дежурный хирург. Для начала сделайте эндоскопию, потом пригласите меня, если чтото серьезное выявите!

– Нет, вначале вы должны осмотреть, дальше отправим на исследование. У нас так принято!

– Девушка, – как можно спокойней спросил я трубку, – вы врач? Диплом есть? Так почему вы не можете сами направить больного на гастроскопию?

– Ну, вы же хирург, а не я!

– Ааа, то есть вы считаете, что хирурги умеют превращаться в червяков? Залазят больным в рот, осматривают весь желудочнокишечный тракт, далее вылезают из прямой кишки и с радостью рапортуют, что нашли. Так?

– Почему вы так разговариваете? – заистерила трубка. – Вы отказываете в помощи?

– Я вам не отказываю, а предлагаю альтернативу: самим направить пациента на гастроскопию. Только и всего. А сейчас, извините, у меня обход.

В пятой палате уже шесть человек, но вопросов не меньше, чем в предыдущей. Стало ясно, что с таким подходом и до утра не успею обойти все отделение, тем более, что необходимо произвести перевязки. Решаю форсировать процесс. Сокращаю время для беседы. Получается плохо. У меня складывается впечатление, что наши пациенты лежат абсолютно бесхозные и никому не нужные.

Позже я беседовал с лечащими врачами, и оказалось, что я был недалек от истины. У них просто элементарно не хватает времени для длительного общения. Больше половины его занимает рутинная бумажная работа. На лечебный процесс остается все меньше и меньше. Бесконечные операции поглощают остальные часы.

Вот и получается, что не до задушевных бесед. Врач всегда окружен толпой прикреплённых к нему студентов и ординаторов. Больные меняется часто. Мы, бывает, не всегда представляемся, а бейджи читают немногие. Замкнутый круг. В итоге больные считают себя обделёнными вниманием.

Перехожу из палаты в палату. Не всегда удается ускориться. Очень много вопросов. Стараюсь не уронить марку, отвечаю на большинство. Вижу, люди стали улыбаться. Хвалят.

– Хороший доктор, внимательный. Жалко, что не меня ведет, а всего лишь дежурант.

Осмотрел первый пост, прошел на второй. Как черт из табакерки, появляется перед самым моим носом Виктор Афанасьевич Капуста, ответственный врач по больнице. Лицо недовольное, можно сказать, злое:

– Дмитрий Андреевич, почему вы проигнорировали просьбу Юлии Сергеевны, да еще и нахамили ей впридачу?

– Какой такой Юлии Сергеевны? – делаю круглые глаза.

– Бросьте! Дежурному эндокринологу. Что вы ей там такое сказали? Что за червяк?

Я в двух словах, как мог деликатнее передал диалог с телефонной трубкой и, закончив, обвел рукой отделение:

– Вот, Виктор Афанасьевич, уже почти 14–00, а мне надо оставшиеся три палаты обойти и с десяток перевязок осуществить. Причем половину на месте!

– Зачем?

– Больные тяжелые! Сами не ходят. У меня тоже желания их таскать, свой пуп надрывая, нет. Санитары отсутствуют. Медсестры сами видели какие. Если есть в них по 40 килограммов живого веса – уже хорошо. Студентки, ели ноги передвигают.

– Ну, других у нас нет, – философски заметил ответственный. – Но на будущее учтите, в таких ситуациях вначале хирург смотрит, а далее направляют на ФГДС.

– Глупо как!

– Не будем спорить, вижу, вы работаете. Не прохлаждаетесь. Поэтому скажу Юлии Сергеевне, чтобы сама направила больного на гастроскопию. Но вы, как закончите у себя, обязательно поднимитесь на эндокринологию и освидетельствуйте пациента.

– Всенепременно! Обещаю!

Виктор Афанасьевич грозно посмотрел на меня поверх толстых очков в роговой оправе, но ничего не сказал, а пошел дальше по своим важным делам.

Избавился от дел только к 17–00. Меня пока никто не разыскивал, но, помня о данном Капусте обещании, отправился на эндокринологию.

– Вы так долго шли, что больной мог уже несколько раз умереть! – съязвила Юлия Сергеевна, миниатюрная 25летняя ярко выраженная пергидролевая блондинка с замашками классной дамы.

– Помер, что ли?

– Представьте себе, нет!

– А что так?

– Ну вы, доктор, шутите неудачно!

– Как можно! Я же хирург, чуть что, сразу на стол и резать! Кромсать! Мы далеки от вашей проницательности.

– Фи! – скривила прокрашенный блеклой помадой ротик блондинка. – Неостроумно.

– Остроумней было настучать ответственному!

– Я никому не стучала! – нахмурила лобик докторица. – Я просто доложила об инциденте! А что мне оставалось делать, если его рвало «кофейной гущей»? Вы не идете, его рвет. Что?

– Ясно! Что с больным? Что нашли на гастроскопии?

– Да ничего не нашли! – чуть не плача, крикнула Юлия Сергеевна.

– Пойду осмотрю пациента. В какой он палате?

– Ну, что выяснили? – вскинула бровки эндокринолог.

– Выяснил, что накануне больной пил гранатовый сок. Утром его вырвало. Соседи по палате позвали вас, вы – меня.

– Так, а почему он мне ничего не сказал про сок?

– А вы, видимо, и не спрашивали. Сразу бросились искать хирурга. Запись я оставил, спокойного дежурства!

– Спасибо, Дмитрий Андреевич! – донеслась вслед запоздавшая благодарность.

«Как вот таким, прости господи, дурам доверяют жизни людей?» – подумал я, но вслух произнес: – Если кто томатный сок выпьет и начнет опорожнять желудок – зовите!

Пока суть да дело, солнце стало опускаться, рабочие сутки перевалили за половину. Совершил вечерний обход в реанимации. Все живыздоровы. Шел по коридору на первом этаже, отметил про себя, что 3я хирургия пашет в поте лица. Всюду люди, каталки, кровь, стоны, ажиотаж. Ни минуты покоя бедным коллегам.

Постановил: пока на отделении все спокойно, нет и консультаций. Надо прилечь и попытаться заснуть. Как был в робе, прямо в ней упал на кровать и закрыл глаза.

– Дмитрий Андреевич, у Барсукова из 11й палаты рвота кровью, – донесся откудато извне голос медсестры.

– Он сок гранатовый, часом, не пил? – борясь со сном, поинтересовался я.

– Какой сок, доктор, у него же язва! Вставайте уже!

– Уже встал! – слово «язва» вернуло меня к суровой действительности.

Больной Барсуков – язвенник с многолетним стажем. Поступил два дня назад ночью с эпизодом желудочного кровотечения. Оперировать сразу не стали. Был крайне тяжелым, да и эндоскописты сумели остановить кровотечение аргоноплазменной коагуляцией. Перелили кровь. Утром ничего не предвещало беды. Был весел и острил.

В рвотных массах свежая кровь и сгустки. Рецидив кровотечения. Необходимо немедленно оперировать! Нахожу ответственного хирурга, прошу выделить стол и ассистента. Столов свободных нет! Идут операции! Все заняты! Ужас!

Установил зонд в желудок, по нему бежит кровь! Кровотечение продолжается! Сбегал на станцию переливания и получил консервированные эритроциты, начал вливать в вену. По зонду продолжает вытекать алая кровь.

Звоню ответственному по больнице, объясняю ситуацию. Ответ: столов полно! Нет лишних операционных медсестер и анестезиологов. Все в работе!

– Дмитрий Андреевич, – дергает меня за рукав мать Сашеньки из 4й палаты, – зову вас, зову! А вы встали тут в коридоре и не откликаетесь! Задумались, да?

– Есть маленько! – отмахнулся я от мрачных дум. – Что у вас случилось?

– Вы Сашеньку не посмотрите? Он пошел покурить на лестницу, упал животом об какойто ящик и теперь чтото не так с животом. Гляньте, а?

– Что, такая необходимость курить?

– Ну, он не может! Говорит, уши опухли!

– Больше ничего у него не опухло?

– Дмитрий Андреевич, да вы не сердитесь! Гляньте только одним глазом, может, и ничего страшного не произошло?

И одним глазом стало ясно, что у Сашеньки произошла трагедия. Швы лопнули, и кишки повторно вылезли наружу. Опять необходимо зашивать! Ну и дежурство!

– Вера Игоревна, вы не беспокойтесь! – повернулся я к матери неуемного охламона. – Пусть не ест и не пьет! Необходимо взять его в операционную и посмотреть под наркозом.

– Чтото серьезное? – заволновалась женщина.

– Не очень! – успокоил я ее, незаметно прикрывая эвентрированные петли кишок свежей марлевой салфеткой, смоченной в фурацилине. – Но надо обязательно посмотреть под наркозом.

– Хорошо! А когда?

– Сегодня!

– Поздно не будет?

– Ну что вы! Я же говорю – ничего страшного. Сейчас иду на операцию по поводу кровотечения, после нее сразу вас берем.

Мне казалось, я принял верное решение. В первую очередь надо было спасать человека с продолжавшимся кровотечением.

Наконец доложили, что один стол в операционной освободился. С некоторым облегчением я подал Барсукова.

Операция протекала трудно. Старая язва прочно срослась с соседними органами и никак не хотела покидать насиженное место. Пришлось немало попотеть, чтоб ее удалить. Помимо язвы пришлось убрать и 3/4 желудка.

Завершив операцию, пришлось слегка поругаться с реаниматологами. Ни за что не хотели брать Борисова к себе в реанимацию. В конце концов пошли на компромисс. Борисова забрали в реанимацию, но уложили на дополнительную кровать в… коридоре.

Уставший и голодный, поднялся на отделение.

– Дмитрий Андреевич, обратилась ко мне Марина, молоденькая дежурная медсестра. Там у Трояновой из 16 палаты давление 220 на 120. Голова болит! Что делать?

– Дайте ей таблетку!

– Давали, не помогает! Немного снизилось, затем опять поднялось.

Пришлось плестись на второй пост и смотреть больную. Налицо гипертонический криз.

– Уколите лазикс, сорок миллиграммов, два папаверина и три дибазола.

– Я не поняла насчет лазикса, – краснеет Марина. – Сорок миллиграммов – это сколько?

– У вас ампулы по сколько?

– Не знаю! – честно сообщает Марина. – Вот такие! – разводит большой и указательный пальцы правой кисти в стороны сантиметров на пять. – Во!

– Марина! Что во?

– Вот такие! – еще раз демонстрирует величину ампулы.

– Ты на каком курсе учишься?

– На четвертом! А что?

– Хорошо учишься?

– Без троек! А что, чтото не так?

– Марина, ампулы не «Во!», а по 20 и по 40 миллиграммов в одном миллилитре, и стыдно не знать! Если по 20 в одном миллилитре, то два кубика надо набрать, если по 40, то один!

– Извините, Дмитрий Андреевич, совсем заработалась. Растерялась и забыла все. Теперь буду знать, – честно призналась девушка, когда я ей наглядно продемонстрировал, как правильно набирать в шприц лекарство. – Мы с сестрой у мамы одни, папа умер. Приходится много работать. Не ругайтесь!

– Только постарайся больше не забывать ничего. Мы же в хирургии работаем! От наших действий зависят человеческие жизни! – назидательно провещал я и отправился спать.

– Дмитрий Андреевич! Дмитрий Андреевич! – ктото настойчиво пытался вытащить меня из сладкого сна.

– Кто здесь? – не отрывая головы от подушки, пробормотал я.

– Да я это! Мама Саши Павлова, из четвертой палаты! Вы же хотели ему под наркозом в операционной чтото посмотреть. Забыли?

– Кто, я?! Нет! Все помню! – Сон мигом улетучился. Как же я забыл про торчащие наружу кишки?! А еще туда же, студенткам наставления делать Тьфу! Разиня! – Сейчас приготовят, и подаем! – неопределенно махнул рукой в ту сторону, где, по моим расчетам, располагалась операционная.

К счастью, один стол оказался свободным. Я живо подал Павлова Сашу. Вправил кишки и зашил брюшную стенку. Все утряслось, и в дальнейшем обошлось без осложнений.

На сдачу дежурства, естественно, опоздал, за что имел неприятный разговор с Капустой.

– Я знаю, во сколько вы желудок закончили оперировать! Почему сразу второго не подали? – шумел Виктор Афанасьевич.

– Так вышло! – развел я руками.

– На отчет надобно ходить, Дмитрий Андреевич! – уже примирительно сообщил ответственный врач и добавил: – А вы молодец! Думаю, сработаемся!

Глава 7 Ответственный

Три месяца пролетели как один день. Закончилась осень. Подоспела питерская зима. Странная зима СевероЗапада. Снега нет, но есть зеленая трава и наполовину покрытые начинающими желтеть листьями деревья. На асфальте лужи. Многие обувают резиновые сапоги.

Приходится подстраиваться. Вместо тулупа, привезенного с собой с Дальнего Востока, не раз спасавшего в суровые сорокаградусные морозы, пришлось прибарахлиться болоньевой курткой с капюшоном на «рыбьем» меху. Слякоть и грязь вместо снега и морозов пока вызывали недоумение.

На работе тоже наметились коекакие перемены. Например, заведующий 4й хирургией посчитал, что я уже достаточно постиг структуру больницы и пора меня выпускать в свободное плавание в качестве ответственного хирурга.

Тяжела ты, шапка Мономаха! Помня об этом, проштудировал все приказы и инструкции, имевшиеся в моем распоряжении. Каждое свое действие надо подкреплять официальным источником.

Отказывает тебе, к примеру, реаниматолог в месте реанимации. А ты ему приказ. Мол, не имеешь право, тяжелый панкреатит лечится у вас. Приказ номер такойто, от числа такогото. А он снова на дыбы! Нет у вашего больного тяжелого панкреатита на момент осмотра. А ты ему следующий приказ, где четко по полочкам разложено, какой панкреатит является таковым. И больного пристроишь, и недоброжелателя наживешь. Все как полагается. Никто не любит законников.

Но это поначалу. В процессе работы уже больше на личных контактах и связях все строится. И это, как правило, более надежный и эффективный способ уладить разного рода трения.

На каждый закон можно два комментария дописать. Везешь ты все того же больного с панкреонекрозом в реанимацию. Радуешься – пристроил. А они тебе – не возьмем! Поворачиваю обратно! У нас тоже приказ имеется. Без ЭКГ, рентгена, анализов и обследований не примем в реанимацию! Идите обследуйте дальше, консультируйте, тогда посмотрим. Как так? А вот так! Может, ему не в общую реанимацию надо, а кардиореанимацию? Вдруг у него инфаркт? Или нейрореанимацию! Вдруг у него инсульт? Делайте КТ головного мозга!

Этим, увы, должен заниматься ответственный хирург. Он должен найти общий язык со смежными службами. Порой только благодаря личным контактам удается избежать ненужной волокиты и неприятностей. Полагаю, что такая чехарда не только в медицине.

На работу шел без особого настроения. Перспектива целые сутки быть ответственным хирургом меня не услаждала.

Помимо всего прочего, старший смены обязан участвовать во всех утренних конференциях и обходах. В 900 у завотделения, в 920 на общебольничной конференции, в 10–00 – обход реанимации с главным врачом. Утром следующего дня все то же самое плюс в 800 обход реанимации с главным хирургом больницы и самостоятельные обходы реанимации утром и вечером. В дополнение к этому – руководство всей хирургической бригадой больницы в ночное время, включая врачей 1й, 2й и 3й хирургий. Также необходимо консультировать в приемном покое больных, обратившихся по ДМС и с тупой травмой живота и груди, кроме автодорожек и падения с высоты, обратившихся к другим специалистам. И наконец, самое главное – ты обязан осмотреть всех пациентов, поступающих на нашу смотровую, и назначать операторов при необходимости лечения. В сложных случаях оперируешь сам. Уф! Вроде бы все! Если чего и забыл, потом добавлю!

Одним словом, скучать не приходится! Оттого и никто не высказывает особого желания дежурить ответственным хирургом. Головной боли очень много, отдачи очень мало. К слову сказать, за свою работу старший хирург смены дополнительно получает аж… 55 рублей 00 копеек. Хватит, чтобы туда и обратно на метро два раза съездить.

Проблемы не заставили себя долго ждать. Не успел завершиться обход в реанимации, как у меня в кармане противно зазвонил мобильный телефон и незнакомый женский голос очень недовольно произнес:

– Здравствуйте. Вы сегодня ответственный? Мне срочно нужен операционный стол! Я дежурный гинеколог, у нас «внематочная»!

– Позвоните в операционную, если столы свободные, то занимайте, – ровным голосом ответил я.

– Я проверила! Все столы заняты! У меня женщина умирает от кровотечения! Вы понимаете, что такое внематочная беременность?

– Понимаю, и?

– Найдите нам стол! Вы, в конце концов, ответственный хирург, а не я.

– Отмените плановые гинекологические операции! Будет вам стол!

– Это невозможно! Я буду жаловаться на вас главному врачу.

– Послушайте, как вас зовут?

– Ирина Игоревна Попова, кандидат медицинских наук! – представилась незнакомка с особым нажимом на «кандидат медицинских наук».

– Ирина Игоревна, – стараясь не повышать голоса, попытался я объяснить, – это не мои личные операционные столы, я их не сдаю в аренду по сходной цене. У нас в наличии всего три стола для экстренной службы, три операционные медсестры и три анестезиолога. И все три заняты – идут операции, заметьте, не плановые!

– Для чего вы мне все это рассказываете?

– Для того, чтоб вы поняли, что у меня нет свободных столов!

– Будем разговаривать в другом месте! – пообещала кандидат медицинских наук и швырнула трубку.

Через минут пять последовал вялый звонок от главного хирурга клиники Игнатия Фомича Поташева. Повздыхав, он попенял гинекологов и для проформы спросил:

– Дмитрий Андреевич, ну, можно чтонибуть придумать?

– Павел Александрович, единственное, что можно придумать в этой ситуации, – отменить плановые гинекологические операции и оперировать внематочную в плане. Или встать в очередь в экстренную. Все!

– Оххохо! – вздохнул главный хирург Поташев и, ничего не ответив, мягко положил трубку.

Вскоре позвонили урологи и нейрохирурги. Им тоже позарез нужен был стол. Всех поставил в очередь и поднялся в операционную.

В коридоре выстроилась вереница из каталок. Нуждающиеся в операции пациенты буквально дышали в затылок друг другу.

– Так, сейчас на крайнем столе закончили оперировать, не занимайте его! Мы свою больную подадим! – рявкнула шумная костлявая женщина невысокого роста в серой медицинской робе.

– А почему? – задал ей вопрос.

– А мы давно здесь ожидаем! – ответила женщина и, повернувшись ко мне, блеснула бейджем: «Попова Ирина Игоревна. Врачгинеколог. Кандидат медицинских наук».

– А вы и есть та самая Ирина Игоревна?

– Да, а вы тот самый Правдин?

– Да! Ну, убедились, что нет столов свободных?

– Убедилась! Но это безобразие!

– Согласен! Ваши предложения? Рассмотрю любые.

Но договорить не дал зазвонивший мобильник, который позвал меня в приемный покой. В приемнике ждали две консультации. Начал с ДМС.

В уютной смотровой приемного покоя добровольного медицинского страхования было тихо и комфортно. На кушетке сидела симпатичная юная особа лет 20. Свесив вниз ноги, непринужденно болтала ими, убивая томительные минуты ожидания.

«Глобусова Анжелика Васильевна – 20 лет. Диагноз – острый медиастинит» – прочитал в сопроводительном талоне и присвистнул. Никогда прежде не доводилось встречать человека, направленного в клинику с воспалением средостения, а именно это обозначали таинственные слова «острый медиастинит».

– Добрый день, Анжелика Васильевна, что беспокоит? – без промедления приступил к опросу больной.

– Тут болит! – указала Анжелика на грудину.

– Давно?

– Дней пять!

В ходе расспроса удалось выяснить, что Анжелика помешана на голодании. Желает иметь малый вес и осиную талию. Изнуряет себя разными диетами и биологическими добавками. Ктото посоветовал ей принимать «линекс». С какой целью – непонятно. И первая же таблетка, бывает такое, застряла у нее в пищеводе. Попытки пропихнуть таблетку в желудок удались с трудом. Для этого девушка пила воду, ела хлебный мякиш, мама хлопала ей по спине.

Но после этого начали тревожить ноющие боли за грудиной. Она обратилась к врачу. Выполнили гастроскопию, обнаружили повреждение слизистой пищевода. Невероятно, что таблетка так зверски оцарапала пищевод бедной девушки. Прописали лечение в… таблетках. Анжелика не лечилась, остерегалась пить таблетки, боли сохранялись.

При вторичном осмотре врач поликлиники, не раздевая и не осматривая девушку, выписала упомянутое направление, вызвала «Скорую» и отправила с чистой совестью в нашу больницу со столь страшным диагнозом.

В ходе осмотра не нашел хоть какойто зацепки, указывающей на мрачный прогноз. На гастроскопии обнаружили старую заживающую царапину на пищеводе. Назначил девочке лечение в жидкой форме и отправил домой с миром.

В урологической смотровой осмотрел женщину, страдающую болями в животе. Непонятно, как она очутилась у урологов? У нее при осмотре определялся классический аппендицит. Сделал запись, направил в операционную удалять аппендикс.

– Дмитрий Андреевич, нужна ваша помощь! – догнал меня Игнатий Фомич Ржев, наш сегодняшний хирург по шоку. – Травматологи на операции, а по шоку доставили падение с высоты. Я живот исключил, что с позвоночником – неясно. Вы, я знаю, разбираетесь в травме опорнодвигательного аппарата. Может, глянете? Скажите свое мнение.

– Где пострадавший?

– В смотровой травматологов!

– Идемте!

На каталке посередине тесной комнаты, битком набитой наэлектризованными людьми, лежал крепкий парень в камуфляже. Он оживленно разговаривал с седоусым полным мужчиной, стоявшим у его изголовья.

– Вы доктор? – бросился ко мне полный мужчина. – Прошу вас, скажите, что с моим сыном?!

– Вначале я должен узнать, что произошло?

– Мы живем на даче! Сын полез на крышу поправить антенну! Лестница подгнила, и Сеня упал на спину. Мы его сразу к вам! – бойко, в лапидарном стиле отрапортовал отец Сени.

– Что беспокоит? – справился я у Сени.

– Да ничего, доктор!

– Говори всю правду, Семен! – выделился из окружения высокий парень в красной бейсболке.

– Да правду говорю! – возмутился пострадавший. – Упал на спину. Когда вставать начал, сильно в позвоночник отдавало, живот болел. Пока до больницы доехали, все уже и прошло! Доктор, можно мне сесть?

– Лежи, лежи! Не вставай! – удержал парня друг в красной бейсболке. – Вдруг у тебя позвоночник сломан? Как, доктор?

– Ну, вы знаете, по этим снимкам я ничего определенного ответить не могу, – с умным видом я вгляделся в рентген. – Весьма низкого качества! Плохо читаемы!

– И что делать?

– Ждать травматолога! Мы живот и грудь исключили, пускай они позвоночник исключают.

– А где травматологи? Долго ждать?

– Часа полтора, не меньше! – ответил за меня доктор Ржев.

– Да вы что! – заломил руки отец Сени. – А вдруг у него правда позвоночник сломан?!

– Ну, хуже не будет! Он лежит на щите, не шевелится! Все нормально!

– Доктор, ну можно мне хоть на бок повернуться? – снова спросил Сеня.

– Лежи, дорогой! Пока не ясно!

– Да сколько можно лежать? Четыре часа на спине лежу!

– Сеня, не скандаль! – тоном, не терпящим возражений, приказал я. – Лежи!

– Доктор, ну помогите! Что парень будет за зря мучиться?

– Игнатий Фомич, – обратился я к Ржеву, – чем можем им помочь?

– Надо качественные снимки сделать. Хороший рентгеноаппарат имеется на пятом этаже, но там лифт ремонтируют.

– Да мы без лифта, сами на руках поднимем! Только покажите, где.

– Ну, пойдемте со мной, – вздохнул Ржев. – Только аккуратно несите, не уроните!

– Не беспокойтесь, доктор! Все будет о`кей! – заверил человек в красной бейсболке и дал команду группе поддержке нести больного. Сильные мужские руки подхватили носилки и бережно понесли Сеню на пятый этаж.

Очередная консультация увела меня от кабинета травматолога в сторону. Вернулся только через час. Травматолог так и не появился. Вокруг кабинета образовалась огромная очередь. Из толпы отделился Сенин папа:

– Дмитрий Андреевич, снимки готовы. На столе лежат!

– Отлично, сейчас поглядим! Так! Так! – приговаривал я, внимательно всматриваясь в пленку. И в первый раз было ясно, что у парня ничего нет. Я специально затягивал время до прихода травматолога. А тут как вышло. Кто же знал, что они не поленятся его на пятый этаж носить на руках!

– Ну что, доктор? – вытянул шею седоусый. – Как?

– Похоже, все замечательно! – решился я сказать им правду. – Перелома нет!

– Спасибо! Спасибо, доктор! – полезли обнимать Сенины родичи.

– Ну, теперьто можно сесть? – измаявшимся голосом поинтересовался виновник торжества.

– Теперь – да! – улыбаясь, объявил я. И пока они радовались, потихоньку выскользнул из кабинета.

Больше всех ликовал Сеня. Он слез с носилок. Легко встал на ноги, размялся и едва не пустился вприсядку. Вовремя остановили.

Пригласили в операционную. Надо решить, кого вперед оперировать. Внематочную беременность или носовое кровотечение? И там и там истекает кровь. Стол свободный один. Больных подвезли одновременно. Приглашают быть третейским судьей.

– Вы не понимаете, что это женщина! У нее продолжается кровотечение в брюшную полость! Она может погибнуть! А у нее дети! – вопит гинеколог.

– Что же это получается? Если мужчина, то можно помирать? – не уступает лорврач. – А у него, знаете ли, тоже кровотечение! Только из носа!

– Нуну, коллеги! Остыньте! – пытаюсь примерить спорщиков. – Вы оба правы, но носовое кровотечение можно остановить тампонадой. Так уж сразу надо оперировать?

– Я два часа уже бьюсь! – недовольным тоном сообщил лорик. – Что только не делал! И переднюю тампонаду, и заднюю! Все равно кровит! Надо оперировать! Необходимо перевязать сосуды, питающие нос. Где я, повашему, должен это производить?

– В операционной, разумеется! – киваю я.

– Вот, в операционной! – победоносно вскричал лорврач, глядя на гинеколога.

– Дмитрий Андреевич, вы посмотрите на больную! – взмолилась женский врач. – Она же вся бледная. Кровь сейчас вся вытечет, пока мы с вами тут рассусоливаем!

– Да, Дмитрий Андреевич, взгляните и на моего больного! Он тоже, между прочим, как полотно!

Тяжело принимать решение, когда перед тобой два человека, одинаково нуждающиеся в помощи. Но выбрать надо одного!

– Артем Александрович, – обращаюсь к лору, – будем оперировать в первую очередь женщину.

– Вот как?

– Да, так! У нее внутрибрюшное кровотечение, его можно остановить только оперативным путем. А носовое можно попытаться остановить, положив лед, ввести тампон. Не мне вас учить!

– Какой лед? Какой тампон? Я все перепробовал! Только операция! – сорвался на визг Артем Александрович.

– Хватит визжать, – тихо шепнул лору. – Не позорьтесь. Капайте кровь. Как только другой стол освободится, он – ваш!

– Спасибо! – поблагодарила гинеколог. – А то я с этим психом ничего не могла поделать! – кивнула она в сторону притихшего лорика.

– За что спасибо? В этой ситуации подругому никак иначе не поступить!

Бесконечной чередой потекли консультации и осмотры поступающих хирургических пациентов. В конце концов мне все это надоело, и к полуночи я решил спрятаться в операционной. Благо определился подходящий больной.

Дедушка, благообразный старикан 80 лет, сидел три дня дома с ущемленной паховой грыжей. Боялся, говорит, что резать станете. Надеялся, что само пройдет. Не прошло. Вызвал «Скорую».

Дедушка стонет, грыжа красная, как помидор, анализы – хуже некуда. Не избежать старичку серьезной операции. Подняли в операционную. Немного подкапали растворов и принялись его избавлять от мучений, чтоб встретил наш дедушка 81й и последующие годы.

Сложный случай. Ущемленной оказалась слепая кишка. Омертвела. Пришлось убрать половину толстой кишки и часть тонкой. Сшиваю, что осталось.

– Вот вы где! – ликующе заглядывает в операционную Виктор Афанасьевич Капуста, вечный ответственный по больнице. – Дмитрий Андреевич, я вас обыскался! Звоню, звоню, а вы трубку упорно не берете. Наверное, думаю, в операционной спрятался! Подымаюсь. Точно, вы здесь!

– Виктор Афанасьевич, сложный случай, я все же старший хирург! А телефон у меня воон, в халате висит. Я звук выключил, чтоб не мешал. Освобожусь – разберусь со звонками.

– Ах, коллега! Что вы оправдываетесь! Я вас прекрасно понимаю! Ходить ответственным хирургом – далеко не сахар!

– Но, поверьте, я не прятался. Работа у меня такая. А вы почему меня ищете?

– Вы на каком этапе?

– Скоро заканчиваем!

– Замечательно! Тогда, голубчик, как здесь управитесь, наберите меня. Имеется деликатный разговор.

Капуста так заинтриговал меня, что как только выполнил основной этап операции, сам не стал зашивать операционную рану, а поручил ассистентам. Традиционно поблагодарил операционников, вышел в коридор и набрал старшего врача больницы. Тот пригласил меня к себе в кабинет на пятый этаж.

– Проходите, присаживайтесь! – широким жестом разрешил Капуста, когда я вошел в шикарно обставленный кабинет.

– Слушаю вас! – удобно устроился я на широком кожаном диване.

– Не знаю прямо с чего начать, – задумчиво произнес Виктор Афанасьевич.

– С начала! – посоветовал я.

– Короче говоря, один ветеран набил другому ветерану морду! – выдохнул он.

– Как?

– Да так! На урологии, понимаешь, есть палата для ветеранов Великой Отечественной. Среди них много простатитчиков и аденомщиков! Ну, вы понимаете?

– Дальше.

– Так вот, в городе имеется специальный госпиталь для ветеранов войн. Там они и лечатся. Но он не работает в круглосуточном режиме, многие по «Скорой» поступают к нам. Вот главный врач и придумал выделить для них отдельную палату.

– Отменная идея! А в чем криминал?

– В том, что сегодня произошло в этой палате.

– Ну, что же? Не томите!

– Палата четырехместная. В ней уже лечились три ветерана. А сегодня на ночь глядя привезли четвертого. Тот пьяненький, с острой задержкой мочи. Выпил, и его заклинило. Ну, ему катетер поставили, мочу вывели и положили до утра понаблюдаться. В палате он начал скандалить, повздорил с Войтенко. Не слышали о таком?

– Нет. Никогда.

– Продолжаю. Тот то ли храпел громко, то ли воду открыл, она сильно журчала, не поймешь уже. В общем, Войтенко новенького, кажется, Агафонов его фамилия, огрел костылем, а тот дал в глаз Войтенко.

– Да, дела! – приоткрыл я от удивления рот. – Такого я еще не встречал. Чтоб два ветерана друг друга побили! Да!

– Вы знаете, что это такое? – неожиданно протянул мне Капуста папку у с надписью «Войтенко В.И. – 1920 года рождения» и большой красной звездой на обложке.

– Да! Амбулаторная карта! Только не пойму, зачем вы меня сюда пригласили? Я тут при чем?

– Минуточку терпения, Дмитрий Андреевич! Вы знаете, что это за звезда?

– Это карточка участника войны.

– Не совсем верно! Она обозначает, что ее владелец – Герой Советского Союза!

– Настоящий Герой?

– К сожалению, да! Войтенко – Герой Советского Союза! Понимаете, какой скандал получится, если пресса пронюхает?

– Да! В 25й многопрофильной больнице Герой получил в глаз! – Улыбка сама по себе расползлась на моем лице.

– А мне вот не до смеха! Стыдобищато какая!

– Так, и что? Этот Войтенко грозит расправой?

– Вы знаете, нет! Даже посмеялся! Говорит, давненько не дрался! Молодость вспомнил! А у самого бланш, простите, на поллица! А ему смешно!

– Так и замечательно! А в чем проблема?

– Во втором! Агафонов как узнал, что дал в глаз Герою Советского Союза, чуть со страха рассудка не лишился. Требует перевести его в другую палату. На урологии мест нет! Прошу вас забрать его к себе, поместите в цивильную палату до утра, потом мы его в госпиталь ветеранов войны переправим.

– Не вопрос!

Дебошира Агафонова, который оказался всего на два года младше своего визави, подселили в палату с больными, поступающими по ДМС. Там как раз одна койка оставалась свободной. Дедок Агафонов оказался поджарым пожилым человеком с виноватым взглядом и опущенными плечами. Никогда бы не подумал, что такой человек способен когото ударить, тем более Героя Советского Союза.

Когда улеглись страсти с ветеранами, решил немного прилечь. Но поспать не удалось. Приглашали в блок экзогенной интоксикации посмотреть какогото пьяницу.

– Дмитрий Андреевич, вы его вечером смотрели и написали, что данных о травме живота нет. А сейчас он на живот жалуется, бледный какойто. Взгляните на него.

– А УЗИ делали?

– Да, но ничего не нашли!

– Так чего мне смотреть?

– Ну не нравится он мне, – настаивал врач блока экзогенной интоксикации. – Гляньте, а?

Выругавшись про себя, тащусь в блок. УЗИ же делали, чего еще надо? Скриплю, но иду.

Действительно, картина удручающая. Больной бледный, весь в синяках, живот, как доска, пульс нитевидный, давление низкое. Налицо клиника внутрибрюшного кровотечения. Не откладывая в долгий ящик, в операционную!

Операцию закончил только под утро. У пациента оказалось травматическое повреждение селезенки. Пришлось удалить орган. Вот тебе и УЗИ!

На автопилоте отправился на сдачу дежурства. Первый же нагоняй получил в реанимации у пострадавшего с травмой селезенки.

– Как это вы не распознали повреждение селезенки? – кипятился главный хирург.

– УЗИ ничего не показало! – щебетал я в свое оправдание.

– Вы что, не знаете, что и УЗИ ошибается? Компьютерный томограф и то ошибается! А вы на УЗИ понадеялись! – начал выходить из себя Игнатий Фомич.

– Случается, и на вскрытии точный диагноз не могут определить, – вставил я реплику.

– Бывает! – согласился Поташев. – Но если патологоанатом ошибется, то больному хуже не будет! Зарубите это у себя на носу.

– Зарубил! – вяло ответил я, так как сил оправдываться уже не было. Да и прав Поташев! Чуть не проворонил разрыв селезенки. Надо сделать выводы, а не спорить.

Дальнейшая цепочка сдачи дежурства проходила как во сне. Доложил о поступивших больных, рассказал о выполненных операциях. Меня чтото спрашивали, я отвечал. Похоже, что все правильно. В памяти не отложилось, чтоб ктото еще меня ругал.

Кстати, ветеран Агафонов так и не был переведен в госпиталь ветеранов войны. Как только рассвело и начал курсировать общественный транспорт, пенсионер убежал вместе с катетером.

На ватных ногах и коекак доплёлся до метро, плюхнулся на свободное место в вагоне, развернул свежую газету, купленную заранее еще в газетном киоске на первом этаже больницы. Понадеялся, что чтение отвлечет меня от сна и я вылезу точно на своей остановке. Зря! Все рано безнадежно проспал.

Глава 8 Новогоднее

Декабрь финишировал. Выпал рыхлый снег, тотчас сменившийся грязной слякотью. Непривычные декабрьские лужи досадно чавкали под ногами. Трава пожухла. Облетели последние листья. Днем сохранялась незначительная плюсовая температура, ночью термометр не опускался ниже ноля. Пришлось закупить болоньевые штаны по причине промокания обычных шерстяных до колена. В Питере так многие ходят. Да и удобно: не надо каждый раз стирать. Рачительно протер щеткой, и опять одежда аккуратна и свежа. Надвигался Новый год.

Традиционно, как новичку, доверили трудиться в новогоднюю ночь. Назначили ответственным хирургом по шоку. Так что на работу как на праздник – это про меня.

В отличном расположении духа вышел из метро и широкими шагами направился в сторону больницы. До начала рабочего дня добрых двадцать минут. Вполне успеваю. На середине пути в кармане зазвонил телефон.

– Дмитрий Андреевич, вы где? – без предисловий поинтересовался обеспокоенный женский голос.

– На работу иду.

– Это вас диспетчер из больницы беспокоит, просим не опаздывать на работу! Везут тяжелый шок.

– Я вовремя буду. А что за спешность?

Но на том конце отключились. Весело начинается день! Ничего не скажешь! Еще не успел прийти, уже шок под меня везут! Ускорил шаг и ровно в 900, полностью переодевшись, стоял в шоковой операционной.

Вовремя! По коридору «скорики» стремительно катили каталку с мертвеннобледным юношей. Их сопровождал Степан Антонович Воробьев, шоковый хирург предыдущей бригады.

– Дмитрий Андреевич, извините ради бога! – пожал мне руку Воробьев. – Это я попросил диспетчера вас поторопить. Вот его только привезли, – кивнул на пострадавшего, – избили неизвестные подонки бейсбольными битами около часа назад. Прохожие вызвали «Скорую», те доставили к нам. Я успел ему сделать УЗИ брюшной полости. Полный живот крови! Надо срочно оперировать! Сами понимаете, Новый год! Хотелось бы вовремя домой уйти!

– О чем разговор, Степан Антонович! Конечно, идите! Считайте, что больного мне передали в целости и сохранности, если такой термин позволителен в данной ситуации!

– Спасибо, коллега! Группу крови ему определю. Анализы заказаны. Анестезиолога вызвал!

– Тогда отдыхайте! Удачи вам в новом году! – пожелал я Степану Антоновичу и переключился на «скориков»: – Коллеги, завозите парня! Перекладывайте на свободный стол!

– Стойте! Подождите! – донеслось в конце коридора. К нам бежала заплаканная нестарая женщина с растрепанными, тронутыми сединой волосами.

– Вы кто? – встретил ее вопросом.

– Я мать Гены! – Она указал на парня на каталке. – Что с ним?

– У него повреждены внутренние органы. В животе кровь! Много крови! Надо срочно оперировать! – как можно кратко, чтоб не терять драгоценное время, сообщил я.

– Не дам! – неожиданно взревела женщина и грудью повалилась на каталку, накрыв собой сына. – Не дам!

– Как так? – изумился я. – У него же кровотечение! Он умрет без операции!

– Не дам! Лечите без операции!

– Как? У него полный живот крови! Надо немедленно оперировать! Только открыв живот, можно остановить кровотечение! Вы это понимаете?

– Я все понимаю! Лечите так! А резать не дам! – еще сильнее вцепилась в носилки обезумевшая мать.

– Мама, – тихо подал голос Гена. – Мне плохо! Пусть скорее оперируют!

– Нет! Сынок, ты не понимаешь! Они зарежут тебя!

Наши усиленные убеждения не возымели надлежащего эффекта. Мать категорически не давала согласия на операцию. Парень угасал на глазах! Мы попытались оттащить женщину в сторону, но она, как клещ, вцепилась в носилки и ни за что не желала покидать насиженного, вернее, належанного места. Так и лежала сверху на сыне, прикрывая его вздрагивающим от затянувшейся истерики телом. Сцена более чем трагикомичная! Что делать?

– Мама, слезь с меня! Позвони папе!

– Да, я посоветуюсь с мужем! – неожиданно сообщила женщина. Слезла с каталки и, держась за нее одной рукой, второй набрала номер. Переговоры затянулись. Я попытался оторвать ее руку от каталки, но она отбросила телефон в сторону и снова попыталась взгромоздиться на сына. – Не смейте! Не позволяю!

Вдвоем с анестезиологом нам удалось оттеснить впавшую в безумство мамашу в сторону. Резво закатили каталку с сыном в операционную. Перед самым носом свихнувшейся родительницы захлопнули железную дверь.

– Что вы делаете?! Не имеете права! Я вас всех пересажаю! – неслось с той стороны. Свои слова подкрепляла глухими ударами об дверь. Гулом отдавался в операционной.

– Гена, ты совершеннолетний? – повернулся я к парню.

– Да, конечно! – прошептал обескровленными губами Гена. – Мне уже через неделю 19 будет.

– Отлично! Значит, ты – совершеннолетний! На операцию согласен?

– Разумеется! Я еле держусь! Уже ноги не чувствую! Мне холодно!

– Подпиши согласие, и мы начинаем.

Гена мертвеннобледной рукой взял протянутую ручку и поставил свою подпись в истории болезни. При написании точки силы покинули его, рука безжизненно повисла. Ручка упала на пол. Гена закрыл глаза.

– Скорее давайте наркоз! – закричал я. – Пошлите за кровью!

– Доктор, вы на маму не ругайтесь! Она хорошая, – внезапно открыл глаза парень, прежде чем потерять сознание.

Кровопотеря оказалась более чем смертельной. Из разорванной селезенки, казалось, вытекла вся кровь. Все внутренние органы плавали в крови и сгустках. Наплевав на запрет, я затребовал стерильную посуду. Решил выполнить реинфузию.

– Дмитрий Андреевич, вы что задумали? – испуганно спросила операционная медсестра, передавая мне четвертьлитровую стеклянную баночку, которую использовали для мелких нужд.

– Я хочу собрать кровь из живота и перелить обратно!

– Да вы что! – взвился анестезиолог. – В нашей клинике это категорически запрещено!

– Я не собираюсь с вами спорить! Будем переливать кровь из живота! – как можно спокойней повторил я. – Выливайте из бутылок физраствор, я буду заполнять их кровью, вы подключите к капельнице!

– А кто за все будет отвечать? – спросила сестраанестезист.

– Да валите все на меня! – не выдержал я. – У парня литра четыре крови в животе! Если немедленно не восполнить кровопотерю, он просто умрет! Разве это не ясно?

– Да! Давайте кровь! – поддержал меня анестезиолог. – Хотя это и авантюра!

Собрали чуть больше трех литров и влили обратно. На глазах лицо Гены порозовело. Пульс стал хорошего наполнения. Давление выровнялось. Подошел посланный за консервированной кровью интерн Миша. Принес еще литр. К концу операции кровопотерю почти полностью возместили.

– Дмитрий Андреевич, а вы – молодчина! – восхищенно произнес анестезиолог, когда я по окончании операции скинул халат.

– Да, доктор, вы мгновенно выросли в наших глазах! – подтвердила операционная медсестра. – У нас мало кто на это осмеливался – боятся нарушить приказ.

– У меня не было другого выбора!

– Дмитрий Андреевич, вы всетаки в истории болезни не указывайте, что перелили кровь из живота. От греха подальше, – посоветовал анестезиолог.

– Что с Геной? – с тревогой в голосе спросил прилично одетый, гладковыбритый высокий мужчина, поджидавший меня возле операционной. – Я его отец.

– Все обошлось! – сообщил я и в двух словах обрисовал ситуацию.

– Доктор, простите меня! Ради Христа! – неожиданно мне под ноги бросилась зареванная женщина с размазанной на лице косметикой. Приглядевшись, опознал в ней мать парня.

– Немедленно встаньте!

– Простите меня, дуру неразумную! – заголосила баба и попыталась обнять меня за ноги.

– Успокойте ее! – потребовал я, обращаясь к отцу Гены.

– Валя, встань! – крикнул на нее муж.

– Нет! Доктор, простите! Нашло на меня чтото! Простите!

– Я на вас не сержусь! Встаньте! Немедленно! А то не прощу!

Женщина медленно поднялась с пола и попыталась поцеловать мне руку:

– Спасибо вам за сына!

– Полноте! Успокойтесь!

– Дмитрий Андреевич, вы простите ее! – Мужчина отвел меня в сторону. – Гена у нас поздний ребенок. У нас почти десять лет не было детей. Чего мы только не предпринимали! А тут Бог нам дал Гену. Вы меня понимаете?

– Да! Единственный ребенок!

– Верно! Мы все для него делали! А сегодня утром он поругался с матерью. Я был на работе. Гена выбежал из дома и возле пивного киоска наткнулся на какихто хулиганов.

– Да, тревожно жить в большом городе! Всякого хватает.

– Дмитрий Андреевич, спасибо вам большое за сына! А на Валентину зла не держите!

– Нет! Мнето что? Она просто чуть своего собственного сына на тот свет не отправила. Еще бы немного задержались с операцией, и было бы слишком поздно.

Я не стал дальше слушать причитания и ахи. Все и так было ясно. Меня ждали в приемном покое: привезли пострадавших в ДТП. А Гену через десять дней выпишут с выздоровлением.

На удивление, народу в приемном покое оказалось не так много. Двое оцарапанных в автоаварии да какойто пьяненький дедок с перевязанной головой и синяком почемуто под правым газом. Похоже, левша расстарался.

После приемника снова поднялся в шоковую операционную. Привезли желудочнокишечное кровотечение. Источником оказалась большая язва желудка. Пришлось срочно оперировать. Далее друг за другом доставили раненного ножом в печень узбека и славянской внешности бомжа с ранением кишки. Ктото ткнул его серпом. Где взяли столь раритетный сельхозинструмент – неясно. Так же как и то, зачем его ткнули. С этим серпом, торчащим из живота, его и привезли. «Скорики» вынимать побоялись. А вдруг откроется кровотечение?

Раз пять приглашали в приемник освидетельствовать пострадавших в ДТП.

– Перед самым Новым годом будет затишье, – делились бывалые коллеги. – Вот после двух часов ночи начнут поступать.

На самом деле, поток больных с каждым часом шел на спад. К 22–00 в приемнике не осталось ни одного человека! Небывалое для меня дело!

Решили накрыть в дежурке традиционные столы. Все сотрудники принесли с собой разносолы. Пригласили медицинских сестер. Пока затишье, решили понастоящему проводить старый год и встретить год наступающий. Приготовились. В ожидании боя курантов в холодильнике охлаждалось шампанское.

До 24–00 еще около часа. Шутили, смеялись, вспоминали забавные сцены из жизни. Было весело и хорошо на душе. Владимир Иванович Белкин, наш хирург, поведал нам настолько забавный случай из своей студенческой жизни, что я не удержался и записал его целиком. Привожу здесь как рассказ.

Сватовство студента

Третьекурсник Владимир Белкин на курсе слыл человеком довольно бывалым. Как же, к своим 22 годам успел отслужить в армии и год поработать санитаром в хирургическом отделении. Так что на фоне своих однокурсников, поступивших в медицинский институт тотчас после средней школы, выглядел достаточно солидно. Вследствие этого голубоглазая хохотушка Марина, с которой Белкин встречался последние полгода, согласилась стать его женой, не задумываясь, но поставила значимое условие: Володя должен непременно приехать к ним в деревню и официально, как положено, просить ее руки у патриархальных родителей.

На дворе стоял студеный морозный декабрь, и в Володины планы посещение отдаленной деревни Ивановка, где проживали родственники невесты, определенно не входило. Но выбора не было, тем более что на зимних каникулах они собирались расписаться, официально заключив свой союз. Оттого со сватовством решил не затягивать.

Сегодня рано утром, 15 декабря, в субботу, Марина уехала домой в Ивановку готовить почву, а Володя собирался приехать позже, на последнем автобусе, чтоб в случае чего не турнули назад, зима все же!

Билет на автобус лежал у студента в кармане. Но чем ближе был старт, тем сильнее охватывало влюбленного студента неприятное волнение: всетаки первый раз едет свататься. Его друзья, Жека, Виталик и Серега, обитавшие с ним в одной комнате, решили помочь другу. В качестве моральной поддержки предложили выпить по «сто пятьдесят на дорожку» для снятия стресса. Володя не отказался и принял участие в дружеской попойке.

Студенты распили две бутылки по ноль пять на четверых, и у Володи неожиданно выросли крылья за спиной и прошел мандраж. Незаметно пролетело время, наступил вечер. Боясь опоздать, он оделся на скорую руку. Несмотря на тридцатиградусный мороз, натянул брюки без подштанников, тонкие носки, а пальто напялил прямо на рубашку, кофту и шарф вообще забыл, не удосужился захватить и рукавицы. Перед выходом Жека успел вручить ему непочатую бутылку водки.

– На, Вовчик, возьми с собой пузырь «беленькой»! Выпьешь с будущим тестем, а то они в деревне, наверно, и забыли, как водкато настоящая выглядит: после горбачевского указа все сплошь самогон хлещут!

– Спасибо, Женя! – растрогался Володя, сунул гостинец во внутренний карман пальто и, стремительно покинув общежитие, помчался на автовокзал.

От общаги до автобусной станции расстояние порядка полутора километров. Влюбленный преодолел их за пять минут и, запыхавшийся и раскрасневшийся, влетел на посадочную платформу. Изо рта, с шумом превращаясь в клубы пара, вырывалось дыхание. Оттого толком и не расслышал объявленный автобус, лишь краем уха уловил:

– …на Ивановку отправляется от третьей платформы.

Жених лихорадочно принялся искать глазами третью платформу, но тут его внимание привлек автобус, выруливавший на выход. Решив, что тот идет до Ивановки, бросился наперерез, размахивая руками. Автобус остановился и, подобрав опоздавшего путника, продолжил движение.

Салон оказался забит под завязку. На сиденьях, прижавшись друг к другу массивными задами, ехали торговки с рынка, в проходе скрючились студенты, двинувшие на выходные к родителям. Все как один дружно повернули головы и стали изучать нового пассажира. Подвыпившему студенту было все по барабану. Улыбаясь, он продемонстрировал присутствующим билет:

– Что смотрите? Билет у меня имеется!

Раскрасневшийся Володя, несмотря на жуткий мороз, расстегнулся: изпод пальто виднелась модная голубая рубашка с сочным малиновым галстуком. Отдышавшись, прислонился к двери и стал пристально вглядываться в замерзшее окно. Несмотря на то, что часы показывали 18–15, на улице уже стало довольно темно. Простояв минут десять и ничего не увидев, обратился к симпатичной девушке стоящей рядом:

– Извините, а мы уже проехали пост ГАИ?

– Какой пост ГАИ? – удивилась соседка и отодвинулась на всякий случай от дыхнувшего в лицо перегаром студента.

– Обыкновенный, у поворота на Ивановку, – пояснил Володя.

– Не знаю, о чем идет речь, но тут нет никакого поста, и автобус этот едет в Тамбовку, – ответила девушка и отвернулась.

– Вы шутите, какая Тамбовка? – удивился студент. – Мне в Ивановку надо!

– В Тамбовку! – подтвердил парень, стоявший неподалеку.

Володя обвел удивленными глазами участливых пассажиров, которые согласно кивали головами. Страшная догадка пронзила его.

– Товарищ водитель! Товарищ водитель! – завопил Белкин. – Остановите автобус, пожалуйста! Остановите!

– Что там такое? – недовольно отозвался шофер, не выпуская из виду дорогу.

– Я не в тот автобус сел! Мне в Ивановку надо, а не в Тамбовку! Остановите! – взмолился жених. – Меня в Ивановке невеста ждет! Я же свататься еду. Ну остановите же, наконец!

– Ну ты, паря, и разиня! – заметил водитель, останавливая автобус. – Ивановский же следом за мной выезжал через пять минут. И куда ты сейчас пойдешь? Чай, зима на дворе, померзнешь!

– Не замерзну! Я попутку поймаю, вы только покажите направление, – попросил студент.

– Эх, не дело ты задумал, паря! Не дело! Доезжай до Тамбовки, там переночуешь в гостинице и утром поедешь в Ивановку, – предложил водитель автобуса.

– Нет! Не могу! Меня невеста ждет! Покажите, где Ивановка.

Водитель объяснил, в какой стороне нужный населенный пункт, и, пожелав удачи, плавно тронулся с места. Володя вяло помахал вслед отъезжавшему автобусу и энергично зашагал в указанном направлении. Посмотрев на часы, отметил про себя, что уже 19–03.

Жизнерадостно двигаясь по заледенелой дороге, он уже через десять минут практически протрезвел и ощутил, что начинает замерзать. Отсутствие теплой одежды незамедлительно дало о себе знать. Мимо, обдавая снежной пылью, пронеслось порядка десятка машин, но ни одна из них не остановилась, чтоб подобрать одинокого замерзающего странника.

Володя приседал, отжимался, то ускорял шаг, то бежал во всю прыть, но холод не отступал, продолжая сжимать его холодевшие члены железным обручем. Совсем отупев от мороза, достал из кармана подарочную бутылку водки и принялся отхлебывать содержимое прямо из горлышка, не заботясь об эстетизме.

Тепло вскоре разлилось из желудка по всему организму, стужа на время отступила, но так долго продолжаться не могло. Мельком взглянул на часы и отметил, что уже 22–05. Три часа он в пути, а никто не остановился и не изъявил желания его подвезти.

Вскоре бутылка опустела, и студент забросил ее далеко в придорожные кусты. Больше машин не предвиделось, оставалось надеяться только на чудо. Ему было обидно, что в конце ХХ века человек мог так запросто замерзнуть в какихто 10–15 километрах от цивилизации. Пальцы ног уже не чувствовал, коленные суставы практически не гнулись, кисти рук, хоть он и засунул их поглубже в рукава, становились чужими.

Внезапно дорога выпрямилась и пошла под уклон, вдалеке заблестел огнями неизвестный населенный пункт. Белкин приободрился и зашагал быстрее, насколько позволяли ему промерзшие суставы.

Спустя двадцать минут незадачливый жених заметил придорожную табличку с надписью «Раздольное». Он с юга вошел в населенный пункт. Деревня оказалась маленькой, дворов в десять, стоявших по обе стороны дороги, одновременно являвшейся и ее единственной улицей.

Вконец окоченевший парень с трудом доковылял до первого подворья и несмело постучал в калитку замерзшей рукой. Откудато из темноты выскочила огромная лохматая собака и принялась громко лаять и кидаться на забор. Володя отпрянул назад, помедлил несколько минут, но на улицу так никто из нее не вышел. Удрученный, он, едва перебирая ноги, приблизился к следующему дому, сцена повторилась: злая собака и полное равнодушие ее хозяев.

В десять минут студент на негнущихся ногах исходил всю деревню, и нигде ему так и не открыли. Впереди оставался последний дом на отшибе. Подойдя к нему, Володя обратил внимание, что калитка чуть приоткрыта, в сенях горит свет, а собак не видно. Озираясь, со страхом втиснулся во двор, никто не выскочил и не набросился на него. Подгоняемый холодом, подошел к двери и негнущейся рукой с трудом постучал в дверь.

– Хозяева! Хозяева! – позвал он тихим промерзшим голосом.

Не получив ответ, Володя открыл дверь и вошел в избу. Спустя мгновение он попал в жарко натопленную просторную комнату. Посредине стояла разгоряченная печь, справа от входа стол с включенной настольной лампой. На стене тикали ходики с гирей, которые показывали 00–30.

– Есть кто дома? – повторил вопрос путешественник и, не получив ответа, прижался к печке вибрировавшим телом.

Немного согревшись, Володя осмотрелся. Комнат в доме оказалось две. Первая – та, где он обнимал печь. Во второй стояли накрытые огромным лоскутным одеялом полати, но никого из людей не было видно. Согревшись, студент внезапно ощутил, как он смертельно устал. Сняв пальто и сапожки, он, не раздумывая, залез на лежак и с головой накрылся лоскутным одеялом. Через мгновение Белкин погрузился в глубокий сон.

Володя проснулся оттого, что ктото громко хлопнул входной дверью и вошел в дом, принеся следом морозное облако. Студент машинально бросил взгляд на часы – 01–15, боязливо выглянул изпод одеяла и увидел крепкого парня лет 25, снимавшего у порога верхнюю одежду. Сердце путешественника учащенно забилось. Он сразу вспомнил, что с ним произошло накануне.

– Бр! Замерз! – пробасил здоровяк. – Слышь, Наташка, замерз, говорю! Что, спишь уже?

– Сплю, – ответил еще один неизвестный сонный голос откудато слева от Володи.

– А на меня дрищь навалился, – не унимался крепыш. – Говорил же, что молоко, которое ты от мамки вчера принесла, подкисло! А ты: пей да пей! Час на толчке просидел, чуть геморрой не вылез! А на улице, чай, не май месяц!

– Надо было в сени ведро поставить, а не в уборную ходить! – отозвалась неведомая Наташка. – Хочешь, таблетку дам?

– Да пока не надо, там посмотрим, – отказался крепыш, выключил свет и лег под одеяло справа от Володи.

Того прошиб холодный пот: он вдруг увидел себя как бы сверху. Лежит он, понимаешь, на широких полатях, прикрытый лоскутным одеялом, слева от него лежит неведомая Наташка, справа неизвестный здоровяк. И что же произойдет, когда они его обнаружат? Оставалась еще слабая надежда, что они сейчас уснут, а ему удастся незаметно улизнуть из дома.

– Натаха! – внезапно донеслось справа. – Натаха, дай таблетку от поноса, опять в животе забурлило.

– Сейчас, – ответила Натаха и перелезла через Володю.

Когда перелазила через крепыша, то до нее, видно, дошло, что вместо одного два человека лежат на полатях.

– Ой! – вскрикнула Натаха. – Вася, ты где?

– Тута я! – отозвался лежащий справа Вася. – А что? Потеряла меня?

– Ой! Ты там? А это тогда кто? – испуганно ойкнула хозяйка дома, указывая на притаившегося студента.

Заглянувший в окно месяц четко обозначил загадочный холмик, возлежавший под одеялом подле супругов. Володя вжался в топчан и сильнее натянул на себя одеяло, сверху остались только кисти рук, предательски белеющие в мерцающем свете угасавшей луны.

– Ааа! – закричал Вася и включил свет. – Эй, ты кто?

Белкин выглянул изпод одеяла и увидел удивительно некрасивую девушку в мятой ночной рубашке и мускулистого лысеющего парня со свирепым лицом, который держал в руках сверкающий на свету топор.

– А ну, гад, подь сюды! – приказал Вася. – Ты как в мою постель попал?

– Подождите, я вам все сейчас объясню! – начал Володя. – Я студент, шел по дороге…

– Это твой любовник? – перебил студента Свирепый, обернувшись к Натахе, поигрывая топором.

– Вася, ты чего? Какой любовник? Ты на него посмотри, это же мурло натуральное! – огрызнулась Натаха.

– Это почему? – обиделся Володя, высунувшись изпод одеяла по пояс.

– Тебя никто не спрашивает! – резко оборвала Натаха и набросилась на мужа: – Что, думаешь, пока ты в туалете свой кишечник опорожнял, я с этим вот уродом в койку сразу прыгнула? Да?

– А что я думать должен, когда чужого мужика в кровати своей вижу? Откуда он взялся? – стал сдавать позиции Вася.

– Да не знаю я! – перешла на крик Натаха. – Ты мне лучше скажи, с кем ты позавчера у магазина разговаривал? Опять Верке Блиновой глазки строил?

– Кто тебе сказал? – испуганно произнес Вася, опуская топор.

Супруги начали ругаться и на Володю совершенно перестали обращать внимание. Послышались звонкие шлепки пощечин: Натаха с неподдельной ненавистью мутузила мужа.

Под шумок семейных разборок студент собрался незаметно просочиться на улицу. Аккуратно вылез из постели и начал потихоньку, бочком, вдоль стены, передвигаться к выходу.

– Стой, а ты куда? – внезапно спросила Натаха, перестав хлестать супруга по щекам. – Стоять! Быстро отвечай, как попал к нам!

– Я…я… я, это, случайно к вам попал. – залепетал Володя и, как мог, глотая слова, рассказал им все, что с ним произошло за последние шесть часов, и в качестве доказательства показал автобусный билет.

Супруги молча его выслушали. После этого Василий, потирая набухшие красные щеки, пристально осмотрел билет и внезапно спросил:

– А к кому это ты в Ивановку собрался? Мы там всех знаем.

– К Кузнецовым, – отозвался Володя.

– К каким? – переспросила Натаха.

– У них папа еще председатель колхоза.

– Председатель, – задумчиво повторила Натаха, и внезапно лицо ее просветлело. – Уж не к Маринке ли ты Кузнецовой свататься ехал?

– Да, к Марине Кузнецовой, вы ее знаете? – почемуто обрадовался студент.

– Конечно, знаем! – подтвердила Натаха. – Я же с ней десять лет в одном классе проучилась, мужик мой папашу ее возил, пока тот не выгнал его за пьянку.

– Да не пил я тогда! – отозвался Вася.

– Молчи! Алкаш! Знаю, как ты не пил! Просто так бы тебя председатель со своей машины не снял и на зерновой двор рабочим не отправил бы.

– Да я, это… – начал Вася.

– Все, хватит! Убирай топор и собирай на стол, гостя дорогого потчевать будем! – объявила Натаха.

Свирепый спрятал топор и выдвинул на середину комнаты стол. Натаха постелила свежую скатерть. Через десять минут все участники ночного рандеву сидели за столом и закусывали незатейливым деревенским ужином самогон.

– Вот, значит, как, будешь скоро тестем самого Ивана Семеновича! – произнес вальяжно развалившийся на стуле Вася.

– Какого Ивана Семеновича? – не понял студент.

– Да председателя нашего колхоза «Путь Ильича», куда и деревня наша Раздольное входит, – пояснила Натаха.

– Понял. Васька у него водителем был?

– Да, был, но Семенычу както раз показалось, что от меня пахнет перегаром, а он алкоголь на дух не переносит. Вот и снял с машины, на зерновой поставил, хотя я в тот день чесноку поел, а не бухал.

– Ага, рассказывай! – вставила свой голос Натаха. – С Кирпичниковым Петькой накануне так нахлебались, что до дому еле пришел!

– Ну, не было такого! Не было! – чуть не плача сказал Васька. – Это в другой раз было, не в этот!

– Ладно, не хочу спорить! – отрезала Натаха. – Сняли тебя с машины? Сняли! Вот сиди и не чирикай!

– Володя, может, замолвишь за меня словечко перед тестем? Чтоб снова на машину посадил, а? – попросил Васька, подливая в стакан самогон.

– Не обещаю, но постараюсь, – пьяно произнес Володя и опрокинул стакан в глотку.

– Вы уж постарайтесь, Володя, – попросила Натаха. – Мы вам, можно сказать, жизнь спасли, обогрели, накормили. Вы поговорите с Иваном Семеновичем, пусть он Васю моего назад возьмет.

– Хорошо, Наташа, постараюсь! – пообещал студент. – Хотя, по правде сказать, я его еще в глаза не видел.

Веселье продолжалось, в восемь утра изрядно поддатая компания с шумом вывалилась из дома и направилась к автобусной остановке. Васька и Натаха поддерживали под руки покачивающегося Володю.

– Ну, вы как? – участливо справилась Натаха. – Держитесь?

– Нормально все! – качнулся студент и, выпрямившись, пошел ровнее.

Вдалеке показался рейсовый автобус, через пару минут гостеприимно распахнувший дверь. Прощание было трогательным, но недолгим, мороз давал о себе знать. Володя обнял Ваську и Натаху, громко икнул и залез в автобус.

– Вовчик, не забудь про меня! Замолви словечко перед Семенычем! – напомнил Васька.

– Приезжайте в гости вместе с Мариной на следующие выходные, будем рады! – стараясь перекричать рев двигателя, прокричала Натаха.

– Спасибо, непременно! – помахал им рукой Володя.

Автобус закрыл дверь и, обдав супругов выхлопными газами, покатил в направлении Ивановки. Васька и Натаха еще долго махали ему вслед.

Ни на следующие выходные, ни через месяц студент с Мариной к ним в гости так и не приехали, да и вообще в ЗАГС под марш Мендельсона Володя повел совсем другую девушку.

Все весело посмеялись над похождениями Владимира Ивановича. Случай, прямо скажем не простой. Как ему тогда удалось избежать расправы от ревнивого мужа? Но и нас после дружного смеха ожидало нечто интересное. Как говорится, какой же Новый год без сюрприза?

Ровно в 23–00 из приемного покоя раздался многообещающий звонок. Попросили спуститься дежурного хирурга. Ребята, которые дежурили по приемнику, сервировали стол и добивали истории болезни амбулаторных больных, чтобы в Новый год вступить без долгов. Я оказался свободным, поэтому добровольно вызвался осмотреть запоздавшего пациента.

На засаленной кушетке в комнате дежурного хирурга сидел молодой мордастый парень лет тридцати с застывшим страданием на лице. Он был абсолютно голым, завернутым в мягкое домашнее одеяло. Рядом раскованно сидела довольно эффектная блондинка приблизительно его возраста. От нее исходили мощные флюиды похоти и разврата.

– Вы дежурный доктор? – томно поинтересовалась дама, увидев меня.

– Да, – подтвердил я, ощущая прилив крови к голове.

– Мне нужно с вами пообщаться тетатет.

– Хорошо, пройдемте в кабинет. Он как раз свободен, – широким жестом указал на соседнюю дверь.

– Доктор… – Блондинка выдержала многозначительную паузу, а затем, вспыхнув умело подведенными изумрудными глазами, сразу перешла к делу: – У нас весьма пикантная ситуация. Вы меня понимаете?

– Пока не очень! – отчегото смутился я. Мне в тот момент показалось, что сердце вотвот выпрыгнет из груди.

– Как бы поделикатней произнести?

– Как есть, так и говорите, – подсказал я.

– Ладно! Вы знаете, что такое фаллоимитатор?

– Чего, простите?

– Фаллоимитатор, – без тени смущения произнесла женщина и посмотрела прямо мне в глаза.

– Слышал, но видеть не доводилось. А к чему вы это? – стараясь не отводить взгляда, ответил я. Сердце в тот момент готово было разорваться на части от того замешательства, в которое низвергла меня эта дамочка.

– Вы видели того молодого человека на кушетке? Гоша – мой друг. У него в попе в данный момент находится фаллоимитатор. Его необходимо как можно скорее оттуда извлечь. Вы меня понимаете?

– Кого откуда достать? – поразился я.

– Фаллоимитатор. Силиконовая такая штучка, сделанная по образу и подобию мужского члена. Он в данный момент у Гоши в прямой кишке застрял. Ему больно. Самим нам не удалось вытащить. Вам нужно как можно живее его достать. Понятно? – теряя терпение, разложила все по полочкам блондинка.

– А как фаллоимитатор попал в Гошину попу? – поинтересовался я, чувствуя, что кровь отливает от головы, а ритм сердца восстанавливается. И вообще, я начал приходить в себя.

– Какая разница?! – скривила губы Гошина подруга.

– Большая! – твердым голосом произнес я, окончательно придя в себя. – Одно дело, если Гоша выполнял секретное задание во благо Родины и его поймали враги, пытали. Он не выдал военную тайну, и они в отместку забили ему силиконовый предмет в задницу. Совсем другое, если ваш Гоша забавлялся со своими дружкамигеями, поочередно радуя друг друга в попу достижением сексиндустрии.

– Гоша не гей!

– Значит, герой страны? Пострадал от рук супостата? Военную тайну, надеюсь, не проболтал? – повысил я голос.

– Вы достанете фаллоимитатор? – сжала красивые губы блондинка. – Или нам искать другую больницу?

– Думаю, второй вариант! У меня нет желания за час до Нового года извлекать из чьейто, пардон, попы инородные тела. Всего хорошего!

– Доктор, подождите! – взмолилась дама. – Помогите ему!

– Разговор окончен!

– Я вам хорошо заплачу!

– Не в деньгах дело! Новый год! Вся страна празднует праздник, один я вынужден буду доставать из ж… паршивый фаллоимитатор? Скажите, почему?

– Но ему же больно! – простонала спутница Гоши, и по ее щекам покатились настоящие слезы, смывая дорогую косметику. – Это я ему засунула!

– Вы? Зачем? – Брови у меня поползли вверх.

– Любовные игры! – тихо произнесла женщина и кисло улыбнулась. – Развлекались мы так. Вам интересны подробности?

– Нет! – отрезал я и задумался.

– Вы нам поможете? Думаю, вряд ли нам в такое время ктото еще окажет помощь.

– Вы правильно мыслите. Кровью он не истекает, жизни его ничто пока не угрожает. Ладно, грех отказать такой женщине. Только вот убей меня, не понимаю, зачем вам это было нужно?

– Ах, оставьте, доктор! – махнула она рукой. – Считайте, что с жиру бесимся.

– Ну, что, Гоша, болит попа? – надвинулся я над человеком, завернутым в одеяло.

– Ой как болит! Доктор, помогите, пожалуйста!

– А почему ты голый и в одеяле?

– Так одеться не смог! Когда «Скорая» из дома забирала, только в одеяло и получилось завернуться. Каждое движение отдается дикой болью. Вы себе не представляете!

– Мне еще этого не хватало! Ты чего несешь, Гоша?

– Ой, извините, доктор! От этой боли не соображаю, что несу! Три часа как маюсь! Ох, помогите!

– Ложись на бок! Посмотрим, что там у тебя! – скомандовал я, надевая резиновые перчатки.

– Ой, мама! Только осторожней! Доктор, я боли боюсь!

– А когда силикон в задницу совали, не боялся?

– Нет, это другое!

– Дмитрий Андреевич, подождите! – заглянула за ширму любительница острых ощущений. – Разрешите, я вам нарисую, как выглядит этот фаллоимитатор.

– Зачем? – недовольно поморщился я.

– Ну, может, вам это чемто поможет?

– Не надо! Не мешайте! Идите и ждите в коридоре!

Основание фаллоимитатора четко определялось в прямой кишке. Мне показалось, что я с легкостью его извлеку на поверхность. Подцепил зажимом. Потянул на себя.

– Ааа!!!! – взвыл Гоша. – Больно!!!!

– Потерпи. Две минуты делов! Чутьчуть потерпи!

– Да терплю я, доктор, но все равно больно! Может, под наркозом?

– Какой наркоз? Ты его в себе в задницу под наркозом вставлял?

– Нет!

– Ну, без наркоза и достанем! Тем более, что я уже зажимом его держу. Терпи!

Минут пять мучил Гошу, пытаясь извлечь проклятый фаллоимитатор. Пациент стонал, скрипел зубами, извивался и изредка матерился.

Пришлось поднять страдальца в операционную и дать наркоз. Анестезиологи высказали вслух все, что думали о Гоше, его даме, фаллоимитаторе, заодно и обо мне. До Нового года оставались считанные минуты.

Гоша заснул, чемуто улыбаясь. Я принялся за дело. И под наркозом не удавалось извлечь треклятый предмет. Хорошо сидел, гад! Сломав пару зажимов, я не сдержался и подошел к Гошиной спутнице:

– Хорошо, нарисуйте, что там за штука такая! Основание видно, но никак не вытащить! Хоть оперируй!

– Ой! – обрадовалась она. – Я же вам давно предлагала! Там не совсем обычный орган. Давайте бумагу, ручка у меня есть!

– Это что такое? Мошонка? Так он еще и с мошонкой был? Ужас какой! Непонятно, как он туда вобще мог залезть? Это ж сантиметров 15 будет в ширину!

– Гдето так! – виновато улыбнулась девушка. – Я давно вам говорила. А вы меня не слушали.

– Ну, что? Скоро? – нервничал Алексей Алексеевич, анестезиолог. – Скоро полночь! Мы что, у этой задницы Новый год встретим?

– Да, в самом деле, скоро? – поддержала его медсестраанестезист. Говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь!

– А еще говорят, что нельзя Новый год с долгами встречать! – напомнил я. – Мы обязаны в этом году Гошу от страданий избавить. Скажите, нет у вас штопора? – обратился я к операционной медсестре, помогавшей мне в нелегком деле.

– Чего? – не поняла она.

– Медицинского! Разумеется, медицинского! Есть специальный большой штопор, его применяют при удалении больших опухолей.

– Надо поискать, тут точно нет!

Наконец просимое найдено. Гоша в наркозе. Лежит на левом боку. Я ввинчиваю в силиконовый орган витой металл. С силой тяну на себя! Пук!! Раздался легкий хлопок. Фаллоимитатор, насаженный на спецштопор, наконец обрел свободу.

– Трах! Бах! Ура! Ура! – раздалось за окном. Небо озарилось множеством ракет и петард, запущенных вверх. Сотни людей высыпали на улицу и принялись поздравлять друг друга. Наступил новый год.

– Поздравляю всех с Новым годом, друзья! – произнес Алексей Алексеевич и философски заметил: – Когда весь народ откупоривал шампанское, мы откупоривали попу! Честь и хвала российской медицине!

– Ну что, как там? – испуганно спросила блондинка, когда я вышел из операционной. – Все хорошо прошло?

– Замечательно! Он даже не пострадал! – и передал ей в руки силиконовый член, завернутый в полиэтиленовый мешок. – А это вам. Вдруг еще пригодится?

– Кто не пострадал? – задала вопрос спутница Гоши, игнорируя последнюю часть моей реплики.

– Фаллоимитатор! – бросил я.

– А Гоша?

– А что он? Теперь только со своим хозяйством остался. С искусственным распрощался.

– Это я уразумела, – ухмыльнулась красивая женщина. – Как он себя чувствует?

– Пока спит. Сейчас переведут в палату. Назначу лечение.

– А можно его сразу домой забрать?

– Не торопитесь. Фаллоимитатор действительно оказался внушительный, особенно мошонка. В нескольких местах произошел надрыв слизистой прямой кишки. Немного подкровило. Пришлось установить тампон, чтоб остановить кровотечение.

– И долго он у вас пролежит?

– По обстоятельствам. Пускай хоть сутки побудет под наблюдением медперсонала.

Вернулся в дежурку. Там вовсю шло веселье. Коллеги уже прослышали о моих злоключениях. Требовали подробностей. Я отшучивался и не вдавался в детали. Аппетит пропал. Поковырял вилкой в салате. Выпил фужер шампанского и завалился спать.

Больных пока не везли. Многие сели перед телевизором и стали смотреть концертную программу. Мне не спалось. Подремал часа полтора. Встал. Вышел в коридор. Решил проверить Гошу. Приоткрыл дверь в палату, где он находился.

– Ну, любимая, никак сейчас не могу! Я же на работе! Сама пойми, вдруг что прорвет, придется заваривать. А меня нет на месте! Это же катастрофа! – сообщал лежащий на кровати Гоша бодрым голосом комуто в трубку. В ногах у него сидела эффектная дама и, откинувшись на спинку кровати, дремала. – Хорошо, хорошо! – продолжал он. – Сразу после дежурства домой! Могут, конечно, еще на сутки задержать, но я сразу тебе отзвонюсь.

Скрип двери разбудил чутко спавшую женщину. И, не дав мне войти в палату, она сама вышла навстречу мне.

– Тсс! – шепотом предупредила она. – Гоша с женой разговаривает. Она не должна знать, что он в больнице находится.

– Так вы ему не жена?

– Разумеется, нет!

– Я чтото в этом духе и подозревал.

– Что вас заставило так подумать?

– Ну, вы слишком разные! Вы такая эффектная, ухоженная, блестящая женщина. И вдруг Гоша. Если не ошибаюсь, он сварщик?

– А подслушивать нехорошо!

– Я просто пришел в палату проведать пациента. Вы, вообщето, в больнице находитесь! Или вы забыли?

– Нет, что вы, доктор! Извинтите, вырвалось! Спасибо вам! Сколько мы вам должны?

– Нисколько! Удовлетворите мое любопытство, и мы будем в расчете.

– Что вы желаете узнать? Кто Гоша? Да, он сварщик! Он далек от моего круга вращения и того общества, к которому я принадлежу, женат, у него двое детей и порядочная стерважена! Познакомились, когда он сваривал мне на даче решетку для ограды. Что вам еще сообщить? Почему я с ним? Сама не знаю. Вот не понимаю, и все!

– Успокойтесь! Продолжать не обязательно! – Мне стало скучно. – Я осмотрю его и оставлю вас. У меня работа.

Гоша находился в прекрасном расположении духа. Немного побаливал задний проход, но кровотечение не возобновлялось. Он жаждал как можно скорее покинуть наше славное учреждение. Я отказал. Прописал уколы и покой. Рекомендовал как минимум сутки побыть в хирургии.

Больше с этой странной парочкой не сталкивался. Сменивший нашу бригаду дежурный хирург Леонид Михайлович позже рассказал, что Гошу вечером того же дня забрала с собой броская блондинка, как видно, волнующая многие умы, вызывающая зависть у женщин и вывих шеи у встречных мужчин. Привезла «калеке» одежду и переодела. Помогла выйти на улицу. Сели в шикарный лимузин и укатили навстречу новым сексуальным приключениям.

До пяти утра в хирургическую смотровую не обратилось ни одного страждущего! Но позже стали понемногу доставлять первых «ласточек» – битых и резаных – к травматологам и нейрохирургам. Около шести утра подбросили сразу двоих с острыми алкогольными панкреатитами. Похоже, бедняги от души переели и перепили, радуясь очередной смене дат.

Чтоб не расслаблялся, практически в 700 забросили в шоковую операционную мускулистого здоровенного негра. Житель Нигерии жестоко поплатился за свою неуемную страсть к крепким алкогольным напиткам. Давление при осмотре очень низкое, пульс – нитевидный. Черный гигант не рассчитал свои силы и был сражен приступом язвенной болезни, осложнившейся профузным кровотечением.

Первый раз в жизни, но, надеюсь, и не последний, оперировал человека с черной кожей. Кровь у него оказалась такой же красной. Желудок и кишки расположены там, где им и положено. Все как у нас. Необычны только цвет кожи и огромный размер язвы. Операция прошла без сучка и задоринки. Негра спасли.

Минут двадцать потом объяснял пьяным неграм и негритянкам, явившимся справиться о состоянии своего земляка, что все прошло хорошо, что сотоварищ их будет жить и пить. Нигерийцы, выдыхая ядреную смесь из водки и чеснока плюс с еще какойто национальной составляющей, путая русские, английские и родные слова, чегото мне желали. Чего, я не понял, так как голова уже неважно воспринимала информацию. А может, и не мне желали? Черт их, негров, разбери!

Избавившись коекак от назойливых африканцев, вошел в дежурку. Часы на стене показывали 905. Юридически уже целых пять минут, как закончилось наше дежурство. Самое спокойное дежурство из всех тех, в которых мне довелось принимать участие. Оставалось записать историю болезни послеоперационного больного. И тогда можно отправляться с чистой совестью домой.

– С 31 декабря на 1 января дежурить, как правило, – благодать! – произнес пришедший на смену пахнущий свежим днем Леонид Михайлович. – Все только пить начинают! Наш человек пьет основательно, до одури! Празднуют пока! Вот как из алкогольной комы начнут выходить, держись, ребята!

– И когда начинается? – спросил интерн Миша.

– Поразному. Одни два дня гуляют, другие дольше. Только вы учтите, что многие с 25 декабря к рюмке прикладываются. В католическое Рождество!

– А что, в Питере много католиков? – продолжал любопытствовать интерн.

– Нет, больше желающих приурочить желание выпить к какомунибудь празднику. Была бы водка, повод найдется, – подключился к разговору Витя Бабушкин. – Дмитрий Андреевич, вас на следующий Новый год, возможно, 1 января поставят.

– А почему именно меня?

– Традиция такая. Первый год кто работает, того на 31 декабря ставят дежурить. На следующий год, если доработаете, уже 1 января.

Я доработал. И 1 января следующего года вышел на дежурство, испытав прелести постновогоднего массового похмелья. А пока шел по тихим улицам Петербурга, обходя лужи и грязь. Всюду виднелись следы отгремевшего ночного буйства масс. Блестело множество пустых бутылок и банок изпод разносортного алкоголя, веером рассыпанные конфетти, серпантин, мишура, коегде чернела засохшая кровь. Вокруг ни души. Тишина. В непривычно пустом метро полно свободных мест.

По мере приближения к центру вагон понемногу заполнялся подвыпившими уставшими гражданами со следами праздника на лице и одежде. Больше всего запомнились солидно одетые взрослые дяди и тети с дурацкими колпачками на головах. Такие надевают в каждом американском фильме, справляя дни рождения главных героев и их детишек. Наши соотечественники стали их напяливать на любое торжество. Главное, чтоб на 9 мая не вышли с такими головными уборами. А так пусть себе ходят на здоровье. Что в этом плохого?

Первый раз, наверное, не проспал нужную остановку. На моей станции оказалось гораздо оживленнее. Точно напротив метро, метрах в десяти, возвышается, переливаясь огнями гирлянд, ярко наряженная елка, под ней тусуются кучки нетрезвых людей, размазывая новогоднюю грязь по асфальту. То ли они уже встали и начали пить, то ли еще не ложились. Всем радостно и хорошо. Мне пора спать, и с ними не по пути. А настоящий белый пушистый снег выпал только 2 января.

Глава 9 Про новогоднее похмелье

Витя Бабушкин не ошибся в своем пророчестве. Ровно через год меня назначили ответственным врачом по хирургической бригаде на 1 января.

В тот год зима началась рано. Первый снег выпал в середине октября. Он еще растаять не успел, как на него обрушился следующий. Снега оказалось столько, что имевшаяся в городе техника не справлялась со снежными завалами. Удавалось расчистить центральные районы и главные магистрали, спальные районы утопали в снегу. По второстепенным улицам можно было пройти только по протоптанным тропинкам. Если с нее сойдешь, утонешь в сугробе.

Город напоминал Ленинград времен блокады. Те же залежи снега, узкие тропинки, одинокие прохожие, протискивающиеся сквозь гигантские сугробы. Лишь рекламные щиты и современные автомобили, месящие скользкими шинами ледяную крошку, возвращали в строгую явь. Снега навалило столько, что в отдельных местах он таял до конца мая.

Но на Руси Новый год – великий праздник. И какая бы ни была за окном погода, душа россиянина требовала кутежа и разгула. Доморощенные новогодние каникулы позволяли официально удариться во все тяжкие. Нам, хирургам, приходится пожинать унылые плоды этих игрищ.

На работу прибыл заранее. Напрямик, по дворам, не пройти. Приходится идти по кривой, на каждом шагу натыкаясь на пьяных, но счастливых людей. Из трезвых только те, что спешат на работу. Массовое повальное пьянство удручает и заставляет сосредоточиться, не теряя бдительности. Так и есть!

– Ура! С Новым годом! С Новым счастьем! – Изза угла вывалила пьяная компашка человек в семь. С гитарой и воздушными шариками, заполненными гелием. Свернуть некуда. Стараясь не задеть их, прохожу мимо.

– А ну стой! Стояяять! Кому говорю! – слышу вслед мерзкий пьяный голос. Не сбавляя шага, продолжаю свой путь.

– Ты че, глухой? – догнал меня сопливый безусый юнец без шапки, в желтой короткой куртке из лайка. Попытался схватить меня за рукав тощей ручонкой с грязными ногтями. Я ловко увернулся. Преследователь не рассчитал движения и, громко матерясь, завалился в придорожный сугроб. Тут не до сантиментов. Ноги в руки, и бегом на другую сторону улицы. По пути чуть не попал под проезжавший мимо автомобиль. Оглянулся. Юнцы, покачиваясь, достают из сугроба своего непутевого товарища. Отчаянно машут в мою сторону кулаками и показывают неприличные жесты. Смелые ребята: всемером одного не боятся. Неплохое начало рабочего дня!

– У нас дежурство прошло относительно спокойно! Три операции, шесть человек госпитализировали. Места есть! – передал мне смену старший хирург 3й хирургии.

– Обошлось без ЧП? – осведомился я.

– Абсолютно! Мы вам в приемнике пару пьянчуг с подозрением на острый панкреатит оставляем. Обследуются. Дальше уж сами принимайте по ним решения. По мне, можно отправить по домам.

Не спеша спустился в приемный покой. На часах 915. Необычайно тихо. Возле кабинета травматологов пара полинявших мужичков с безумными глазами и бесцветная девица в синяках, терпеливо ожидающие своей очереди. В нашей смотровой только два совсем молодых парня спят на кушетках, сотрясая богатырским храпом воздух. Безмятежная обстановка настораживает и заставляет внутренне собраться. Чтото не так. Нельзя расслабляться!

Около полудня пригласили на консультацию к нейрохирургам. Старший хирург обязан осматривать каждого побитого, обратившегося или доставленного «Скорой» в приемный покой.

Спускаюсь вниз. Все свободные стулья заняты. Народ понемногу прибывает, заполняя собой свободное пространство.

На каталке напротив кабинета нейрохирурга покоится чьето тело, одетое в желтую лайковую куртку, залитую кровью. Распухшая от кровоподтеков голова забинтована черными от крови бинтами. Знакомая, понимаешь, куртка. Пригляделся. Точно, он. Вот и знакомые черные берцы на ногах, зашнурованные розовыми шнурками. Именно они мелькнули перед глазами напоследок, когда их беспутный хозяин погружался утром головой в грязный сугроб.

– Что с ним? – спросил знакомого нейрохирурга.

– Похоже, череп проломили монтировкой, – зевая, сказал доктор.

– Откуда такие подробности?

– Да добрые прохожие подобрали тут недалеко. Видели, как их приложили.

– Их?

– Да, троих одномоментно привезли. Было, как говорят очевидцы, четверо. Но один скончался там же, на месте, так и не дождавшись «Скорой помощи».

– Кто ж их так зверски приложил?

– Люди рассказывают, что они пьяными ходили по району с раннего утра. Орали на гитаре матерные песни. Приставали ко многим прохожим. Задирали одиноких путников. Вот на свою беду и доколупались до какогото лихого мужика. У него машина прямо на улице заглохла. Он вылез, начал чтото под капотом смотреть. Тут эти злодеи и нарисовались. Чтото там не поделили. Сами знаете, как у нас. Слово за слово, и… Набросились на него. Мужик, недолго думая, монтировку извлек из кабины, видимо, под рукой находилась, и всыпал этим подонкам по первое число. Самое интересное, что окровавленную монтировку спокойно об их одежду вытер, сел в машину и укатил в неизвестном направлении.

– Ндааа! Нарвались на киборга какогото! А где еще двое?

– У травматологов. Там, похоже, переломы ребер и рук. Вам их тоже надо бы глянуть. И этого паренька в желтой куртке. Он, говорят, без шапки в тот момент был, поэтому голове больше всего и досталось.

– Господа, кому из вас необходимо хирургу показаться? – бросил я громкий клич, войдя в смотровую травматологов.

– Меня! Меня! Меня! Нас! – стали со всех сторон раздаваться нестройные вялые голоса. И ко мне, словно вырастая изпод земли, начали со всех сторон подступать изуродованные кровоподтеками, в оборванных одеждах, не пойми какого пола люди. Человек десять, не меньше, отталкивая друг друга, попытались обратить на себя мое внимание.

– Так, давайте по порядку! – спокойно предложил я.

– Посмотрите меня первой! – захныкала молодая девчонка в синем пуховике с оторванным карманом, с аккуратным фиолетовым синяком, уютно примостившимся под левым глазом. – У меня маленький ребенок дома без присмотра. Плачет, меня ждет.

– А почему один?

– Да я скоренько из дома за пивом выскочила и случайно в глаз получила. Если ничего страшного нет, я лучше домой пойду. У меня ребенок один. Дяденька, гляньте, а?

– А сколько ребенку лет?

– Четыре годика, вот тока исполнилось.

– А папа его где?

– А кто его, козла, знает?

– Так ты что, одна с ребенком живешь?

– Почему? Бабушка родная еще с нами, но она к старшей дочери, моей тетке, в Новгород укатила. Гляньте и отпустите меня, пожалуйста!

Осмотрел непутевую мамашу и своей патологии не выявил, передал травматологам. Подступил к гопникам, отведавшим монтировку. Занялся их субтильными тельцами. Неожиданно один из них, до этого довольно смирно сидевший на кушетке, както боком скатился в сторону и молча, неестественно стал закатывать глаза. Пульс частит, давление не определяется, кожа бледная и холодная на ощупь. Внутреннее кровотечение! Немедленно в операционную!

Там, не теряя и минуты, входим в живот. Так и есть! Повреждена селезенка. Орган не спасти. Но сам любитель позадирать прохожих жить точно будет. К концу операции на соседний стол нейрохирурги уложили и «желтую куртку». У того обнаружена приличная гематома в черепе. Необходима срочная трепанация.

Тельце у хулигана без куртки тщедушное. Шейка тоненькая, синенькая, хлипкая. Ручкиножки хрупкие, с атрофированной мускулатурой. Заметно, что физическим упражнениям и спортзалу юнец предпочитал литрбол и пивбары. Кто же всетаки пареньков так отделал? Даже не посмотрел, убивец, что перед ним всего лишь сопливые пацаны. Приложился, как к вооруженным до зубов взрослым мужикам.

Вышел из операционной Витя Бабушкин. Он сегодня пашет со мной в бригаде, по приемнику дежурит, катит каталку и улыбается во все 32 зуба.

– Дмитрий Андреевич, везет вам на таких пациентов! – гогочет Витя.

– На каких? – удивленно поднимаю брови.

– С инородными телами в заднем проходе! Помните, на прошлый Новый год вы штопором извлекали приличный фаллос из силикона? У мужика в заднице застрял?

– Где ж такое забудешь! А что, снова ктото забавлялся? Все неймется?

– Похоже, становится доброй традицией извлекать из задницы новогодние сюрпризы, – кивнул Бабушкин на каталку впереди себя, на которой под мятой серой больничной простыней ктото притаился.

Таинственным любителем анальных игрищ на сей раз оказалась славная кроткая девушка с пышными русыми волосами, заплетенными в толстую косу.

В коридоре перед операционной мерил пространство широкими шагами статный глубокомысленный юноша с медальным профилем. Я не ошибся: он ожидал ту, в чей организм пару часов назад так неудачно ввел шаловливый предмет. Чего им не хватает?

Юную баловницу спасли. Силиконовый друг оказался без особых изысков. Он был легко и без осложнений извлечен при помощи обычного хирургического зажима. Правда, пришлось дать наркоз. Хэппиэнд и у этой истории оказался довольно милым. Тешьтесь, друзья, дальше!

– Ох уж эти мне бабы! – протяжно вздохнул Витя Бабушкин.

– Что, не любишь женский пол? – удивился я, посмотрев на молодого врача.

– Не то чтобы не люблю. Я просто против всех извращений и внебрачных связей.

– Слова не мальчика, но мужа! – процитировал я классика.

– Вам смешно, Дмитрий Андреевич, а у меня в жизни была такая ситуация, что было не до смеха. Ейбогу!

– Да я не смеюсь, Виктор! С чего ты взял? Расскажи, что за случай?

– Хорошо, вам можно открыться. Только, чур, мое имя, если что, не указывать.

Просьбу парня выполняю, но история довольно интересна, потом расскажу и вам.

Испытание свиданием

В наш непростой век нанотехнологий, когда космические аппараты достигли границ Солнечной системы, а без сотового телефона рядовой обыватель не мыслит поход в туалет, отношения между мужчиной и женщиной стали терять былой романтизм. Конфетнобукетный период сократился до минимума, зачастую и вовсе пропускается в межполовых отношениях. Найти в Сети себе половинку стало таким же обыденным делом, как откушать кофе или сходить в кино. Самое же главное, если чтото в партнере(ше) не устраивает, то всегда можно подобрать новую замену без особой головной боли.

Михаил Фомкин, 21летний юноша, считался старомодным: он не сидел часами в Интернете, выискивая легкодоступных девиц, предпочитая виртуальному живое общение.

Он закончил четыре курса мединститута, мечтал стать хирургом, пока работал медбратом в хирургическом отделении областной больницы. В хирургии трудилось много довольно смазливых сестричек, некоторые строили ему глазки, но он предпочитал оставаться в стороне от любовных интрижек, так как считал, что для соития должны быть обоюдные глубокие чувства.

Однако на День медработника, перебрав водочки на общебольничном торжественном вечере, он был соблазнен многоопытной медсестрой Верочкой, старше его на 12 лет. Вера Александровна, так называл ее студент, нравилась ему с первых дней работы в отделении, поэтому, притупленный алкоголем, он попрал свои принципы и воспользовался ее организмом на широком диване в сестринской комнате.

Надо заметить, что хоть Верочка и сама спровоцировала сей коитус, но на следующий день протрезвевшему Михаилу было ой как стыдно! Он не мог взглянуть ей в глаза и старался всячески избегать разговоров с похотливой женщиной. Медсестра посвоему трактовала его поведение и через неделю пригласила к себе домой в гости.

Вера проживала на последнем этаже сталинской пятиэтажки в шикарной четырехкомнатной квартире, доставшейся в наследство от умершей бабушки ее мужа. Муж медсестры зарабатывал на жизнь перевозками, имел собственный грузовик и довольно часто совершал поездки в другие населенные пункты. Вот и сегодня отправился в очередной рейс дня на три.

Михаил долго раздумывал над Вериным предложением и уже хотел отказаться, но в самый последний момент передумал и, купив на последние деньги три розы, отправился на свидание.

– О, Михаил, это мне? Как мило! – проворковала Вера, увидев розы. – Надевай тапочки и проходи на кухню.

– А какие можно надеть? – спросил, смущаясь, любовник.

В прихожей стояли лишь одни тапки 46 размера, они были ему явно велики, так как студент носил 42.

– Какие видишь, такие и надевай! Не стесняйся, других нет! – объявила хозяйка. – И давай на кухню проходи, по коридору налево, а я пока цветы в вазу поставлю.

Михаил примерил тапки, затем снял, снова примерил, но в конце концов решил идти босиком. Вера заметила его колебания и едко заметила:

– Что, брезгуешь мужниными тапочками?

– Нет, просто они большие, – нашелся Михаил.

На кухне его ждал уставленный яствами стол, посередине которого была ваза с подаренными розами. Студент вымыл трясущиеся от внезапно нахлынувшего страха руки и, стесняясь, сел во главе стола. Вера Александровна вытащила из холодильника бутылку шампанского и попросила открыть:

– Ну, будущий главный хирург и кавалер, покажи свое мастерство.

Михаил трясущимися руками взял бутылку и попытался открыть ее. При снятии проволочки раздался выстрел: «Бах!» Пробка ударила в потолок, шампанское разлилось на скатерть. Студент еще больше растерялся, и бутылка выскользнула из рук, но Вера успела ловко подхватить ее и поставить на стол. Из узкого халата наполовину вылезли арбузные груди. Гость глянул на них и еще больше покраснел.

– Мишаня, ты что трясешься? Боишься меня, что ли? – лукаво улыбнулась хозяйка.

– Да, нет, Вера Александровна, не боюсь, просто слегка стесняюсь, первый раз же у вас в гостях, – выдавил из себя Михаил.

– Да? А когда ты меня на День медработника на диване в сестринской разложил, ты чтото особо не стеснялся, – плотоядно облизнулась женщина.

– Вера Александровна, мне, право, стыдно за тот вечер, ну, за то, что произошло между нами. Извините, был пьян. Я, собственно говоря, и принял ваше сегодняшнее предложение о встрече, чтобы извиниться, а то на работе както неудобно. Все смотрят…

– Не продолжай, дурачок. Молчи. Тебе не в чем извиняться. Я сама захотела. Все было прекрасно, и я тебя не извиняться позвала. Ладно, соловья баснями не кормят, садись к столу, – подошла Вера к парню и прикрыла ему рот рукой.

Любовники сели за богато сервированный стол, хозяйка извлекла из холодильника бутылку водки, сама открыла ее и разлила по рюмкам. Выпили, закусили.

Насытившись, Михаил отодвинул от себя тарелку, вытер полотенцем губы и, откинувшись на спинку стула, вальяжно, уже без спроса взял бутылку с водкой и налил себе. Он попытался долить хозяйке, но та отодвинула рюмку, показывая, что у нее налито. Парень встал и, картинно откинув голову, с пафосом изрек:

– Я поднимаю этот бокал за самую прекрасную женщину нашего отделения. Нет, не отделения! Больницы! За самую милую и чудесную! Вы такая замечательная! Я, когда вижу вас, то не могу работать, так как единственное, что я делаю в этот момент, – любуюсь вами! Могу часами смотреть на ваш красивый облик! А сегодня я узнал, что, помимо всего, вы еще и замечательная хозяйка! Вы очень вкусно готовите и отлично сервируете стол! За вас, Вера Александровна!

Вера с любовью посмотрела на студента и от нахлынувших чувств не могла вымолвить ни слова. Михаил тем временем выпил еще водки. Вера пододвинулась к любовнику и, положив ему на плечо голову, вздохнула:

– Ах, Михаил! Мне никто никогда не говорил таких слов.

– А супруг? – поинтересовался студент.

– А муж объелся груш. Ему бы только пожрать да поспать, до меня и дела нет, – задумчиво произнесла хозяйка и притянула к себе Михаила.

Через час в спальне, притомившись от любовных утех, женщина положила голову на грудь студента и с блаженством произнесла:

– Мне так хорошо с тобой! Ни с одним мужчиной так не было!

– И много у тебя их было? – ревниво покосился любовник.

– Ну, разве можно такие вещи у женщины спрашивать? Я ж не интересуюсь, сколько у тебя было женщин, – обиделась Вера.

– А я и не скрываю: ты у меня вторая женщина, – с вызовом заявил Михаил. – Была одна на втором курсе, но мы с ней разошлись. Вера, ты разве не видишь, что я тебя люблю?! И мне кроме тебя никто не нужен.

– Ох, и дурачок же ты! Если мы с тобой пару раз переспали, то это еще ничего не значит, – потрепала его по волосам Вера.

– Значит! Я после этого как честный человек обязан на тебе жениться!

– Ты кажется, забыл, что у меня муж есть, – улыбнулась женщина.

– Ничего страшного, разведешься! Я тебя давно люблю, уже полгода, как к вам в отделение пришел подрабатывать. Ты пойдешь за меня? – предложил любовник.

– Глупенький, ты мне нравишься, с тобой великолепно в постели, но этого мало для замужества, – объяснила Вера.

– Понятно, ты боишься супруга? Этого громилу, который 46 размер обуви носит? Да? Только знай, я его не опасаюсь! Вот он сейчас бы мне попался, я бы с ним помужски поговорил! – гневно произнес Михаил.

– Эх, ты так расхрабрился, потому что знаешь, что он в командировку уехал и сейчас далеко отсюда, – вздохнула Вера.

– Нет, дорогая Вера Александровна, это далеко не так! Я за любимую женщину готов любого порвать, не то, что какогото там мужа. Я, между прочим, два года боксом занимался, с 8го по 10й класс.

– Ох, и хвастунишка же ты. Он двумя пальцами гвозди в узлы закручивает.

– Да мне по барабану, я за любимую буду стоять до конца! Пусть только попадется мне! Чем больше шкаф, тем громче падает! – с вызовом объявил парень.

– О, мой герой! Иди ко мне, покажи свою силу! Покажи то, что у тебя, я точно знаю, хорошо получается! – увлекла его к себе Вера…

– Ох, какая женщина! Всё, Вера, решено! Мужа твоего я беру на себя! Пусть не стоит у меня на пути! Я люююблю тебя! И ты будешь моей женой! – восхищенно вскрикнул Михаил после очередного слияния.

– Миша, а ты знаешь, что у нас двое детей? И они вообщето любят своего отца, – улыбнулась Вера.

– Каких детей? У тебя что, они есть? – удивился любовник.

– Конечно, два сына. Одному 12, другому – 11 лет. Я же тебе говорила, что уже 13 лет в браке. А в замужестве, как понимаешь, они могут рождаться.

Вера встала с постели, накинула халат и вышла из комнаты. Михаил остался лежать на кровати и стал нервно покусывать губы. Известие о детях в его планы не входило. Пока он размышлял, Вера вошла с подносом, на котором стояла початая бутылка водки, две рюмки, нарезанные колбаса и сыр. Студента уговаривать не пришлось: он разлил водку и, картинно откинув голову, произнес:

– Верочка, я хочу выпить за тебя! За сегодняшний вечер, чтоб он никогда не заканчивался. Верочка, я правда люблю тебя! И дети мне не помеха! Ты знаешь, я их люблю! И мне кажется, что я твоим детям буду хорошим отцом!

– Хорошо, Мишенька, мы с тобой потом поговорим на эту тему. А сейчас давай… – начала Вера.

– Нет! Подожди! Что значит «потом»? – перебил ее Михаил. – Мы сейчас расставим все точки над «i». Я тебя безумно люблю, ты тоже. Так зачем нам страдать вдали друг от друга?

– А с чего ты взял, что я тебя люблю? – удивилась женщина. – Я разве тебе это говорила?

– Ну, раз ты меня пригласила к себе, мы с тобой сейчас в постели, то, значит, любишь, – растерялся студент. – Или я ошибаюсь?

– Миша, ты мне, безусловно, нравишься, но насчет любви ты поторопился. У меня семья, муж, дети. Мне хорошо с тобой, но создавать новую семью я не готова, извини. Давай оставим все так, как есть.

– Верочка, ну не надо так говорить! – чуть не плача, произнес любовник. – Я на самом деле тебя люблю и знаю, что ты меня тоже! Только ты не хочешь в этом признаться, так как боишься своего мужа! Вера, твой муж – мужлан, он не ценит и не любит тебя! Я обещаю тебе, что разберусь с ним! Пусть только заявится! А дети мне не помеха! Верочка, ты пойми, мы созданы друг для друга! Мы нужны друг другу!

– Мишенька, ну, зачем я тебе? Я на десять лет тебя старше, у меня двое детей. Давай будем иногда встречаться, и все на этом, – предложила Вера.

– Нет! Ну как ты не поймешь, я не могу без тебя жить! Я на все готов ради нашей любви! Не отвергай меня! – заупрямился любовник.

Неожиданно раздался звонок в дверь. Сначала короткий, затем длинный, более требовательный. Студентик вскочил на ноги и замер:

– Вера, это кто может быть? Время первый час ночи! А?

– Не знаю! Дети у бабушки, муж в командировке. Ума не приложу, кто это может быть, – растерялась хозяйка.

Внезапно звонок прекратился, ктото начал стучать в дверь, причем довольно сильно. Изза двери донесся довольно грубый пьяный мужской бас:

– Верка! Открывай! Я знаю, что ты дома! Я видел с улицы, как свет на кухне включался и выключался! А ну открой! Быстро! Открывай, говорю! Это я!

Стук в дверь усиливается. Было слышно, как вибрирует входная дверь под мощными ударами. Михаил заметался по комнате, собирая одежду. Трясущимися руками попытался надеть брюки, но всунул в одну штанину сразу две ноги и упал на пол. Стук в дверь на время стих, затем возобновился:

– Верка, ты чё, оглохла?! Открывай дверь! Это я! Я же знаю, что ты не на дежурстве! Светто горел!

– Вера, кккто это? – заикаясь, спросил Михаил, покрываясь липким холодным потом.

– Похоже, муж из командировки раньше времени вернулся, – бледнея на глазах, пояснила Вера.

Стук в дверь стал реже, но удары громче. Михаилу удалось наконец вытащить ноги из штанины и правильно надеть брюки. Судорожно схватил рубашку и даже не заметил, что надел ее шиворотнавыворот. После чего подбежал к окну, открыл его, залез на подоконник и стал чтото рассматривать снаружи.

– Ты чего удумал? Немедленно слезь! – приказала Вера. – Давай, в детской под кровать залезешь и спрячешься. Как он уснет, я тебя выпущу.

– Не надо. Вон я сбоку, слева от подоконника, вижу водосточную трубу, – возразил студент. – Сейчас по ней и спущусь на землю. Всё, давай открывай дверь, я полез.

Удары и требование открыть дверь продолжались. Михаил резво открыл окно и перелез на подоконник, по нему пополз к водосточной трубе. Вера тем временем бросилась к входной двери.

Михаил потерял ее из виду, но ему уже было не до того. Студент повис на уровне пятого этажа, руками держась за подоконник, а правой рукой пытался достать водосточную трубу. Но до нее не хватало какихто 40–50 см.

– Ну на кой черт я приперся сюда?! Лежал бы сейчас у себя в общаге на кровати и десятый сон видел бы. Еще жениться собрался, о, идиот! На кой она мне сдалась! Двое детей, мужпридурок, да еще и на столько лет старше! Ну, кретин! Вот и получай теперь за это! – казнил себя геройлюбовник.

Силы стали покидать любителя одиноких женщин. Он начал понимать, что до трубы ему не дотянуться, внизу ждет асфальт, и остается только один путь – назад в квартиру, где предстояла встреча со свирепым мужем. В общем, куда ни кинься, везде скверно, но надо бы уже выбирать, так как деревянные пальцы больше не могли удерживать восьмидесятикилограммовое тело Михаила.

– Боже, ну помоги же мне выбраться из этой ситуации! – воззвал ночной гость к Господу. – Если выберусь, никаких больше хождений по замужним бабам! О, еще и руку и сердце предложил! Ну, дурак!

– Ну что, никак? – неожиданно услышал он знакомый голос.

– Нет! – подтвердил Михаил, увидев склонившуюся над ним Веру. – Далековато до трубы, не достаю.

– Ну, тогда залазь обратно, – рассмеялась любовница.

– Нет! Ни за что! – испугался парень. – Я сейчас отдохну и еще раз попробую дотянуться до трубы.

– Да все, говорю, залазь! Ложная тревога! Давай помогу забраться! – протянула она руку студенту.

Взмокший ловелас, как тюлень на льду, через силу карабкался на подоконник. Уставшие руки плохо слушались, Вера помогла ему, подтягивая за рубашку. Наконец студент влез в комнату, но при этом лишился воротника.

– Ух, ух! Так кто это был? – не успев отдышаться, поинтересовался любовник.

– Да сосед придурошный! Дружок моего мужа! Вместе пьянствуют. За таблеткой приходил.

– За какой? – не понял студент.

– Ну, я ж медсестрой работаю, он ко мне за лекарствами пососедски и ходит, – разъяснила Вера. – Думает, что если я в больнице работаю, то у меня всяких препаратов должно быть немерено дома.

– А что ж он так долбился, как к себе домой? И голос? Ты ж сказала, что это муж?

– Муж мой поручил ему в свое отсутствие за мной присматривать, – начала рассказывать Вера, – чтоб, значит, мужиков домой не водила. Ну, а этот все посвоему понял – перестарался. Увидел, что свет включали, но не открыла, вот он и долбился! У него голова, видите ли, болит, за анальгином пришел. А голос? Они у пьяных мужиков похожи. Да я тоже, кстати, испугалась. Поэтому и не разобрала толком.

– Вера Александровна, не надо пришивать. Я, пожалуй, пойду, пора уже, – решительно заявил Михаил, вставая с кровати. – Думаю, на сегодня приключений достаточно.

– Как пойду? Подожди! – запаниковала Вера. – Миша, я согласна.

– Что? – недоуменно посмотрел на нее студент. – Чтобы я пошел?

– Согласна развестись с мужем и остаться с тобой, – защебетала Вера. – Я, когда дверь шла открывать, то всю свою жизнь с ним, как в ускоренном кинофильме, просмотрела. И решила для себя, что вот открою дверь и все ему скажу. Мы последние годы плохо жили, даже не спали вместе. Почему, думаешь, я тебя позвала?

– Значит, ты меня как самца использовала? – глядя в глаза женщине, спросил парень.

– Нет, конечно. Ты мне сразу приглянулся, как к нам на отделение устроился медбратом. А вчера ты мне весь вечер такие слова говорил, что я, похоже, тоже тебя полюбила!

– Вера Александровна, я, когда на подоконнике висел, тоже всю свою жизнь просмотреть успел и понял, что я не гожусь на роль вашего мужа. Так что забудьте все, что я наговорил вчера, и прощайте.

Михаил отстранился от Веры, прошел в прихожую, надел туфли и попытался открыть входную дверь. Вера, до этого растерянно стоявшая в спальне, внезапно сорвалась с места:

– Ты не можешь так просто уйти! Я же поверила твоим словам!

– Вера, все, я ухожу! Мы больше встречаться не будем, и я с вашего отделения уволюсь.

– Как же так? Что произошло? – чуть не плача, спросила Вера.

– Да прозрел я, Вера Александровна, прозрел! Ну, зачем мне жена с двумя детьми, еще и старше на десять лет?

– Когда же ты успел прозреть?

– Когда на подоконнике повисел! – буркнул Михаил.

– Мишенька, ты же мне в вечной любви вчера клялся! А сегодня бросаешь, – заплакала любовница.

– Все, Вера, спасибо за хлеб, за соль, но наши дорожки расходятся. Я больше на подоконнике висеть не собираюсь. Прощай! – распахнув дверь, объявил Михаил и бросился вниз по лестнице, забыв о романтизме.

– Мииишенька! Мииша! – завыла Вера, стекая по стенке на пол.

Миша завершил свой рассказ около 17–00. Сразу же доктора в приемнике попросили помощи, захлебнувшись в работе. Наплыв пациентов увеличивался в геометрической прогрессии. Пятничные поступления в конце обычной недели выглядели как студенческая забава. Я даже затруднялся посчитать скопившихся в одном помещении людей. Одно мог с уверенностью отметить: все они были пьяны. Мы с Виктором отправились на подмогу.

– Что беспокоит? – обращаюсь к мятому гражданину в мокрых штанах и с натурально красным носом.

– А плеснешь пять капель? Тогда скажу! – Довольный своей шуткой обмочившийся тип обнажает оставшихся три желтых зуба на верхней челюсти в неком подобии улыбки, обдав меня свежепринятым алкоголем.

– Ясно! Отойди в сторону! Следующий!

– То есть как? – напирает на меня мятый. – У меня же это, как его называют? Пантакрит!

– Следующий! – пытаюсь перекричать гул, не обращая внимания на нахала.

– У меня пантакрит! Меня лечить нужно! Немедленно!

– Так, мужик, ты че, не понял? Тебя же попросили отвалить! – кладет ему сзади на плечо кистьлопату здоровенный дядька с колоритной, по пояс, черной с проседью бородой. Обмоченный тут же испаряется, и мы его более не наблюдаем. – Доктор, простите, выпимши мы малехо, праздник какникак.

– Слушаю вас, – снизу вверх разглядываю необычного гиганта.

– Сына привез, кажись, грыжа у него.

– Показывайте!

– А ну, посторонись! Разойдись, народ! – зычно предупреждает бородач и вносит из коридора на руках странного молодого парня. Он гримасничает и показывает язык. – ДЦП у него! Но он все понимает! – Расчистив на кушетке место простым поворотом плеча и разогнав приютившихся на ней осоловелых людей неопределенного возраста и пола, великан бережно уложил сына. – Смотрите!

– Вы правы! Ущемленная паховая грыжа! – констатирую я. – Давно беспокоит?

– С рождения! Все боялись оперировать! Вначале говорили, что сама пройдет. А ему уже 20 годков стукнуло, все не проходит. А последний год стала беспокоить. Вот утром вылезла и назад не ушла. Болит! Вон как беспокоится!

– Надо оперировать! Причем немедленно! Боюсь, как бы кишка не омертвела!

– Доктор, это не страшно?

– Да! Но другого выхода нет!

– Можно, чтоб вы оперировали?

– Да. А почему именно я?

– Ну, по вам сразу видно, что вы хирург!

– А по остальным нет?

– Остальные 20 лет нас только за нос водили! Я же вижу, как мой Сашенька мучается! – На глазах силача навернулась скупая мужская слеза.

Кишка у парня оказалась жизнеспособной. Я укрепил переднюю брюшную стенку сеткой, чтоб впредь грыжа не образовывалась. Его отец долго тряс мою руку и благодарил. Я вяло соглашался, думая, как бы он мне от избытка чувств не оторвал руку.

К 22–00 отделение заполнилось под завязку, в ход пошли приставные кровати и топчаны. Мест по больнице категорически не хватало. Отзвонились в «бюро госпитализаций» и слезно попросили в нашу больницу больше никого не привозить.

В 22–30 привезли сразу троих, причем всех необходимо безотлагательно оперировать. Бригада состояла из 5 человек, включая меня. Интернов и ординаторов нет, так как у них каникулы. Для любой сложной операции необходимо минимум два врача. Пять на три не делится. У одного хирурга нет пары. Позвал дежурившего по отделению доктора из 3го отделения. Вшестером заняли все три стола, благо те оказались свободными, и начали оперировать.

В приемном покое творилось настоящее столпотворение. Ругань, стоны, дело доходило до драк между больными и их родственниками. Охрана повела себя грамотно и решительно. По крайней мере, скандалистам не потребовалась экстренная помощь.

Ответственный врач по больнице Лидия Валерьевна Дуршлаг буквально затерроризировла нас. Вначале просто звонила и интересовалась, когда мы закончим. А через час сама пришла:

– Дмитрий Андреевич, когда вы завершите?

– Лидия Валерьевна, не знаю!

– Там внизу полный аншлаг! Практически весь приемник забит народом, все немедленно жаждут хирургов.

– Вы же видите, мы не в носу ковыряем.

– Сколько еще продлятся у вас операции?

– Не знаю! – начинаю выходить из себя. – Я сложный разрыв печени и селезенки оперирую, на тех столах перитонит и кровотечение из желудка. Мы не можем бросить все и идти в приемник.

– Я вас не призываю прямо сейчас идти, но можно както ускорить?

– Нельзя! – срываюсь на крик. – У нас операции! Здесь все на грани жизни и смерти. А в преемнике подождут.

– Хорошо, хорошо! – неожиданно соглашается Дуршлаг. – Пусть ждут! Оперируйте спокойно.

– Лидия Валерьевна, позвоните в «бюро госпитализаций» и объясните обстановку.

– Я уже звонила! Просила! Сразу троих привезли.

– А вы не стесняйтесь! Еще раз отзвонитесь! Скажите, мол, все хирурги на операции, больных смотреть некому. Столы все заняты! Оперировать тоже не на чем!

Она и вправду позвонила. И о чудо! «Бюро госпитализации» согласилось три часа никого не привозить. Я вышел в 512. Направился прямиком в приемник, в кармане напомнил о себе мобильный телефон.

– Дмитрий Андреевич, – дрожащим голосом спросила Вика, постовая медсестра, – это вы?

– Я? А кого желала услышать?

– Вас! У нас ЧП на отделении!

– Что произошло?

– Тут по телефону в двух словах не расскажешь! Срочно идите к нам!

– Вы – ответственный хирург? – в лоб встретил вопросом сурового вида майор в форме офицера МЧС, когда я, запыхавшись, влетел в отделение.

– Да, я! А что случилось?

– ЧП у вас произошло! ЧП! Знакомо слово? – неприятно ухмыльнулся майор.

– Да! А в чем, собственно, дело? – Я посмотрел на растерянную и зареванную Вику.

– Дмитрий Андреевич, я не спала! Честное слово! Мы с Катей больных из реанимации поднимали и не заметили! – Дальнейшее объяснение потонуло в потоке нахлынувших слез. Вика рыдала навзрыд и не могла остановиться.

– Ничего не понимаю, – переводил я взгляд с майора на Вику и обратно. – Ктото мне объяснит, что здесь произошло?

– Вы – старший хирург? – продолжал глумиться эмчээсник.

– Я! Вы это уже осознали. Да, я старший хирург. Что здесь происходит?

– Так это я у вас должен спросить.

– Так, майор, шестой час! Утро! Мы почти сутки на ногах! Или вы раскрываете карты, или…

– Или?

– Или я иду в приемный покой работать! Мне не до игр! Вы видели, что там творится?

– Ладно! – неожиданно сменил гнев на милость офицер. – У вас есть больной по фамилии Блинов?

– Кажется, есть. А что с ним?

– С чем он лечится?

– Не помню, вроде бы с алкогольным панкреатитом. Вика, с чем?

– С панкреатиттом! – сквозь слезы выдавила из себя медсестра.

– Точно! Жирный хряк такой! Две недели уже пьет и не просыхает! Сегодня утром госпитализировали! И что?

– Так вот! Ваш этот Блинов сегодня ночью ворочался на кровати и упал на пол. Сам, похоже, не смог залезть назад. Дотянулся до мобильника и в 403 вызвал нас!

– Зачем?

– Очевидно, чтобы подняли!

– Странно, почему он сестер не позвал?

– Вот мы сейчас это и выясняем!

– А вам он что сказал?

– Поведал, что на него упала плита с потолка, его придавило и он не может вылезти! И еще сказал, что немедленно нужна наша помощь.

– Возможно, галлюцинации? У алкоголиков это часто бывает.

– Да! – согласился майор. – Только при этом не сообщают точный адрес! Ну что, надо акт составлять!

– Блинов! Блинов! – Я тормошил лежащего передо мной на кровати 150киллограммового необъятного толстяка, мирно посапывающего под одеялом.

– А? Что? – встрепенулся жирняк.

– Блинов, зачем МЧС вызвал?

– Так самому не в силах было подняться! Слабость у меня во всех членах!

– Слабость?

– Точно! До телефона дотянулся и позвонил!

– Почему медсестру не позвал?

– Вы видели их и меня? – оскалился Блинов. – Во мне пять медсестер весу!

– А кто надоумил МЧС вызвать? – задал я последний вопрос.

– Так я завсегда так делаю, как перебухаю!

– Это как? – внезапно оживился майор, до того в стороне напряженно вслушивавшийся в наш разговор.

– Просто очень! Я, когда пьяный, завсегда ноги слабыми делаются. Ежели с дивана упаду, то обратно, пока не протрезвею, никак не залезть. Вот я и приспособился МЧС в таких случаях вызывать. Говорю, что плитой придавило.

– И приезжали? – повысил голос эмчээсник.

– Раза два, потом отчегото престали! Я – вызываю, они ругаются и не едут!

– А ято думаю, чтото знакомая фамилия – Блинов! – хлопнул себя по лбу майор. – Вот ты, значит, какой Блинов! Ты же у нас в «черном» списке. Года полтора уже не баловался?

– Ну, типа того! – продолжал улыбаться пьяница. – А вы, стало быть, слыхали про меня?

– Да! Еще как слыхал! Ладно, хирург, про акт забудь! У нашего ведомства этот Блинов уже в печенках сидит. Вот от таких субчиков ложные вызовы и исходят!

– И много их?

– Кого?

– Ложных вызовов?

– Да встречаются! Тут перед самым Новым годом один тип нас к себе вызывает. Не могу, мол, дверь открыть, помогите! Умираю! Приезжаем: тот, значит, пьяный в зюзю! «Спасите, братцы, помогите, – кричит, слюни пускает, – ключ от бара потерял! Трагедия невыносимая! Откроете – настоящим виски угощу!»

– Открыли?

– Что смеетесь? Пусть спасибо скажет, что парней своих еле сдержал. А то от нас сразу к вам пришлось бы переправлять!

Инцидент окончательно исчерпан. Успокоившийся майор отправился к себе в часть, я в приемник продолжать осмотр. На часах 600. Больных заметно убавилось. Пять уставших хирургов. Вся бригада в сборе. Каждый взял себе кто по три пациента, кто больше. К 700 остались лишь самые стойкие страдальцы. Остальных отпустили домой, так как ничего серьезного не нашли.

Смотрю на список: получается, что за сутки приняли 120 человек! И еще смену не сдали. За два часа в хирургии многое произойти может.

И точно. Только так подумал, «Скорая» тут как тут: «Мы вам больную непонятную доставили». – «На что похоже?» – «Не ясно». – «Почему к хирургам?» – «Так живот у нее болит». – «Диагноз?» – «Острый живот!»

Приличная с виду женщина, трезвая, лет 55, ухоженное лицо, золотые массивные сережки, на голове дорогая укладка, одежда явно не из «секондхенда». Настораживают не стоящие на месте глаза и нервное постукивание кончиками тонких пальцев правой кисти по столу.

– Мне нужен главный хирург! – без предисловий объявила дама.

– Вас как зовут?

– Элеонора Ромуальдовна Холмогорова, сценарист! – более чем торжественно представилась пациентка.

– Очень приятно! – Я улыбнулся, назвав себя.

– Мне нужен главный хирург! – повторила Элеонора Ромуальдовна и, сменив руку, стала выстукивать по столу пальцами левой кисти.

– Я вас слушаю.

– Чтото вы молодо выглядите! – недовольно фыркнула сценаристка.

– Тем не менее я на сегодняшний день возглавляю хирургическую бригаду.

– Ну, хорошо! У вас можно курить?

– Мадам, вы в больнице! В приемном покое, заметьте!

– Ах, да! Короче, доктор, у меня проблема! Несмотря на то, что я известный писатель…

– Вы упомянули, что вы сценарист.

– Не придирайтесь к словам! Это одно и то же! Так вот, несмотря на мою колоссальную востребованность, я до сих пор обитаю в коммуналке. О, это порождение социализма!

– Я плохо понимаю, при чем тут хирург, да еще и главный?

– Молодой человек, какой же вы доктор, раз не умеете выслушать пациентку, обратившуюся к вам за помощью?

– Продолжайте.

– Итак, я проживаю в коммуналке, в этом ужасном детище рухнувшего режима. Старый строй канул в Лету, а коммуналки остались! Я живу в 12комнатной квартире на канале Грибоедова. У меня там две комнаты от покойного мужа.

– А нельзя ли покороче?

– Пожалуй! Сколько я там живу (35 лет), у меня идет вечная война с соседями!

– Элеонора Ромуальдовна, а нельзя ли еще покороче?

– Меня отравили!

– Простите, зачем вам хирург? Отравлениями занимается токсиколог!

– Как вы наивны! Думаете, я не знаю, кто и чем занимается? Мне нужен именно хирург.

– Дмитрий Андреевич, можно вас на минутку? – попросил Витя Бабушкин, до этого молча стоявший и наблюдаваший в стороне с широко открытыми глазами. – Вам не кажется, что у этой больной не все в порядке с головой?

– Кажется, и не только! Я больше чем уверен, что она клиент психоневрологического диспансера.

– ???

– Выслушать мы ее можем?

– А дальше? Мы же хирурги, но не психиатры! – искренне удивился мой юный коллега.

– Витя, мы в первую очередь врачи!

– Меня обсуждали? – хитро улыбнулась Элеонора Ромуальдовна, когда я вернулся на свое место.

– Нет, что вы! Я – главный хирург, возникли некоторые вопросы с коллегой по поводу предстоящей операции. Продолжайте, извините, что я оставил вас одну.

– Знаем мы ваши вопросы! – погрозила мне пальчиком Ромуальдовна, продолжая растягивать рот в улыбке, демонстрируя при этом то ли хорошо сохранившиеся собственные зубы, то ли отличного исполнения протезы. – Так вот! Вначале соседи травили меня керосином.

– Это как, простите?

– Очень просто! Открывали под моими дверями флакон с керосином, и этот ужасающий запах шел ко мне в комнаты. Думали, что я задохнусь. Не на ту напали! Я заткнула все щели в двери и открыла окно. Вы бы видели их лица, когда на следующий день я как ни в чем не бывало вышла на общую кухню. Живая, здоровая, в бигудях. Они там чуть от злости не лопнули! Похоже, уже обсуждали, кому достанутся мои метры. Хахаха!

– И что же случилось потом? – терпеливо поинтересовался я.

– Произошло то, к чему я не была готова. Они подсыпали мне в пищу личинки бирманских жуков.

– Где они их взяли?

– Доктор, я вас умоляю! Сейчас за деньги можно достать все что угодно. Хоть цианистый калий. Но если отравить цианидами, это будет весьма примитивно, да и к тому же на вскрытии можно определить, что это убийство.

– А бирманские жуки?

– Они, попадая организм, съедают человека изнутри, пожирая его внутренние органы. Когда человек умирает, температура тела падает, им становится некомфортно в трупе, и они покидают его через задний проход.

– Только так?

– Необязательно, могут и через рот. Вы представляете, как гениально? У человека все органы растерзаны, а в животе никого нет!

– Действительно гениально! Но как их вам подсунули?

– Через соль! Дело в том, что личинки жуков похожи на крупинки соли. Может, несколько побольше.

– То есть вы считаете, что вам подсунули этих жуков через пищевую соль? – задал я очередной вопрос, отметив боковым зрением, что любопытных наблюдателей моей беседы с больной дамой значительно прибавилось.

– Да! Ровно неделю назад я обратила внимание, что некоторые крупинки соли в моей солонке на общей кухне както неестественно увеличились в размерах. Я вначале не придала этому открытию особого значения. А вчера, когда у меня стал болеть живот, поняла, что растут бирманские жуки.

– Элеонора Ромуальдовна, простите, вы для кого сценарии пишет?

– Для кого? В начале своей карьеры сотрудничала с «Ленфильмом». А когда он обанкротился, меня пригласили в Голливуд! Какое это имеет значение?

– Для Голливуда пишите? Оо! Может, эти жуки – плод вашей бурной авторской фантазии?

– Да вы что? – вспыхнул голливудский сценарист. – Я к вам за помощью пришла, а вы тут глупости какието говорите! Бирманские жуки растут за десять дней. Семь уже прошло! Надо торопиться! Вы должны их найти и удалить! Тем более что у меня сегодня два раза была рвота с кровью. Возможно, уже начали помаленьку меня грызть.

– Позвольте, как вы это себе представляете?

– Как, как? Очень просто! Имеются же у вас в больнице УЗИ, компьютер, гастроскопия, наконец! Обнаружьте этих тварей и вырежете! Вы же хирург! Вам моя мысль ясна?

– Разумеется! Прилягте на кушетку! – Странно, но живот у нее реагировал на пальпацию. Определенно, имелась какаято болезнь в животе. Возможно, язва. – Замечательно, Элеонора Ромуальдовна, я берусь за вас!

– Спасибо! Я так и знала, что вы меня поймете! А знаете, почему?

– Любопытно.

– У вас добрые глаза! И к тому же главным хирургом кого попало, ясное дело, не назначают. Ято знаю!

– Андрей, – позвал я медбрата, – заведи историю болезни и отведи на ФГДС.

– Дмитрий Андреевич, да вы что? Она же чокнутая! Ей в СкворцоваСтепанова (псих больница в Питере. – Прим. авт. ) – прямая дорога!

– А что, у них не может быть язвы, осложненной кровотечением? Они имеют свою анатомию, отличную от нормальных людей?

– Да, согласен! Все может быть.

– Так в чем дело? Выполняй назначения!

– Это «коммунальный синдром» ее доконал! – вздохнула пожилой врачтерапевт Мария Георгиевна, когда Холмогорову увезли на исследование. Она сидела в соседнем кабинете и через открытую дверь все слышала. На ее глазах блеснули слезы. – Вы себе не представляете, что такое – жить в коммуналке! Я всю жизнь там! Поначалу у нас была дружная квартира. Жили все с самого рождения. А потом – кто умер, кто переехал. Сейчас пришли другие люди. Боже, за что мне такое наказание на старости лет!

– Мария Георгиевна, вы успокойтесь! – подал я пожилой женщине стакан с водой.

– Спасибо, Дмитрий Андреевич! Просто все так надоело! Сил никаких нет! Эти вечные дрязги, придирки по пустякам, очередь в туалет! А на днях соседка вышла замуж и переехала к супругу. Знаете, что она заявила?

– Что?

– Она захотела сдать свою комнату узбекам. Наступит конец света. У нас в соседней квартире живут гастарбайтеры. Это чтото! Сама хозяйка умерла, дети проживают в других местах, а комнату сдали приезжим из Узбекистана. Вначале было двое, теперь их там уже полкишлака живет. Варят свою мерзкую еду, едкая такая вонь аж до нас доходит. Ничем не выветришь! Голова распухает и дико ломит в висках. В туалете никогда за собой не смывают, в ванной вечные постирушки. Канализация через день забивается. Постоянно приходится слесарей вызывать! Вся квартира завешана бельем. Дети их круглые сутки носятся по квартире, никакой тишины, а там пожилые люди с гипертонией. Никакие замечания на них не действуют! Кругом наижутчайший срач и бардак! На наши замечания никоим образом не реагируют. Чуть что: «Моя порусски не пАнимай!»

– А к участковому обращались?

– Да сто раз! А что толку? Они выйдут в прихожую с маленькими детьми на руках и стоят с невинным видом: мол, куда нас на улицу с ребятишками гнать?!

– Дела!

– То ли еще будет! У вас на Дальнем Востоке хоть их нет?

– Узбеков не видел, но китайцев уже полнымполно! Считают, что мы на их территории проживаем!

Дежурство подходило к концу. Сказывалось суточное напряжение. За последнее время у меня выработался своеобразный иммунитет на усталость. Даже если все спокойно, не могу уснуть в больнице! Полежу в расслабленном состоянии, чтоб мышцы отдохнули, а сон не идет.

У Элеоноры Ромуальдовны обнаружили множественные острые язвы желудка с эпизодом состоявшегося желудочного кровотечения. Госпитализировали ее на гастроэнтерологию. У нас места закончились. Договорился, чтобы ее приютили там. Жалко тетку, совсем доконал ее «коммунальный синдром», вылезли стрессовые язвы. А психиатра я к ней пригласил.

Завершилось еще одно занятное дежурство. Хотя каждое и интересно посвоему, но такими насыщенными они бывают только на Новый год. И слава Богу!

Глава 10 О коммерческих структурах

Все люди делятся на две неодинаковые группы. Первые (их меньшинство), просыпаясь утром, мечтательно произносят: «Такс, а что бы еще такое прикупить? На что потратиться? Все у меня вроде бы имеется! Денег куры не клюют. Может, золотой унитаз установить? Буду гадить прямо на благородный металл!» Вторые, они, бесспорно, лидеры в этом вопросе, размышляют: где же еще взять деньги? На что детей в школу собрать? Что лучше купить: кило картошки или вермишели? Занять до получки или дотяну?

Я, несомненно, принадлежу ко второй категории.

Проблема, где взять еще средств, обострилась, когда квартирная хозяйка подняла плату. Но после того как меня лишили и без того небогатой премии, я призадумался. Кстати, ее аннулировали, прямо скажем, незаслуженно! Хотите, расскажу?

Дежурил я както по приемнику. Привезли парня, с ног до головы забрызганного кровью. Одежда порвана, под глазом кровоподтек, губа разбита. Из спины торчат осколки стекла. Зовут Федор.

То, что Федя орал, выражая таким образом свои мысли вслух, просто неприлично повторять и произносить, не то чтобы писать. Но ругал он милицию, их мам, пап и даже дедушек!

Оказалось, Федя, как он полагал, культурно отдыхал у себя в комнате с друзьями. Для таких, как он, такое времяпрепровождение выражается в употреблении в немыслимых количествах алкогольных напитков разного калибра. Федор – эстет. Он от слабоалкогольных продуктов общепита, не спеша подбирался к большеградусным, после чего снижал ударную дозу. Знал толк. Любил он это дело.

Все бы ничего, но проживал наш герой в коммуналке. Там известно какие нравы: звери, а не соседи. Федя со своим коллективом выпивал и с вожделением слушал музыку. Недружественные соседи вызвали милицию. На ее появление меломаны отреагировали прибавлением децибел. Началась рукопашная схватка, где сотрудники правоохранительных органов одержали весомую победу.

Скованный спереди наручниками, дебошир Федя взял и укусил старшего сержанта милиции за руку, точнее, за указательный палец правой кисти. За что осерчавший милиционер неласково толкнул его. Федя по инерции упал на стеклянную дверь, подвернувшуюся на пути, и приобрел боевые повреждения в виде множества стекольных осколков, некстати засевших в его могучей спине и ягодицах. Обоих пострадавших привезли к нам.

Старшему сержанту промыли и забинтовали рану, ввели противостолбнячную сыворотку и анатоксин. С Федей все оказалось гораздо сложнее. Он, как ощетинившийся еж, мельтешил стеклом из своей филейной части и никак не хотел укладываться на стол для осмотра. Только после того, как я вывел сотрудников милиции из перевязочной и пообещал налить ему спирта, он сдался.

– Я им покажу м…..ь их! К….ы! – рычал раненый. – Они у меня узнают, кто такой Федя Рыков!

– Так! Ты обещал себя вести прилично! Забыл? – напомнил я пострадавшему.

– Да помню, док! Федя сказал – Федя сделал! Я – мужик! Свое слово держу! Можешь без наркоза меня резать!

– Давай новокаином хоть заморозим?

– Не надо! Я – мужик! – геройствовал Рыков. – Потерплю!

– Ну, как знаешь! – пожал я плечами и взялся зажимом за самый большой осколок.

– Айай! – заскулил мужик.

– Что такое?

– Ничего! Продолжай! Ой! Чегото больно! Дай спирта, обещал же!

– Спирта мало! Надо будет раны промыть! Выбирай.

– А если не мыть спиртом, то что будет?

– Болеть будет! Гнить будет! Долго поправляться придется! Согласен?

– А, ладно, мой! У меня деньги есть, куплю себе бухалово!

Так с шутками да прибаутками извлек добрый десяток осколков. Под конец Федя начал трезветь, пришлось впрыснуть анестетик. Еще одна беспутная жизнь была избавлена от погибели. Завершив операцию, выложил перед ним на лист бумаги кучу битого стекла.

– Ого! – присвистнул Федя, – это все во мне было?

– Да!

Расстались мы не то чтобы друзьями, но руку он мне пожал:

– Спасибо, док, на днях заеду! Подвезу пузырь доброго виски, отметим мое спасение.

Федя, как обещал, не заехал. Зато через месяц прибыл представитель следственного комитета. Попросил предоставить ему историю болезни. Дело оказалось непростым. Федя написал на милиционеров заявление о причинении тяжкого увечья своему здоровью. Работник правоохранительных органов, осуществлявший задержание, заявлял обратное. Мол, это он пострадал от дебошира. И демонстрировал прокушенный Федей палец. Потребовался официальный документ, расставивший бы, по мнению следствия, все точки над «i». А документ пропал.

Куда, как и при каких обстоятельствах пропала история болезни, никто так и не узнал. Я точно помню, что осуществил все надлежащие записи и положил ее в стопку выписных историй в специальный ящик. Дальнейшие ее следы теряются.

Этот случай никого не потряс и не ввел в стопор. Отношение к текущим историям болезням, читай, документам, особенно амбулаторным, самое что ни на есть наплевательское. Они валяются где и как попало!

Однажды пропало целых 10 штук. Начали разбираться. Оказалось, медсестра несла истории в ординаторскую. Та оказалась закрыта. Недолго думая, она положила их на подоконник и ушла по своим медицинским делам. Мимо шел прохожий. У него внезапно возникли дикие позывы на низ. Туалет есть, бумага отсутствует. Видит, стопочкой сложены бумажные истории. Все! Подойдут! Их размятые останки там и обнаружили. В туалете!

Положено, чтобы больные, следующие своим ходом на любое обследование, должны перемещаться в сопровождении медперсонала. Давать в руки истории болезни пациентам КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещается. У нас сплошь и рядом данное правило нарушают. Дают историю в руки. Иди на УЗИ, на рентген. Больному надоест сидеть в бесконечных очередях, он вместе с ней уходит домой. По пути может выкинуть историю болезни, как ненужный хлам, в мусорный бак.

При мне так штук пять безвозвратно погибло. В таком хаосе, который царит в приемнике, можно не то что истории болезни утащить – стол вместе с кушетками и аппаратурой вынести! Никто и внимания не обратит.

Раз я – автор Фединой операции, то с меня и спрос за ее юридическое оформление. Поиски ее спустя месяц положительных результатов не дали. Пришлось все записи восстанавливать по памяти. За халатное отношение к документам меня на первый раз пожурили, прочитали лекцию о бережном отношении к медицинской документации и объявили выговор. Соответственно, автоматически я лишился всех премий. А зарплата у рядового врача не ахти какая.

Приуныл я поначалу, но тут нашелся один приятель, который предложил подработать в коммерческих структурах. Причем не в рабочее время и по специальности. Я тогда о такой медицине имел весьма поверхностное представление. Мне казалось, что врачи, которые там трудятся, деньги гребут лопатой, и при этом себя особо не утруждая.

Отчасти такое мнение я составил по бесконечным «мыльным операм», показываемым на голубых экранах, изображающим образ среднестатистического медика, работающего в частной клинике. Стандартный его тип – хорошо одетый средних лет человек (мужчина или женщина, неважно) с иномаркой, своя квартира и куча высосанных из пальца проблем, на которых и зиждется сюжет «мыла».

В проблемы я не вникал, но образ комильфо, обеспеченного всеми благами цивилизации, мне подходил. Решено! Иду устраиваться в частную клинику. Глядишь, понравится, там и вовсе государственной медицине помашу ручкой.

Для начала необходимо заполнить резюме – стандартная процедура при приеме на работу практически в любую организацию. Составил, отправил по электронной почте. Через неделю получил приглашение на собеседование.

Вместо ожидаемого ультрасовременного здания, напичканного последними достижениями медицинской промышленности и снующих по этажам счастливых представителей частной медицины, взору моему предстала стандартная пятиэтажка, расположенная у черта на куличках.

На первом этаже несколько кабинетов. На рецепшене улыбающаяся девушка, причем некрасивая. Судя по свежему ремонту, заехали они сюда не так давно. Мне почемуто вспомнилась контора «Рога и копыта», сын турецкоподанного и старина Фунт.

– Мы здесь только одну неделю! – чтобы развеять мои сомнения, заявил Павел Игоревич, главный врач клиники. – Пока набираем штат и разворачиваемся. Все в перспективе, – последние слова окончательно усыпили мою бдительность. Я также пропустил мимо ушей, что в прошлом главврач был патологоанатом.

– Я могу у вас подрабатывать? Знаете, не хотелось бы пока с основной работы уходить, – промямлил я, когда Павел Игоревич сообщил, что его устроило мое резюме и он готов принять меня на работу.

– Разумеется, Дмитрий Андреевич! Мы на этом и не настаиваем! У нас все врачи совместители!

– А какой график работы?

– Любой, какой вас устроит.

– Меня устроит любой день, когда я не на дежурстве.

– Вот и отлично! Вы нас заранее оповестите о ваших дежурствах, мы подгоним свою работу.

– Как здорово! – обрадовался я. – А кто мне будет ассистировать?

– Что, простите? – не понял Павел Игоревич.

– Ассистировать на операциях мне кто будет? – продолжая светиться от счастья, переспросил я.

– На каких операциях? – пришел черед удивляться главному врачу.

– На хирургических! Я вообщето и многими смежными операциями владею, так что при необходимости могу и их применить.

– А кто вам сказал про операции?

– Как кто? Вы! Я же по телефону с вами разговаривал. Вы мне и сказали, что вам нужен общий хирург, чтоб разбирался и в смежных специальностях – урологии, детской хирургии, травматологии, онкологии и прочих. Вы что, забыли?

– Нет! – уныло сообщил Павел Игоревич. – Но, похоже, вы меня неправильно поняли.

– Вам поливалентный хирург нужен?

– Да! Но не для выполнения операций!

– А для чего?

– Для проведения медосмотров! В будущем мы, конечно, планируем развернуть перевязочную и осуществлять малые операции и перевязки. Но пока это только планы. У нас сложности с получением лицензии на данный вид деятельности.

– Так, а как хирург без операционной и перевязочной?

– Дмитрий Андреевич, дорогой! Все будет, но потом! Вначале надо показать себя, зарекомендовать.

– Как же я себя зарекомендую, если у меня нет возможности проявить себя как хирурга?

– А вот здесь вы ошибаетесь! Вы можете себя не только проявить, но и хорошо заработать!

– В самом деле? – уточнил я, так как мне очень понравилась последняя часть его предложения. – Расскажите, что надо делать?

– Вопервых, надо вести амбулаторный прием. Мы вам будем звонить на мобильный телефон и предлагать время. Если вас устроит, вы приезжаете сюда, осматриваете пациента, делаете назначения. Если он нуждается в хирургическом лечении, то направляете его в стационар. Если срочно, то вызываете «Скорую», если нет, то даете направление. Все очень просто!

– А второе?

– Второе – вызовы. Если ктото желает, чтобы его на дому осмотрел хирург, то вы едете и осматриваете. Нужен стационар – выписываете направление. Люди платят деньги, мы их у них принимаем. С каждого осмотренного пациента вам идет 25 процентов минус налог. Чем больше осмотрите пациентов, тем больше денег. Формула весьма примитивна.

Стал с ними тесно сотрудничать и проработал… один день. Отвели мне невзрачную комнату три на четыре метра. Назвали ее напыщенно кабинетом и велели в ней вести прием. Позвонили по телефону, чтоб пришел к 18–30, прибудет первый клиент. Тот явился к 19–00. Опоздал всего на полчаса. Посчитал, что если он 400 рублей за прием внес, то его будут ожидать сколько надо, хоть до утра.

– Доктор, у меня вот палец болит! – сует чуть не под нос распухший орган.

– Сколько? – вежливо так интересуюсь. Участливо.

– Пять дней! Ночь не спал! Муки адовы!

– У вас подкожный панариций, нужна срочная операция, – прихожу к заключению.

– Сколько?

– Что сколько?

– Операция. Сколько операция стоит?

– Не знаю. Мы у себя не делаем. Не принято у нас оперировать! Да и негде! – Я обвел взглядом пустой кабинет. – Сейчас напишу направление и направлю туда, где вас прооперируют.

– А у вас почему нельзя?

– Нет условий. Видите, одни стены. Нет инструментов, перевязочного материала и ничего нет.

– Что вы за хирург тогда, если палец разрезать не можете? Я и без вас знаю, что оперировать надо.

Написал направление. Пациент встал и, не прощаясь, ушел. Напоследок так хлопнул дверью, что показалось, что она слетела с петель.

– Дмитрий Андреевич, вы еще одного примите? Он, правда, не записан. Только что сам обратился, – поинтересовалась некрасивая девушка с ресепшена.

– Приму. В помощи не откажем.

– Вы – хирург? – В комнату валился упитанный молодой человек с взъерошенными волосами. – У меня, это, нога гниет.

– Посмотрим. Показывайте. Сколько?

– Две недели. – Парень снимает штаны и начинает разворачивать грязные бинты, густо облепившие его левую голень и коленный сустав. Перепачканные тряпки падают прямо на пол. – Вот! Гляньте!

– Да, дружок! Дело – дрянь! Сахарным диабетом страдаешь?

– Да! Второй тип.

– Все ясно! У вас на фоне основного заболевания присоединилась инфекция, причем все осложнилось фурункулезом.

– А это что такое?

– В народе называют – чирьи. Слыхали, поди?

– Да, гдето слышал. И что теперь делать?

– Надо лечить. Разрезать эти чирьи, выпускать гной, капать антибиотики. Главное – корректировать сахар. У вас какой последний сахар?

– Не знаю. Я уж месяц не проверял, да и глюкометр потерял.

– Плохо! Ладно, напишу направление, вызову «Скорою», и – в стационар! Немедленно!

– Доктор! А с этим что делать? – Взъерошенный указал на свою гнилую ногу и кучу из пропитанных гноем бинтов.

– Сейчас повязку наложу.

Поиски бинтов или хоть какогонибудь перевязочного материала не увенчались успехом. Обратился к некрасивой девушке Вале:

– Валентина, а где у нас бинты?

– Их нет.

– А как же перевязки делать?

– Все должны со своими приходить. Мы пока перевязками не занимаемся.

– Хорошо, я понял. Но как быть в данной ситуации? У меня в кабинете сидит без штанов молодой парень. Ему надо ногу забинтовать. Дайте бинт.

– Где я вам возьму? – зло посмотрела на меня Валентина.

– Возьмите с экстренной аптечки! Или ее у вас тоже нет?

– Есть! А кто возмещать будет?

– Я принесу бинты. Схожу в аптеку и куплю. Забинтуйте пока, а то все штаны гноем запачкаются, – просунулась в дверь голова посетителя.

Инцидент разрешился. Валя принесла два бинта из аптечки. Раздраженно швырнула мне на стол. Я перевязал диабетика и отпустил его с миром. Сам сел за стол и принялся писать заявление на увольнение.

– Дмитрий Андреевич, так кто бинты будет восстанавливать? – с ехидной физиономией обозначилась девушка с ресепшена.

– Сейчас парень этот сходит в ближайшую аптеку, купит бинты и принесет.

– Ага! Держите карман шире! – хмыкнула Валя.

Парень слово сдержал, принес не два, а четыре бинта. Когда он ушел, я молча отдал Вале заявление.

– Это что значит? Вы увольняетесь? Подождите, вам надо с Павлом Игоревичем переговорить!

– Не хочу ни с кем говорить! Мне все ясно! Я в таких условиях работать отказываюсь!

– Вам не вернут тогда заработанные деньги! – надула губки девушка.

– А много?

– Двести рублей без налогов!

– Вот и славно! Приобретите на них бинты! Счастливо оставаться! Не забудьте про бинты!

На следующий день мне перезвонил приятель Антон, который сосватал эту контору.

– Дима, так же нельзя! Я тебя отрекомендовал, а ты плюнул на все и смылся! Подвел и меня и людей, – сетовал приятель.

– Антон, это не клиника, а обычные «Рога и копыта»! Я в таких условиях работать отказываюсь. Там даже невозможно элементарную перевязку осуществить!

– Зачем? Твоя задача была просто осматривать пациентов, при необходимости направлять на операции и перевязки.

– Да не могу я так! Я же хирург! У меня есть свои принципы! Не могу брать с людей деньги, если ничем не могу им помочь! Уж не обессудь! Так вот я устроен!

– Не хочешь денег – сиди на попе, хирург! Со своими принципами! – раздосадованно бросил трубку собеседник и отключился.

Дней через десять Антон позвонил снова как ни в чем не бывало. Предложил новое место работы. Уверял, что там все подругому. И бинты есть, и перевязочная, да и не первый год работают. Есть постоянные клиенты.

– А почему тогда желающих нет там работать? – задал я провокационный вопрос. – Если такая замечательная клиника, то из желающих там работать должна до горизонта очередь выстроиться.

– Да понимаешь, там хирург перешел в стационар работать, попросили подыскать приличную замену. Я сразу о тебе вспомнил. Если надумаешь – перешли резюме. Запишешь электронный адрес?

– Диктуй!

Прежде чем соваться в новую фирму, тщательно изучил, что о них известно в Интернете. Открылись пять лет назад. Стационара своего нет, на амбулаторном уровне оказывают практически весь необходимый спектр хирургической помощи, приемлемый для поликлиники. А, была не была, рискну!

В Питере есть клиники с частными хирургическими стационарами, но простому смертному туда идти работать хирургом заказано, только в качестве клиента. И то если есть соответствующие деньги. Остается поликлиническая работа.

Резюме шефу понравилось, смотрины прошли удачно. Работа та же самая. Прием, перевязки, амбулаторные операции, вызова на дом. Причем за вызов шло уже 40 % от стоимости. Написал заявление, скрепили трудовой договор подписями и печатями. Оставил свой телефон и стал ждать.

Прошло два дня. Звонков не было. Может, произошло что? Звоню. Вы там про меня не забыли? Нет, отвечают, помним. Нет пока обращений. Странно, в районных поликлиниках не протолкнуться изза желающих. А здесь никого. Жду!

Через неделю раздался первый звонок. Необходимо съездить на другой конец города осмотреть больного ребенка. Еду. Добираюсь общественным транспортом. Полтора часа пути за свой счет. Новый расстроившийся микрорайон. Восхитительный новоиспеченный дом на 16 этажей. Встречает молоденькая заспанная девушка в коротком розовом халатике. Лицо приветливое.

– Вы – доктор? Детский хирург? – немного встревоженным голосом встречает молодая хозяйка.

– Хирург! – подтверждаю ее догадку, правда, не уточняя, какой. В фирме предупредили, чтобы особо не распространялся, что я за гусь. Узкие специалисты неохотно идут в такие конторы. Приходится выдавать себя и за детского хирурга, и за сосудистого, и за любого специалиста смежной специальности, в которой разбираюсь, но не имею сертификата. – Где раздеться? Куда прикажите пройти?

– Давайте вашу куртку! Мы недавно переехали, так что не разувайтесь. Проходите в обуви.

– Неудобно както. Вам мыть потом.

– Не переживайте! Я все равно их не мою! У нас домработница имеется. Помоет, уберет все после! Идите вот сюда, Тоша тут стоит.

– Тоша?

– Вообщето его Антоном зовут! – рассмеялась счастливая мать. – Ну, Антоша! Тоша! Понимаете?

– Да, да! – закивал я. – Что у нас с ним?

– Вот, посмотрите, доктор, – указала девушка, оказавшаяся Ириной, на весьма упитанного малыша, стоявшего в дорогой детской кроватке и мочалившего малозубым ртом игрушечного пингвина. – Вот, Тоша! Его, похоже, комары накусали!

– Комары?

– Комары. Мы всего два дня назад в эту квартиру переехали, а фумигатор забыли захватить. Пока спохватились, они бедненького Тошу обглодали со всех сторон.

– Ууух! – произнес Тоша и метнул обслюнявленного пингвина ко мне под ноги. На обглоданного ребенка он точно не походил.

– Не разговаривает еще?

– Что вы, ему только девять месяцев, еще и не стоит как следует. Тоша! Давай дядехирургу покажем наши болячки?

– Бух! – согласился Тоша, позволив маме снять с себя распашонку.

– Ндааа! – многозначительно протянул я, осматривая точечные места покраснений от комариных укусов, в небольшом количестве рассыпавшихся по упитанному животику, пухлым ручкам, ножкам и рыхлой спинке карапуза.

– Что? Все так серьезно? – испуганно посмотрела на меня Ира, прижав к себе Тошины вещи.

– Действительно, похоже на укусы комаров! – с умным видом изрек я и внимательно посмотрел на взволнованную мамашу.

– Ой! И что же теперь делать? Буквально его на пять минут оставили после купания голенького, они и налетели. Няня у нас в отпуске, приходится все самой делать, – извиняющим тоном выговорила девушка. – Чтото серьезное? Говорите правду, доктор! Ничего не скрывайте! Я – мать!

– Укусы насекомых всегда дело непростое. Они его беспокоят?

– Кто, комары? Мы же уже фумигаторы везде повключали.

– Нет. Укусы ребенка беспокоят? Есть температура? Пытается их почесать? Кричит?

– Да нет! Ничего такого не замечали. Просто сегодня утром переодевала его и заметила. Сразу вас вызвала! Я правильно поступила?

– Абсолютно! – подтвердил я, успокоив Ирину.

– И что теперь будем делать?

– Лечить! У вас есть спиртовой однопроцентный раствор бриллиантовой зелени?

– Нет. А что это такое?

– Ну, это так понаучному обычную зеленку называют.

– А, зеленка. Есть!

– Несите! Заодно и ватные палочки захватите!

Лицо Тошиной мамы вызывало крайнюю степень восхищения, когда я со знанием дела прижег бриллиантовой зеленью все укусы малыша, не пропустив ни одного!

– Вот! Теперь все будет хорошо! – выпрямился я, закончив спасать Тошу. – Да, малыш? – подмигнул мальчику.

– Угу! – подтвердил Антон на своем, только ему понятном языке.

– Вы считаете, что теперь он поправится? – обеспокоенно спросила Ирина, передавая 1600 рублей, предназначенных мне за вызов.

– Разумеется! Подругому и быть не может! – обнадежил я, выписывая квитанцию об оплате.

– Я так рада! Такой хороший детский хирург! Давайте я вам еще денег дам?

– Не надо!

– Нет, правда? Хотите? У меня есть! Вы спасли моего сына! Я вам обязана!

– Не стоит! – скромно отказался я от протянутых купюр и в отличном расположении духа покинул радушную хозяйку.

Второй вызов обозначился через три дня. Ехать недалеко, на Петроградку. Вся дорога заняла около часа. Старинный розовый дом в три этажа с лепниной и мощной дверью. Вход с улицы. По широкой лестнице с коваными перилами поднимаюсь на второй этаж. Одна квартира на этаже. Встречает негнущаяся в спине чопорная дама с аристократической внешностью и малопонятным чепчиком на голове.

– Разувайтесь. Обувайте тапочки. Проходите в спальню, – сухо пригласила дама.

– Куда идти? – теряюсь в огромных комнатах с высокими потолками.

– Прямо, затем налево, потом направо и опять прямо.

Поплутав в огромной квартире, наполненной старинной мебелью, в конце концов попал куда нужно. На широкой кровати с балдахином в ночной рубашке лежал высохший старик в белой ночной рубашке с острой бородкой и усами, чемто напоминавший больного Некрасова на известной картине.

– Вы – онколог? – поинтересовался старик.

– Хирургонколог! – уточнил я. – Чем могу помочь?

– У меня рак желудка. Пища совершенно не проходит. Хочу, чтобы вы мне расписали поддерживающую терапию в виде капельницы.

– Вы знаете свой диагноз?

– Знаю. Вот заключение. – Старик передал мне выписку из истории болезни.

– Но вас можно прооперировать? – удивился я, прочитав выписку. Рак выходного отдела желудка без видимых метастазов. – Я могу вас госпитализировать к нам и прооперировать.

– Молодой человек, вы невнимательно читаете! – спокойно произнес хозяин гигантской квартиры. – Там же русским языком написано, что я категорически отказался от операции. Категорически!

– Но почему?

– Сколько Бог даст, столько и проживу!

– Так зачем вам питание?

– Незачем! Но вот Ниночка настаивает! Приходится подчиниться!

– Доктор, назначьте чтонибудь капать, – попросила Ниночка, она же женщина в раритетном чепчике, незаметно подошедшая сзади.

– Послушайте, но ему можно реально помочь! – обратился я к Ниночке.

– Генрих все для себя решил! И прекратим бессмысленную дискуссию! – ледяным тоном отрезала аристократка.

Я расписал на листе желтоватой бумаги, поданной мне загадочным Генрихом, капельницы с поддерживающими растворами. Взял свои 1600 рублей и в полном недоумении покинул этот странный дом.

Утром следующего дня позвонили из клиники и предупредили, что на 20–00 записан пациент. Прибыл вовремя. Пациентом оказалась хрупкая, почти стеклянная девушка с вросшим ногтем первого пальца правой стопы. Она приехала за полчаса до назначенного времени.

– Вот, болит очень! – пожаловалась пациентка.

– Надо убирать ноготь! – констатировал я.

– Надо, так надо! – вздохнула девушка. – Уже так наболело! Сил нет! Оперируйте!

Операцию провел под местной анестезией. Применил лидокаин. Великолепный анестетик, применял както на себе. Девочка даже не ойкнула. На все ушло меньше трех минут. Заплатила в кассу 5000 рублей.

– А почему так много? – спросил у медсестры на ресепшене.

– Расценки у нас такие, – спокойно объяснила она и както странно на меня посмотрела.

– Однако.

– Вамто что? Вам идет хороший процент.

– Да, но там дел было на раз плюнуть!

– Тем лучше! Побольше бы таких клиентов.

За месяц убрал еще три вросших ногтя и вскрыл один прыщ. Шеф меня поучал, что надо нагонять жути, даже из простой царапины извлекать по максимуму выгоду.

– Пришли к тебе с простым фурункулом, – учил главврач клиники. – А ты скажи, что карбункул. Он ничего в этом не понимает, а расценки выше. У тебя, стало быть, и зарплата больше. Пришли с простым ушибом напиши, что межмышечная гематома. Назначь лечение. Физиолечение подключи, рентген, УЗИ. Не скупись! Не тебе же за все это платить! Им!

– Понятно! – грустно соглашался я, презирая в душе такую обдираловку.

Съездил еще на три никчемных вызова. Все люди с достатком, могут себе позволить пригласить на дом платного хирурга. Двое оказались после операций, требовался осмотр на дому. Третий, сорокалетний толстосум, неожиданно бросил пить, курить, стал вести здоровый образ жизни.

– Доктор, вы понимаете, я стал громче пукать, – с заговорщицким видом сообщил мне он. – Чтото здесь не так. Когда вел аморальный образ жизни, все было нормально. А как завязал с пагубными привычками, то просто страшно стало в приличном обществе показываться.

– А что, так заметно? – интересуюсь подробностями.

– Слышно очень! Прямо так громко газы вырываются! Как пушка стреляет! Хотите послушать?

– Нет, увольте! Я вам верю!

– Что мне делать, доктор?

– Надо обследоваться. Назначу вам колоноскопию.

– А это что такое?

– Обследование толстой кишки специальной трубкой.

– А может, это рак?

– Не похоже, но обследование проведем.

– А на дому это возможно выполнить? Я заплачу сколько надо.

– Думаю, организуем.

– Спасибо, доктор! Вы меня обнадежили, – пожал мне руку толстосум и сунул в руки пятитысячную купюру. Сдачу он категорически не принял. – Пустяки! Жду колоноскопию!

Через месяц получил первую зарплату – 1800 рублей. Настроение упало. Шеф начал утешать, мол, мало вызовов и посетителей. Все со временем образуется. Но не получилось. Через неделю наступила моя очередь выходить на отделение. На три месяца. Времени на подработку не оставалось, и с частной медициной пришлось завязать.

Глава 11 На отделении. Апрель

Весна в тот год в Питере выдалась теплой, но ветреной. Таял снег, появившиеся лужи, истекая ручьями, за ночь образовывали ледяные дорожки. Спешащий на работу люд, подгоняемый неласковым ветром, спотыкался и, матерясь, падал на тротуарах. Днем все превращалось в грязную снежную кашу. Попытки вывезти черный снег помогали мало. Сколько его скопилось во дворах спальных районов! Чистым оставались только центр и прилегающие к нему улицы. В остальных местах царила полновесная весенняя распутица.

Первого апреля не в самом лучшем расположении духа вышагивал промозглым ранним утром в сторону больницы. Предстояло три месяца провести врачомхирургом на 4м хирургическом отделении. От тех докторов, которые уже испили сию чашу, добрых отзывов не получил.

– Дяденька, а у вас спина вся белая! – радостно сообщил мне пробегавший мимо сорванец.

– Где? – стал вытягивать я шею, стараясь выяснить, с чего вдруг у меня побелела спина.

– Первое апреля – никому не верю! – гоготнул озорник и умчался дальше по своим важным делам.

– Дяденька, у вас локоть в краске! – заявил мне еще один конопатый парнишка лет 10 перед самой больницей, улыбаясь во весь щербатый рот.

– А у тебя шапка задом наперед надета! – подхватил я и уже в хорошем расположении духа прошел через вахту.

На отделении трудились три хирурга и заведующий. Последний больных не курировал. Мне досталось 25 пациентов. Шесть общих палат рассчитаны на четыре человека, одна платная – одноместная. В первый день из общих палат три оказались женскими, три – мужскими. Платная стояла временно пустой, общие были забиты под завязку.

В понедельник и пятницу обход с завотделением. После каждого ввозного дня совместный осмотр с Павлом Яковлевичем. Трехлеб лично с утра смотрел всех поступивших за дежурство пациентов совместно с тем врачом, в чьи палаты они попали. Два раза в месяц был совместный обход с главным хирургом клиники.

Работа на отделении мне знакома. Но, разумеется, в каждом учреждении всегда есть свои нюансы. Самый большой минус здесь – отсутствие младшего и минимум среднего медперсонала. Проще говоря, приходится выполнять и свою и чужую работу. Мне повезло, что вышел на отделение в апреле, так как полно интернов и ординаторов. На них и возложили функции недостающих кадров. Обязанности не сложные, но утомляют. Основные дела – принеси и подай!

Два доктора, которые выходили со мной в день, отработали по два месяца. Остался один, но и они, не скрывая, считали каждый день. Ставили зарубки, сколько им осталось до дембеля.

Частое поступление больных, через день, да еще в таком количестве, требовало немалого усилия, чтобы умело разрулить разного рода ситуации, возникающие буквально на ровном месте.

Совершив обход своих палат и вкратце ознакомившись с контингентом, в них расположившемся, пришел к неутешительному выводу: работать действительно непросто. Из 24 человек 5 оказались непрофильными (больные с инсультами). Дело в том, что таких пациентов в городе очень много. «Скорая помощь» доставляет их к нам каждый день, несмотря на отсутствие профильных мест.

Есть распоряжение высшего руководства госпитализировать таких больных на любое отделение, где есть незанятое место, при отсутствии свободных коек на неврологическом отделении. Неврологических отделений у нас два. Дежурят через сутки. В каждом по 80 коек. Мест им хронически не хватает. Стоят дополнительные топчаны в коридоре, но и это не спасает безрадостного положения. План по пролеченным больным у них, как, впрочем, и по всей больнице, достигает почти 200 %.

Создается положение «резиновой больницы». Сколько бы пациентов ни доставили, всех госпитализируют, причем не факт, что они попадут именно в нужное отделение. Их госпитализируют в БОЛЬНИЦУ.

– Дмитрий Андреевич, вы ведете 11ю палату? – В ординаторскую просунулась женская голова в фиолетовом парике.

– Я, – не отрываясь от изучения историй болезни, ответил странной женщине.

– Можно к вам обратиться?

– Несомненно! Вы насчет кого?

– Я по поводу Мякишева из 11й палаты. – Женщина мягкими шагами подошла к столу. Оказалось, что у нее все фиолетовое: и ветровка, и брюки, и сапожки с надетыми синими бахилами.

– Мякишев, Мякишев, – повторял я, роясь в историях болезни. – А, вот он! Так с чем он у нас?

– У него чтото с головой! – подсказала фиолетовая дама.

– Позвольте, но у него же инсульт! Кровоизлияние в головной мозг. Вам надо к неврологам обратиться!

– Мы обращались, но они ответили, что раз в хирургии находится, то лечащий врач у него – хирург.

– Вот те на! Сейчас выясню, где у нас телефон неврологии? Подождите пока в коридоре! Как все выясню, вам сообщу!

– Дмитрий Андреевич, не звоните им! – посоветовал ординатор Владимир, сидевший за соседним столом. – Существует внутренний приказ, закрепляющий за непрофильным больным лечащим врачом того доктора, который курирует данную палату.

– Как это? – удивился я.

– А вот так! Мы уже привыкли к этому! – спокойно объяснил ординатор.

– Получается, если пациент с инсультом попал на урологию, то лечащий врач у него – уролог?

– Совершенно верно!

– А если на гинекологию, то гинеколог?

– Так точно! – повоенному ответил Владимир.

– Бред какойто! Я сюда хирургом устраивался! В инсультах понимаю на уровне студента медвуза. Я неврологию проходил на пятом курсе!

– Да что там понимать! Лечение расписано, надо каждый день только дневники писать и выписку, если поправится.

– А если нет?

– То оформляем посмертный эпикриз!

– Тоже мы пишем?

– Мы! Все мы пишем – хирурги!

– А неврологи тогда зачем? Вдруг больному резко хуже станет, мы же не разбираемся в инсультах? Можем чегонибудь и пропустить! Как тогда?

– Значит, не повезло!

– Кому? Больному или врачу?

– И больному, что ухудшение не распознали, и врачу, что упустил!

– Ну, порядочки! – выдохнул я закипавший внутри меня воздух.

– Не принимайте творящееся здесь так близко к сердцу, Дмитрий Андреевич. Поначалу новые доктора возмущаются, впустую сотрясают воздух. Не более того. Приказ не отменяют. Все остается на своих местах.

– Понятно! – решительно рубанул я кулаком по столу. – Кто там насчет Мякишева интересовался?

– Я! – впорхнула в ординаторскую фиолетовая дама, оказавшаяся по паспорту Александрой Николаевной.

– Вот что, Александра Николаевна, вам надлежит, не откладывая в долгий ящик, отправиться на первую неврологию прямиком к заведующему. Все вопросы к нему!

– А что я ему скажу?

– А все что хотите. Я лишь хирург. Ваш родственник попал ко мне в палату по стечению обстоятельств. Допускаю, бывает! Не было при поступлении мест. Но стены не лечат, а я – тем более! Понятно? Все вопросы, что заготовили ко мне, переадресуете смело заведующему первой неврологии. Его сотрудники госпитализировали на наше отделение вашего Мякишева.

– Спасибо, Дмитрий Андреевич, я именно так и поступлю! – обрадовалась Александра Николаевна и, окрыленная, помчалась искать заведующего первой неврологией.

– Дмитрий Андреевич, вам теперь попадет! – грустно констатировал Владимир.

– За что? За то, что я отправил родственников в нужном направлении? Придал новый вектор развития в лечении?

– Ну, так не положено делать. Ругаться будут! Я же вам, как надо, советую!

– Спасибо! – поблагодарил я и следом на неврологию отправил остальных родственников больных с инсультами, которые числились в моих палатах.

На удивление сей прием возымел положительный результат. Четверых больных перевели на неврологическое отделение в течение суток. Последнего пятого велели выписать. Коллеги подивились моим начинаниям, но в последователи записываться не спешили. Не скажу, что совсем перестали подбрасывать непрофильных больных, но по крайней мере их поток значительно снизился.

Всех больных, лечившихся у меня, можно условно разделить на три большие группы.

Самую знатную составляли последствия алкогольной болезни: панкреатиты, язвенная болезнь и ее осложнения, разного рода повреждения, полученные в пьяном виде.

Вторую, конкурирующую по частоте с первой, составляли онкологические больные. Столько запущенных пациентов с раком различной локализации я нигде не встречал. Поражало то, что люди, страдающие столь страшным заболеванием, оказывались не жителями глухой провинции, а петербуржцами. Многие из них жили в трех шагах ходьбы от больницы. Классическое «думали, что пройдет» объясняло их запоздалое обращение.

На Дальнем Востоке не встречал столько запущенных форм рака, как здесь. Причем там, за Уралом, люди вынуждены добираться до врача чуть ли не на телегах. Здесь, в Питере, надо пройти лишь несколько сотен метров.

Согласен, в муниципальных поликлиниках можно, сидя в очереди к врачу, и концы отдать. Но в то же время на незначительные вавки умудряются вызвать «Скорую», а тут чегото стесняются.

Третью малочисленную группу составляли пациенты с остальными заболеваниями, включая и плановые операции.

Да, несмотря на загруженность, мы умудрялись оперировать и плановых больных. Только госпитализация их на отделение воплощалась в жизнь весьма странным способом. Эти больные приходили на отделение к 8–9 утра. Свободных мест обычно нет. Сидят в холле, ждут, пока когонибудь выпишут. Выписка осуществлялась не ранее 14–00 плюсминус час. И все это время пациенты терпеливо ожидали, пока им освободят койку.

Осведомился както у заведующего: не проще ли им приходить к 13–00? К тому времени и места освободятся, и сидеть в томительном ожидании не потребуется. Ответ оказался прост до безобразия: здесь так заведено. Ну что ты будешь с этим делать?

То же касается выписки из стационара. Там, где мне приходилось работать раньше, она готовилась заранее. Если человек нуждался в больничном листе, он выписывался заранее. К 900 счастливый пациент получал на руки выписку и больничный лист. В больнице № 25 города СанктПетербурга по непонятным причинам бывшие пациенты получают на руки документы в таинственные 14–00. При том, что лечение они более не получают и сняты с пищевого довольствия. И таких неразрешимых загадок – тьма.

Огромные проблемы вызывают иностранцы. В основном это узбеки, таджики, киргизы. Гастарбайтеры с завидной регулярностью попадают на отделение. Только у меня в палатах их 40 %. Страховым медицинским полюсом эти граждане, видимо, из экономии средств, не обзаводятся. Нам они достаются либо с тяжелой сочетанной травмой, либо с серьезным заболеванием, требующим оперативного лечения.

По не известно чьему распоряжению мы можем их лечить бесплатно до трех дней. Дальше они либо платят деньги, либо их передают в поликлинику. А как выпишешь человека с распоротым животом? Естественно, лечим до победного конца, каждые три дня подписывая специальную карту у главного врача или его заместителей.

Привожу примерное расписание врачахирурга 4го отделения. Начало работы – 900. Пятиминутка у заведующего отделением. Отчет персонала с предыдущих суток.

920. Общая конференция всех хирургов в конференцзале. Разбор «полетов» за истекшие сутки. По времени занимает около часа. Далее обход больных в реанимации и на отделении. Плановые операции.

1400. Выписка больных и поступление плановых пациентов. Причем выписки должны уже быть готовы и напечатаны в двух экземплярах. Одна идет на руки, другая – в историю болезни. Когда успеть все оформить, еще и без ошибок, непонятно. Особенно если приходится выписывать много больных.

За выпиской следует работа с документацией. На ежедневную обработку одной только истории болезни уходит до 30 минут рабочего времени. А их у меня 20! Мы официально трудимся до 17–00. При этом еще необходимо осуществлять ежедневные перевязки как на отделении, так и в реанимации. Тоже отнимают до двух часов.

Многочисленные консультации, как правило, бестолковые, от прикрепленных отделений. Прибавить сюда ежедневную беготню и простаивания в очередях по часу, а то и два, чтоб только поставить пару подписей для продления больничных листов работающим гражданам, которые лечятся больше 15 дней, плюс каждые три дня листки гастарбайтерам. Посчитали? Ну как? При таком раскладе в сутках должно быть не 24, а 48 часов. Я не стал останавливаться на разного рода мелочевках, таких, как определение группы крови, промывание желудков, установка мочевых катетеров, составление протоколов операции и листов назначений, переговоры с врачами других специальностей о проведении исследований и консультаций.

Да, необходимо выделить время для беседы с пациентами и их многочисленными родственниками. Многие врачи домой уходят в 21–00 или 22–00. При том, что оплачивают их труд только до 17–00.

Я показал распорядок обычного дня врачахирурга. А у нас через день приключается аврал, потому как наступает ввозной день.

Большую помощь нам, практическим врачам, оказывают интерны и ординаторы. Пишут выписки, оформляют истории болезни и т. п. Хотя, по сути, это не их работа. Они пришли к нам учиться мастерству хирурга, а не ставить катетеры и таскать больных по больнице на носилкахкаталках. Их задача – научиться оперировать и выхаживать больных. Бумажная рутина важна, но это после. Во главе угла должна стоять работа в операционных, а не вечная писанина.

Многим из них в скором времени предстоит самостоятельная работа в небольших лечебных учреждениях, где им самим надо будет оперировать больных и лечить после операций. Как они смогут это сделать на «отлично» практически? Если все два года ординатуры были на побегушках, писали выписки, в лучшем случае стояли третьим ассистентом, макая в рану салфетку и оттягивая ее крючком?

Вспоминаю чудака по имени Иван, пришедшего на наше отделение для прохождения ординатуры. Он учился на торакального хирурга в другой больнице. Готовился для работы в туберкулезном отделении, где в основном присутствует плановая хирургия. Иван решил для себя, что должен непременно овладеть и экстренной хирургией. Договорился с Трехлебом и попытался влиться в наши ряды.

К формированию себя как экстренного хирурга он подошел основательно. Пришел на отделение, сгибаясь под тяжестью медицинской литературы. Вес всевозможных атласов, монографий и справочников был никак не меньше пуда.

– Вот у меня список! – объявил счастливый Иван, доставая из портфеля исписанный мелким почерком белый лист.

– Что это? – поинтересовался я.

– Список того, что я запланировал сделать на вашем отделении.

– Зачитай.

– Хорошо, – скромно произнес Иван и начал перечислять то, что, по его мнению, он мог бы прооперировать, обучаясь у нас. – Тридцать, можно и 20 аппендицитов, убрать 10 желчных пузырей и 10 или 7 резекций желудка, – закончил он через десять минут свое выступление.

– Парень, у тебя все нормально с головой? – поинтересовался у Ивана ординатор второго года обучения Лев.

– А что такое? – не понял новичок.

– Да ничего особенного, если не считать того, что я уже второй год тут. Заканчиваю через три месяца ординатуру и только два аппендицита прооперировал. Какие желчные пузыри? Какие резекции желудка? Кто тебе даст? Кто доверит?

– У тебя нет подхода к людям! – самодовольно заявил Иван. – Мне дадут! Вот увидите!

Последующие три дня я видел Ивана, катающего по коридору каталки с больными, ставящим мочевые катетеры и перетаскивающим от сестрыхозяйки тюки с грязным бельем. Вскоре он пропал. Лишь гора научной литературы, аккуратно сложенная на столе в дежурке, напоминала нам о юном энтузиасте от хирургии. Через месяц исчезла и покрывшаяся слоем пыли литература.

Ребят было почеловечески откровенно жалко, но если бы не их помощь, то пришлось бы жить на отделении. Хотя у нас и существовало строгое табу – ничего не давать оперировать обучающимся, – я его не раз нарушал. Особо смышленым ординаторам при отсутствии в операционной Трехлеба разрешал выполнить самостоятельно какойнибудь из этапов операции, а то и полностью доверял осуществить вмешательство целиком.

Ординаторы и интерны платили мне тем же. Любили дежурить со мной, старались оказать посильную помощь. Хотя их особенно об этом и не просил, как иные доктора, стараясь выполнять всю работу самому. Встречаются молодые доктора, которые сами толком ничего не умеют, только со школьной скамьи. А как попадается ему какой ординатор, начинает над ним куражиться, упиваясь собственным превосходством. Я неизменно, если видел, пресекал подобные безобразные действия.

В любом случае в день необходимо выходить большему количеству хирургов. Уповать на ординаторов и интернов неправильно. У них другие задачи, да и не всегда они под рукой. В выходные и праздничные дни добровольные помощники себя не утруждают, летом уходят в отпуск. Также требуется время, чтобы объяснить им, что к чему. Невозможно доверить, например, написание выписки человеку, если он только пришел в клинику. Такого напишут!

У врача много обязанностей и мало прав. Со студенческой скамьи нас приручают, что больной всегда прав.

– Доктор, а что мне назначили? – въедливо требует разъяснить свое лечение пациент с язвенной болезнью, осложнившейся желудочнокишечным кровотечением.

– Дмитрий Андреевич, – шепчет мне на ухо сопровождающий меня на обходе интерн Андрей, – этот гад уже всех достал! Ему Алексей Павлович, что до вас эту палату курировал, по полчаса в день обстоятельно рассказывал, чем его лечат. Каждый день! Представляете? К Трехлебу уж раз пять за неделю, что здесь находится, успел сбегать. Похоже, ваш черед!

– А вы, Семен Григорьевич, не знаете, чем вас лечат? – неподдельно изумляюсь я.

– Нет! – артистично разводит руками старый плут. – Мне за неделю толком так никто ничего и не объяснил.

– А что это у вас за ворох бумажек на тумбочке? Часом, не аннотации к лекарственным препаратам, которые вы получаете?

– Ах, это? Да да! И забыл совсем. Я у сестричек взял, чтобы узнать, чем меня тут травят.

– Травят? Или дают лекарство?

– Ну какая разница! – ни капли не смутился бывалый скандалист.

– Огромная! Я подозреваю, что вы прекрасно осведомлены, чем и как вас лечат. У вас солидный стаж язвенника – больше 10 лет. Я изучил вашу историю болезни. Вы только в этом году третий раз попадаете в больницу. А все отчего?

– Почему?

– Потому что вы не соблюдаете предписанные рекомендации.

– Не может быть! Я все делаю! Это вы плохо лечите! Вы мне назначили омепразол, а у него много побочных эффектов.

– Так, значит, вы знаете, чем вас лечат?

– Да, знаю! – не выдержал Семен Григорьевич. – И считаю, что вы меня неправильно лечите!

– Вас, уважаемый, уже давнымдавно надо оперировать! Болезнь зашла в такую стадию, что только операция может реально вам помочь! Вы же категорически от нее отказываетесь!

– Конечно, да! Чтоб вы меня зарезали!

– Давно пора! – снова шепчет мне на ухо Андрей. – Как он всех достал! Теперь за вас примется!

– Мы оперируем, а не режем, Семен Григорьевич, и вас может спасти только операция! – продолжаю разговор, несмотря на едкие замечания интерна.

– Ну, заоперируете! Невелика разница! Лечите так! Вот как вы меня будите лечить без операции? Объясните мне, как? Как вы назначаете мне кучу препаратов, у которых масса побочных эффектов?

– У любого препарата есть побочные действия! – не выдержав, вставляется в разговор интерн.

– А вы мне подберите такие, чтоб без них! Вот вы, Дмитрий Андреевич, расскажите мне подробно, как вы собираетесь меня дальше лечить? Я – больной! Вы – врач! Вы знаете, что больной всегда прав?

– Разумеется, Семен Григорьевич! – соглашаюсь я.

– Ну, гад, снова издеваться начал! – шипит интерн. – Ох, не завидую вам, Дмитрий Андреевич!

– Прежде чем лечить, я должен осмотреть вас и тщательней ознакомиться с историей болезни. Андрей, принеси историю болезни Семена Григорьевича, она в ординаторской.

– Осматривайте! – дает добро пациент и укладывается на кровать животом кверху. – Только я хочу знать про свое лечение все, вплоть до малейших деталей! Учтите это!

– Одевайтесь! – командую больному и молча мою руки. – Ну, что скажете, доктор? – интересуется прохиндей в предвкушении поглумиться над очередным докторишкой.

– Ну, как я и предполагал… – делаю многозначительную паузу, листая историю болезни.

– Что? – не выдерживает мой оппонент.

– Вы категорически отказываетесь от оперативного лечения и готовы подписать письменный отказ?

– Хоть сейчас! Чем вы станете меня лечить?

– Ничем! – спокойно отвечаю я, глядя Семену Григорьевичу прямо в его хитрые глаза.

– То есть как это ничем?! – кричит плут. – Я на вас управу найду!

– Ищите, только когда будете выходить из отделения, обратите внимание на вывеску. Если не ошибаюсь, там написано «Хирургия».

– Как вы смеете? Я – больной человек! – разошелся Семен Григорьевич. – Сейчас же пойду к вашему заведующему!

– Прекратите кричать! – ровным голосом охладил я истерику. – Анализы у вас пришли в норму, на последней гастроскопии данных за рецидив кровотечения нет. От оперативного лечения вы отказываетесь! С какой стати вы должны занимать койку в хирургическом отделении, если у нас больные после операций лежат на непрофильных отделениях? Человек после удаления желчного пузыря лежит на кардиологии, потому что у нас нет мест. Андрей, готовь выписку.

– Какую выписку?! – снова взвился бузотер. – Я болен! Меня нужно лечить!

– Мы вам в помощи не отказываем! Выписываем под наблюдение гастроэнтеролога в поликлинике!

– Знаю я их! Там в очереди загнешься, пока попадешь в кабинет! Лечите здесь!

Со скандалом, но Семена Григорьевича выписали на амбулаторное лечение в тот же день. Больше он к нам не обращался. По крайней мере, мне в поле зрения не попадал.

Тяжело помогать больным, которые этого не хотят. Встречаются и вовсе уникальные личности, такие, как Циркуль – человек, не желавший облегчить свою участь изза лагерных понятий и традиций. Он особняком стоит от остальных пациентов и требует к своей персоне отдельного разговора.

Циркуль

– Мужчина! Вы слышите меня? Как ваше имя? – казенным голосом спросила молоденькая медсестра у лежащего на носилках человека с закрытыми глазами и вздутым животом, только что доставленного «Скорой помощью» в приемный покой городской больницы.

– Циркуль! – превозмогая боль, с трудом выдавил из себя несчастный, не открывая глаз.

– Что это за такое странное имя? – удивилась девушка, привычным движением поправляя выбившуюся изпод накрахмаленного синего колпака прядь льняных волос.

– А что, не нравится? – скривился тот, чуть приоткрыв угасающие на землистом лице влажные глаза.

– Так, гражданин, вы это бросьте! Здесь вам не тюрьма и не зона! – вспыхнула медсестра. – Извольте нормально отвечать, когда спрашивают, вы все же в больнице находитесь.

– Ничего не понимаю, – растянул собеседник в беззлобной улыбке синюшные губы, сверкнув при этом зубами из желтого металла с въевшимся в них чифирем. – Володя Ульянов, пожалуйста, всем известен как Ленин, Иося Джугашвили – как Сталин, Серега Костриков – как Киров, а я чем хуже? Так же все по тюрьмам да по ссылкам кочую еще поболе, чем сии персонажи.

– Паспорт у вас есть? – теряя терпение, осведомилась сотрудница приемного покоя, поигрывая желваками на пунцовых щеках.

– Еще не получил, два дня как от «хозяина», – ухмыльнулся бывший зек. – Только справка об освобождении имеется на руках у сестренки, она гдето здесь, со мной ехала в «Скорой».

– Товарищи, кто приехал с этим мужчиной? – закричала медсестра, повернувшись к людям, серой массой толпившихся у входа.

– Я! Я с ним! – подала голос молодая, раньше времени увядшая от непосильной работы и тяжелой жизни женщина, отделяясь от толпы. – Вот его документ! – и протянула вчетверо сложенный лист белой, слегка заляпанной бумаги.

– Наталья, в чем дело? Почему до сих пор не оформляете больного? – строго поинтересовался у медсестры подошедший к ним средних лет уставший хирург.

– Владимир Иванович, да вот больной дурака валяет, не хочет свое настоящее имя говорить, на кого историю болезни заводить?

– Вы в розыске? – без предисловий поинтересовался доктор.

– Да что вы! Он только освободился из колонии, у него и справка имеется! – затарахтела, словно квочка, сестра Циркуля, размахивая бумагой.

– Проничев Владимир Николаевич, – вслух прочитал хирург и внимательно посмотрел на дядьку, – тезка, значит. Так, что за проблема?

– Никаких проблем, начальник. Тридцать пять лет из пятидесяти Циркулем кличут, отвык уж.

– Володя, хватит дуракато валять! – набросилась на Проничева сестра. – Люди тебе помочь хотят, а ты все гонор свой дурацкий показываешь! Ох, прости господи! Все по тюрьмам да по зонам!

– Как Ленин! – снова растянул в мрачной улыбке свои полумертвые губы уголовник.

– Что беспокоит? – перешел к делу Владимир Иванович.

– Живот болит, рвет часто, – выдавил из себя Проничев.

– А что случилось, когда заболел?

– Недавно съел чтото, видать.

– Не слушайте его, доктор, – затараторила родственница. – Малолетки его какието избили, по животу пинали, когда он от вокзала до дому шел. Дал бы телеграмму – мы бы встретили, а он сам поехал!

– Нюра, что ты несешь! – превозмогая боль, приподнялся на локтях Циркуль и с укором посмотрел на сестру. – Говорю, съел чегото!

– Ох, Вовка, Вовка! – покачала головой Нюра. – Шестой десяток ужо идет, а все свои тюремные замашки никак не оставишь. Владимир Иванович, он все по порядкам зоновским живет! А у них, видите ли, западло считается закладывать. Нельзя говорить, кто его побил, сам должен разобраться! Всю свою жизнь изза этих понятий и разборок под откос пустил.

– Вы успокойтесь! Я и сам вижу, что его избили: кровоподтеки на животе не скроешь.

– И что с ним?

– Плохо очень дело: тупая травма живота с повреждением внутренних органов, похоже, кишки лопнули, перитонит развился, – нахмурился доктор, закончив осмотр Циркуля. – В настоящее время протекает терминальная фаза процесса. Так, почему сразу не обратились за помощью, а, тезка?

– Док, я всю сознательную жизнь по понятиям живу! Ты знаешь, сколько раз я жизнью изза этого рисковал, сколько в ШИЗО (штрафной изолятор) и в БУРе (барак усиленного режима) гнил?

Доктор с грустью посмотрел на рецидивиста, с ног до головы покрытого витиеватой татуировкой, и ничего не ответил.

– Я – Циркуль! Меня вся братва в округе знает. Я никогда стукачом не был, – прошептал некогда грозный в определенных кругах Володя Проничев и, обессиленный, упал на каталку.

– Мы его сейчас пару часов покапаем, так как он сильно обезвожен, после возьмем на операцию! – сообщил доктор Нюре.

– Владимир Иванович, ну хоть какаято надежда есть? – сквозь слезы спросила сестра Циркуля.

– Мы сделаем все, что в наших силах! – уклончиво ответил хирург.

Через два часа отточенным движением Владимир Иванович рассек переднюю брюшную стенку пациента Проничева на две части, развалив при этом православный храм, любовно изображенный на коже пострадавшего, и «вошел» в живот. Как он и предполагал, имело место повреждение кишечника с разрывом стенок последнего. Все внутренние органы плавали в излившихся фекалиях. Операция длилась почти три часа.

– Доктор, ну как? – с мольбой в голосе спросила вышедшего из операционной хирурга сестра Циркуля.

– Нюра, чудес не бывает, – начал говорить Владимир Иванович, подбирая слова.

– Аааа! – перебивая его, заголосила Нюра, осознав непоправимое, и, неожиданно уткнувшись в грудь хирурга, оросила белый халат крупными слезами. – Володя! Володя! – голосила женщина, не скрывая своего горя.

Хирург похлопал покрытой перчаточным тальком рукой Нюру по спине и усадил ее в стоящее неподалеку обитое рваным дерматином кресло. Подбежавшая медсестра подала стакан с водой. Сестра умершего, клацая зубами по стеклу, опорожнила стакан и, прикрыв лицо руками, зашлась в беззвучном плаче.

– Простите, мы сделали все, что могли, – продолжил доктор, – но поймите, его доставили слишком поздно. Были повреждены полые органы, развился каловый перитонит, пришлось удалить полтора метра кишечника. Сердце не выдержало нагрузок. Оно и так у него было довольно слабым, тут еще и перитонит.

– Владимир Иванович, а скажите, его можно было спасти, если бы мы сразу после того, как его отдубасили, обратились? – оторвав руки от мокрого лица и продолжая всхлипывать, осведомилась Нюра.

– Безусловно, чем быстрее к нам доставят такого пациента, тем больше шансов выжить. Два дня – очень много для такого вида повреждения. Удивляюсь, как он терпел? Ведь такая же боль творится, когда содержимое полых органов, в данном случае кишок, в свободную брюшную полость поступает!

– Доктор, он шибко терпеливый!.. Был! – ответила женщина, вытирая слезы с лица поданным хирургом носовым платком. – Очень! Он же мне заместо отца был. Папка у нас рано помер. Володя на пятнадцать лет меня старше, а нас у мамки еще двое. Володя старший. Первый срок получил, когда мясо украл для нас. Он на «колбаске» работал, ему всего шестнадцать годков было. Другие все пропивали, а он в дом тащил, в семью! Судья попалась строгая, не пожалела Володю, семь лет вкатила. Там, на зоне, он и нахватался своих понятий. Как освободился, так, почитай, через месяц и сел по новой. Ктото ему чегото не так сказал, он за нож схватился, и новый срок. А после уж и не вылазил из заключения. И мамку без него схоронили! Но нас он любил, не забывал, из тюрьмы даже деньги нам посылал! Такой человек был! Хороший он был, доктор, понимаете?

– Нюра, я все понимаю! Вы рассказывайте, вам выговориться надо, так легче станет! Говорите, я слушаю.

– Так уж и ничего, все сказала. Он на зоне в авторитете был. Мои старшие сестры в люди выбились, техникумы закончили, мужья путевые достались, в Питере живут обе. А у меня муж умер, двое детей на руках. Я на трех работах полы мою, чтоб прокормить их. Но к Володе на свиданку регулярно ездила, передачи отвозила. Он, правда, ругался, говорил, что у него все есть, но я все равно возила, а как же? Брат все же. Сестры поначалу тоже ездили, а потом стесняться стали, что у них брат – рецидивист, перестали навещать. Он потому ко мне и приехал, а не к ним. Вот ведь судьба: на зоне был большим авторитетом, а тут какието малолетки отпинали.

– К сожалению, такое бывает. Сейчас много абсолютно отмороженных пацанов развелось. Таким в темном углу не попадайся – убьют! К нам часто их жертв доставляют. Ваш брат, видимо, на таких вот ублюдков и нарвался.

– Наверное, так и было! Стоило столько мучиться в жизни, за понятия свои страдать, чтоб вот так глупо в подворотне смерть принять лютую от сопливых пацанов, которые и не посмотрели, что он авторитет там какойто…

– Нюра, все мы под Богом ходим. Смерти все равно, авторитет ты или нет, богатый или бедный, мучился в жизни или счастливо прожил, не зная нужды, она приходит и забирает. Перед смертью все равны!

– Да, доктор, тут вы правы. А скажите, когда мы его можем забрать?

– После вскрытия.

– А зачем? Вам не ясно, отчего он умер?

– Нет, мне ясно, но так положено: все, кто в больнице умер, должны быть вскрыты.

– Владимир Иванович, ну зачем еще над мертвымто издеваться? Отдайте мне его, я похороню хоть почеловечески!

– Хорошо, пройдемте к главному врачу, объясним ситуацию, напишите заявление, что не хотите вскрытия, возможно, и разрешит отдать так.

Главный врач согласился.

Таких немного, но они есть. Чаще встречаются те, что норовят специально, из вредности, отравить жизнь и врачам и своим родственникам. Скандалят, требуют к себе повышенного внимания, хотя мы ко всем стараемся относиться одинаково. В соседней палате находится больной Заметный, имяотчества не помню, весьма желчный, недовольный всем старикашка. Год назад у него выявили опухоль толстой кишки. Метастазов нет, размеры ее небольшие, вполне укладывается на радикальную операцию. Он пошел в глухой отказ! Не дам!

У стариков опухоль обычно растет медленно. За год он попадал к нам три раза. Она увеличивалась в размерах, постепенно перекрывая просвет кишки. Привозили с подозрением на кишечную непроходимость. Но после очистительной клизмы ему всякий раз становилось лучше, он просился домой. Все предложения об оперативном лечении попросту игнорировал.

– Вот вам! – орал Заметный, поднося сложенную из пальцев правой кисти фигу к носу дежурного хирурга. – Вот! Видели? Не дам оперировать! Обойдетесь, кровососы!

В это раз опухоль перекрыла полностью просвет органа, разрослись метастазы. Оставалось только одно средство, чтоб облегчить страдания пациента: вывести кишку на переднюю брюшную стенку, сформировать колостому. Выполнять радикальную операцию уже было поздно. Драгоценное время оказалось упущено.

– Коновалы! Им бы только человека угробить! – громко ругался Заметный в палате, меняя очередной мешочек, наполненный калом, у себя на боку. – Сделали из нормального человека инвалида! Что мне, теперь всю жизнь в мешок с…ть? Угробили!

Страдающий много лет язвенной болезнью двенадцатиперстной кишки Василий Бахусов тоже не любил врачей и отказывался от операции. В результате у него сформировалось значимое сужение выходного отдела желудка и принятая пища просто не поступала в организм. Василий похудел на 30 килограммов и напоминал экспонат из анатомического музея. И после этого он не желал оперироваться.

У Бахусова оказалось множество родственников. Люди недалекие, но весьма привередливые. Требовали от нас, чтоб спасали их Васю без операции. Лишь когда стало окончательно ясно, что без операции тут не обойтись, сдались.

– Доктор, если с Васей чтото случится, мы вас по судам затаскаем! – напутствовала меня перед операцией жена Бахусова.

– Если все пройдет замечательно, то мне на вас в суд подавать? – парировал я.

– За что? – искреннее изумлялась супруга язвенника.

– Ну как же, вы меня пугаете судом. У меня руки теперь год трястись от страха будут. Не смогу нормально оперировать. А мне семью кормить надо!

– Доктор, я же фигурально! – смягчилась госпожа Бахусова.

Пациентов не выбирают, но многие из них выбирают нас. И есть за что! Великолепное оснащение, все виды УЗИ и эндоскопии, компьютерный томограф, широчайшие рентгеновские исследования, включая сосудов и сердца, и еще много того, что в обычной больнице отсутствует. И притом все это функционирует 24 часа в сутки!

А какие уникальные специалисты трудятся в нашей больнице! У нас базируются три медакадемии города. Операции на позвоночнике и сосудах шеи и головного мозга стали обычным делом. Резекция желудка, протезирование суставов, искусственная почка, очищение крови от токсинов и многое другое прочно вошли в нашу жизнь.

Но уникальное оборудование и гениальные специалисты блекнут на фоне бестолково организованной работы, обычной человеческой лени и хамства. Обычный человеческий фактор разрушает стройную систему по оказанию экстренной помощи. На этом месте я вынужден сделать лирическое отступление.

Глава 12 О людях и отношениях

Межличностные отношения многое значат, особенно в нашем деле. Как они сложатся в коллективе, так и станешь работать. Влиться в него надо суметь. На первый взгляд видна только верхушка айсберга. Прохаживаешься по коридору, навстречу встречаются разные люди в белых халатах. Пока ты не знаешь их, но, демонстрируя свое воспитание, мило улыбаясь, здороваешься с ними. Они вежливо раскланиваются в ответ. Идиллия. Проблем будто бы никаких нет. Кругом одни добрые и приветливые люди. Но отработав какоето время в больнице, начинаешь замечать скрытую до сих пор подводную часть этого айсберга.

Я не питал иллюзий по поводу того, что человек в коллективе тебе друг, товарищ и брат. В любом месте обязательно имеются свои группировки, лидеры и аутсайдеры, противостоящие друг другу, чинящие мелкие и крупные пакости. Причин множество, но суть одна: если ты не с ними, то автоматически становишься кандидатом в недруги.

Стараясь не примыкать ни к одному сообществу, тем не менее я сумел приобрести себе «доброжелателей». Всегда нужно помнить, особенно в такой большой больнице, как наша, что и у стен есть уши. Но жаждешь ты того или нет, врагов всегда себе наживешь. Как говорится, всем людям не угодишь. Причем иногда эти причины остаются до конца не ясными.

Была у нас на первой неврологии медсестра Люся Самохвалова. Ядреная девка, кровь с молоком. Сзади мужики идут, облизываются, прожигают сладострастным взглядом налитые аппетитные ягодицы.

Люся носит стринги и короткий белый халатик, откровенно подчеркивающий первозданное великолепие ее анатомии. Но стоит только ей повернуться, закипающая страсть мгновенно улетучивается. Нет, и спереди у Люси не подкачало. Бог одарил ее упругими грудями, приятным лицом, чувственным ртом, голубыми глазами, источавшими женское томление. Но вот нос! Там у Люси произрастала чудовищных размеров бородавка, этакий бурый гриб на ножке, покрытый со всех сторон черными волосами. И чем чаще их Люся сбривала, тем они гуще росли, приумножая лютую ненависть к собственному носу.

К 30 годам девушка окончательно разочаровалась в личной жизни. Все попытки завязать отношения с противоположным полом каждый раз терпели горькое фиаско. Люся оказалась на грани нервного срыва.

Единственное, что могло спасти, – срочная ликвидация прогрессирующей с каждым годом отвратной бородавки. Но и здесь удача не способствовала ей. В частных клиниках запрашивали такую цену, что уж лучше оставаться с бородавкой, чем без штанов. А в нашей больнице никто из хирургов не желал с ней иметь дела. Не знаю почему. Кого она ни просила, все под разными благовидными предлогами отказывали.

– Дмитрий Андреевич, вы не уделите мне пять минут своего драгоценного времени? – когда я остался один, спросила дама с сексуально выпирающими из белого халатика излишествами, медицинской маской прикрывающая нижнюю часть лица.

– Слушаю, вас, Людмила Борисовна, – ответил я, прочитав ее имя на колышущемся от учащенного дыхания бейдже на массивной груди, издалека напоминавшей средних размеров самаркандскую дыню.

– Дмитрий Андреевич, миленький, вся надежда на вас! – взмолилась посетительница, заламывая перед собой руки. – Спасите меня! Умоляю!

– Полноте! Перестаньте! Что с вами?

– Вот! – скинула Люся маску, продемонстрировав непристойное возвышение на кончике носа. – Сделайте чтонибудь! Я вам буду очень признательна.

– Сделаем, – спокойно заверил я.

– Правда? Вы согласны помочь мне?

– Отчего нет? Приходите завтра пораньше, до перевязок. Настрою электронож и добавим вам красоты. Новокаин переносите?

– Доктор, я все переношу! Ради такого случая готова и на живую потерпеть.

– Зачем же? Все сделаем по высшему разряду.

– Дмитрий Андреевич, не связывались бы вы с этой Самохваловой, – предупредила перевязочная медсестра Элеонора Семеновна, когда я сообщил ей о завтрашней операции.

– Почему?

– Да не тот она человек, за которого себя выдает. Тут перед вами – «милый доктор», а за спиной станет говорить, что вы костолом.

– Что же она костолому свою красоту вверяет?

– А у нее выбора нет! Все от нее отказались! А вам больше всех надо?

– Да бросьте вы, в самом деле, Элеонора Семеновна! Она, может, оттого и злая, что бородавка эта волосатая ее с ума сводит.

– Она и без бородавки будет не лучше! Натура у нее такая! Вот потом посмотрите! Я вам точно говорю!

Операция по удалению новообразования носа прошла без сучка и задоринки. Перевязочная медсестра оказалась права.

– Все? Закончили? Спасибо! – буркнула Люся, спрыгнула с операционного стола и… убежала.

– Ну, что я вам говорила? – напомнила Элеонора Семеновна. – Бессовестная она деваха! Даже поблагодарить толком не соизволила.

– Ну, может, от радости, что приобрела неземную красоту, растерялась? – предположил я.

– Совесть она посеяла!

С тех пор Люся преобразилась. Ходила медленно, на высоких каблуках, величаво печатая каждый шаг, похотливо поигрывая при этом развратными ягодицами и «самаркандскими дынями». Лицо, лишенное злополучного выроста, искусно подкрашенное, приобрело надменнокрасивый вид. Мужская половина слеталась на нее, словно мухи на мед. А встречая меня, демонстративно отворачивала голову и, не здороваясь, гордо проплывала мимо.

Вскоре Люся пропала из вида. Ходили слухи, что удачно вышла замуж за бизнесмена, лечившего у них в неврологии радикулит. Чем не угодил я мадам Самохваловой? Может, обиделась, что всю бородавку убрал? Надо было оставить фрагмент на память?

На Дальнем Востоке, мне кажется, народ посуровей, но добрее както. Исподтишка мало кто действовал, отравляя жизнь. Здесь это сплошь и рядом.

Мало того, в прямом смысле выслуживаются перед начальством. Чинопочитание и лизоблюдство тут в ходу. Трясутся за свой портфель. Далеко ходить не надо. 22 апреля у дедушки Ленина очередная годовщина. Уже мало кто его помнит, из молодежи и вовсе не знают. Спрашиваю дочку нашей сестрыхозяйки, ей пошел двадцатый год, она приходит иногда матери помочь по работе:

– Маша, ты знаешь, кто такой Владимир Ильич Ленин?

– Кажется, это писатель такой старинный! – неуверенно отвечает девушка.

– А что он написал?

– Ну, не помню! Много чего!

С последним трудно не согласиться. В.И. УльяновЛенин имеет в активе 55 толстенных томов полного собрания сочинений.

И Ленина забыли, и дела его, и заветы попрали, кроме одного. Коммунистический субботник дожил до наших дней и сохранился почти в первозданном виде. Правда, бревна таскать не требуется, да и слово «коммунистический» отпало, но суть сохранилась. В городе трех революций старые традиции не ржавеют. В конце апреля ежегодно проводят общегородской субботник.

– Завтра все на субботник! – жестко объявил Трехлеб. – Явка всем строго обязательна! Будем убирать территорию! Грабли, метлы и лопаты получите на месте!

– Какой субботник? – подал голос один из хирургов. – Завтра же суббота! Законный выходной!

– Что за беспредел? – вторит ему другой хирург. – Есть дворники, они за это, между прочим, деньги получают! А нам руки надо беречь! Мы ими операции делаем!

– Не явишься на субботник – больше не будешь операции делать! Можешь тогда руки не беречь! – сжал зубы заведующий. – Кому непонятно, могут подойти ко мне в кабинет, объясню индивидуально.

Заведующий вышел из дежурки. Хирурги стали дружно возмущаться, вспоминать Ленина и его соратников, очень часто вспоминая их совершенно непечатными словами.

– А вы что думаете по этому поводу, Дмитрий Андреевич? – поинтересовался Витя Бабушкин.

– Что тут думать? Скверно все это! Согласен с предыдущим оратором. При наличии дворников негоже хирургам руки пачкать. Предлагаю завтра бойкотировать субботник! Кто завтра не придет? Кто «за», подымите руки! – Из десяти хирургов никто руки не поднял.

– Доктор Правдин, – обратился ко мне Леонид Михайлович, – то, что вы предлагаете, это чистой воды саботаж! Так нельзя, право слово! Витя, а ты чего подстрекаешь?

– Я просто спросил, что он ДУМАЕТ по поводу субботника! – стал оправдываться Витя. – Ни к чему я не подстрекаю.

– Так, а чего вы от меня тогда хотите? – вспыхнул я. – Зачем зря сотрясать воздух? Раз боитесь начальства, вперед на субботник! Не надо пустых разговоров!

– А вы не опасаетесь? – сощурился Леонид Михайлович.

– Я – нет!

– И на субботник не пойдете?

– Пойду! Я сегодня дежурю, завтра утром буду в больнице. Я не белая ворона. Раз все выйдут, и я пойду. От коллектива не отрываюсь. А зря языком болтать – последнее дело. Вы же мужики, а не бабы базарные!

На субботнике явка оказалась почти стопроцентная. Не вышли только те, кто находился в тот день на больничном или стоял на посту. Дружно навалились и убрали территорию в течение часа. Накануне дольше возмущались. После уборки поступило предложение отправиться в ближайшее кафе и закрепить субботник дружеским «чаепитием». Я отказался, сославшись на усталость.

Я стараюсь без особой на то причины ни с кем не ссориться. Выступать против коллектива бессмысленно. Затопчут. Проверено веками.

Трудится у нас Олег Маслов, отличный хирург и настоящий человек. Стаж в хирургии больше 10 лет. Оперирует почти все, притом не так плохо получалось. Но однажды Олег решил пойти и поискать правды. Както ему показалось, что мало начислили зарплату. Пошел разбираться в экономический отдел, а там тетя главврача всем заправляет. Ругался, грозился, но правду нашел. Выплатили ему недостающие деньги. Затаила та тетя злобу.

Вскоре Маслова увольняют по сокращению штатов. Он подает в суд и выигрывает довольно длительный российский процесс. Восстанавливают в прежней должности и компенсируют вынужденные дни прогулов. А это приличная сумма.

Теперь Олег в вечных дежурантах по приемному покою без права самостоятельных операций. Подступиться к нему не могут: не пьет, не курит, на работу не опаздывает, больные им довольны. Несколько раз приглашали в другие больницы. Отказывается! Жаждет восстановить справедливость. Третий год ждет!

Здесь куда ни плюнь, всюду царит пресловутая клановость. Клан главного врача, словно спрут, опутал все учреждение. Его многочисленные родственники и знакомые заняли основные руководящие посты и внедрились во все основные отделения. Приходится только удивляться: не больница, а прямо семейное гнездо. Обосновались и живут припеваючи. Кто против семьи, тому тут не место.

Задолбали главного врача разного рода комиссиями и проверками. Почитай, каждый месяц чегото выискивают и проверяют из центра. Доходят, видимо, до старших боссов какието сигналы, просачиваются через многочисленные фильтры. Тут же начмед, правая рука главного, по совместительству двоюродная сестра, издает устный приказ: всем сотрудникам в обязательном порядке явиться к ней в кабинет и подписать воззвание в центр о защите любимого руководителя. Чтоб оставили отцаблагодетеля в покое. Пошел народ, понурив голову, подписал бумагу. Почти 100 % коллектива свои подписи поставили. И ведь сработало! Отступились, изверги! Свернули проверки! Надолго только?

Пригласили меня както на консультацию в эндокринологическое отделение. Там заведующая дюже вредная тетка, Клара Борисовна. Каждый день вызывает к себе на отделение хирурга и где надо, и где не надо. Чаще где не следует. У них полнымполно больных с сахарным диабетом. Сложные пациенты, очень склонные к разного рода нагноительным заболеваниям кожного покрова. То нагноения, то пролежни.

По сути, им осмотр хирурга необходим в плане диагностики или при оперативном вмешательстве (когда требуется вскрыть и дренировать созревший гнойник или иссечь пролежень). А ежедневные перевязки должны осуществлять не врачихирурги, а их медицинские сестры. Я сам преподавал в свое время в медицинском колледже хирургию, поэтому знаю, кто и за что отвечает. Но заведующая эндокринной не идет на контакт. Упорно вызывает хирургов на рядовые перевязки, отвлекая нас от важных дел.

Являюсь на перевязку со своим материалом и инструментами в стерильном боксе. Мне помогает молоденькая краснощекая ординатор. Держит вонючую ногу с гниющей стопой. С первого пальца толстой каплей стекает желтый гной. Девушка морщится, еле сдерживает себя, чтоб не вырвало. Брезгливо отворачивается в сторону, поправляя сползшую маску. Мне ее понастоящему жаль.

– Что ж у вас санитарокто совсем нет? Все поразбежались? – задаю ей вопрос. – Почему вы помогаете?

– Так моя больная, вот и помогаю, – через силу отвечает девушка. – А санитарок давно нет! Не хотят за копейки вкалывать.

– Плохо! Очень плохо! Главному врачу, похоже, наплевать, что санитарки бегут из больницы. Да и сестры уже на грани, – продолжаю разглагольствовать дальше, не замечая, что ординатор подает мне какието знаки. – Экономим на всем! А кадры не ценим! Себе такую зарплату установил, что министр здравоохранения позавидует, а бедным санитаркам урезал. Я их понимаю. Вот и на материале перевязочном экономим. Нам проще хирурга пригласить, чем закупить лишний стерилизатор и установить в вашем отделении. Самим нужно стерилизовать инструменты, перевязочный материал, также как и осуществлять перевязки. Сложного тут ничего нет! Но говорят, рыба гниет с головы! – Тут ординатор наступила мне на ногу. Нарочно!

– Дмитрий Андреевич, вы чего несете?! Тише! Заведующая сзади стоит! – трясясь от страха, шепчет мне девушка.

– Пусть слушает! – прибавляю децибелы. – Мне скрывать нечего! Бардак – он и в Африке бардак! – оборачиваюсь и вижу спину неспешно удаляющейся Клары Борисовны. – В чем дело? – набрасываюсь на ординатора.

– Заведующая все слышала, что вы тут говорили про главного!

– А что, я неправду сказал?

– Да нет! Дело не в этом! Клара Борисовна – родная сестра нашего главного врача, – дрожа от ужаса, еле выговорила девушка.

– Да? А фамилия другая. Хм, а отчество совпадает, – размышляю я вслух.

– Так она же замужем! – подсказывает ординатор. – Фамилию мужа носит.

– Логично, – равнодушно делаю заключение.

– Ой, что же теперь будет?

– А выто чего распереживались? Говорил я, мне и отвечать!

– Так я рядом с вами стояла! Ой, что будет!

– Что будет, то будет! Валите все на меня! Довольно причитать! Больную надо оперировать! Сухожилие гниет! Сейчас временную повязку наложим, и надо к нам в перевязочную переправить.

– Ой, что будет! – все бормотала залившаяся пунцовой краской девушка.

– Вы меня слышите? Подавайте в перевязочную! Не знаю, что будет, а бардак уже есть. Сколько лет бегаем к вам через всю больницу на перевязки! Сколько таскаем бедных пациентов туда и обратно, но никому дела нет. Можно же приспособить какоенибудь помещение у вас на отделении под перевязочную?

Но девушка находилась от меня далеко. Вся погрузилась в нерадостные мысли. Ее собственные проблемы сейчас стояли превыше общественных. Она планировала остаться на этом отделении после прохождения ординатуры. А тут такой конфуз. Стояла рядом, когда, не таясь, озвучивали общеизвестные проблемы в присутствии представителя клана.

Кстати, этот случай не имел последствий. Больную с сухожильным панарицием я удачно прооперировал. Она поправилась. Девушку оставили работать на отделении, и она теперь приглашает хирурга на консультацию практически ежедневно. Дабы не расстроить Клару Борисовну. Со мной не здоровается. По крайней мере, на людях. Шарахается как от чумного.

А персонально мне никто и слова плохого не сказал. Возможно, Клара Борисовна чегото недослышала или согласилась с моим мнением. А может, она и всегда так думала?

Я поговорил с Ржевым, чтобы он как главный хирург клиники помог организовать перевязочную на эндокринологическом отделении.

– Как вы это себе представляете? – разозлился главный хирург. – Где мы возьмем лишнюю ставку? Где найти помещение? Кто будет осуществлять контроль? Дальше продолжать?

– Игнатий Фомич, работая в отдаленных районах Дальнего Востока, мне приходилось выезжать в такие места, где не было по штату хирурга. Но тем не менее у них всегда под рукой стояла готовая операционная и перевязочная. Хотя они не каждый день ими пользовались. А тут мы практически каждый день перевязки и мелкие операции осуществляем. Негоже больных с эндокринки на хирургию таскать. И нам неудобно, и пациентам в тягость.

– Эка вы, батенька, куда хватили, Дальний Восток! Вы знаете, в каких условиях мне доводилось работать в Афганистане? – произнес полковник медицинской службы запаса.

– А зачем мне знать? Тут не Афганистан, а Питер! И гражданская медицина разительно отличается от военной! Вы пользовали крепких молодых парней, определенных медицинской комиссией годными к воинской службе. А мы тут имеем дело с изнуренными возрастом и кучами сопутствующих болячек пожилыми людьми, многим из которых сто лет в обед. Как тут можно сравнивать? И таскать их взадвперед не оченьто и гуманно, если хотите!

– Ладно, идите! – скривился полковник. – Чтонибудь придумаем.

Между прочим, пятый год думают. А мы как фланировали на эндокринологию, так и разгуливаем дальше; как возили к нам в перевязочную через всю больницу, так все и осталось. Самито они не могут идти.

Российский бардак и клановость, похоже, вряд ли чем искоренишь. Еще Петр Первый пытался вести борьбу с этим злом. Головы рубил направо и налево. Не помогло. Ввел «Табели о рангах». С того дня теоретически мог каждый простой смертный выйти в люди. Действовал кнутом и пряником. Но воз и ныне там.

Приходится заводить личные знакомства и налаживать индивидуальные контакты. А как иначе? Надо моему больному выполнить гастроскопию, желудок глянуть. Звоню в кабинет эндоскопии. Хорошо, говорят, запишем. Приводите через неделю. Как? Что ж он у меня неделюто делать будет? Не знаем, отвечают, ваши проблемы. Очередь у нас громадная.

– Дмитрий Андреевич, – отвлекает меня от грустных дум Витя Бабушкин, – вы не с той стороны к ним заходите.

– А как ещето их уговаривать? Они обязаны сделать исследование! Это входит в медикоэкспертные стандарты (МЭСы).

– Наивный вы человек, Дмитрий Андреевич. На Дальнем Востоке вам сразу же делали, как просили?

– Да! Никаких проблем не возникало! Если только технические моменты подводили – свет отключат или воды нет. А так всегда без лишних вопросов. Направил – сделают. И звонить никому не надо.

– Ну, это там, за Уралом. А здесь другой подход требуется!

– А что, за Уралом не Россия?

– Россия, но люди подругому смотрят на мир.

– Через призму взяток и откатов?

– Зачем так грубо? Просто люди привыкли к вниманию. Возьмите бутылочку коньяку, коробку хороших конфет, я видел, вам благодарные больные не раз приносили, сходите в эндоскопию, в рентгенкабинет, в лабораторию, в общем, везде, где нужные люди сидят. Познакомьтесь с ними, поговорите. Завяжите дружеские отношения. И отношение к вам изменится. Люди любят, когда с ними почеловечески. Вы к ним полюдски, и они к вам так же, – поучал меня юный хирург.

– Странные у вас понятия, Виктор, о служебных отношениях. Почему я должен идти к комуто на поклон, если это их ОБЯЗАННОСТЬ?

– Вам коньяку жалко? Конфет?

– Нет! Тем более что я алкоголь на дух не переношу, а конфетами еще в детстве отравился, с тех пор видеть их не могу.

– Тогда совсем просто! Вы к людям с пониманием, и они вам свое сердце откроют.

– Мне их сердца не нужны! Мне надо, чтоб они свои функциональные обязанности выполняли как следует. И не за конфеты или коньяк, а за зарплату!

– О, Дмитрий Андреевич, вы я смотрю принципиальный человек! Да?

– Выходит, что так!

– Тогда со своими принципами вам в самую последнюю очередь все делать будут! Вот увидите! На Олежку Маслова посмотрите. Третий год в приемнике пашет! Тоже принципиальный. Это система! Плетью обуха не перешибешь.

Поругался я про себя. Побурчал, побурчал, но ведь Бабушкин прав. Ничего ты с этим не сделаешь. Вон новый доктор терапевт Семыкин советам не внял. Пошел и наябедничал начальству. Так, мол, и так, не хотят моим пациентам делать исследование. Ставят на недельную очередь. Главный врач вызвал заведующего эндоскопией. Пропесочил его как следует. Вышел тот красный из кабинета. Давайте, говорит, своих пациентов, начнем смотреть вне очереди. Терапевт руки потирает: учитесь, как надо с ними разговаривать! Смотрим, чем дело закончится.

– Ваш пациент к исследованию абсолютно не подготовлен! – заявляет врачэндоскопист, введя тубус эндоскопа несчастному больному в желудок.

– То есть как это? – изумляется Семыкин.

– Очень просто, – равнодушно поясняет эндоскопист. – У него в желудке остатки пищи! Ничего не разглядеть.

– Какие остатки пищи? – срывается на визг терапевт. – Больной уже сутки ничего не ел!

– Не знаю, может у него стеноз выходного отдела желудка? Готовьте лучше! Если желаете, чтобы сегодня провели исследование. Вставляйте зонд, отмывайте желудок.

– Ну, хорошо! – щурит глаза Семыкин. – Я сам сейчас подготовлю. – Увозит горемыку на отделение. Через два часа привозит обратно. – Готово! Сам мыл! Все чисто! Смотрите!

– Аяяй! Как нехорошо! Плохо помыли, вон в антральном отделе воды и слизи полно! Надо опять чистить!

– Вы что, издеваетесь? Я – кандидат наук! Я сам только что отмыл желудок до чистых вод!

– Не надо так кричать, коллега, я тоже кандидат медицинских наук. Я авторитетно вам заявляю: желудок не подготовлен к исследованию!

– Я пойду к главному врачу! – уже орет Семыкин, покрываясь красными пятнами.

– И что? Он пойдет к вам и помоет желудок? – ехидно замечает врачэндоскопист. – Готовьте лучше больного. Посмотрим.

Кто разуверит в обратном? Только другой эндоскопист, но они, ясное дело, все заодно. Тут подходит старая поговорка: «Паны ругаются, а у холопов чубы трещат». Но больной не холоп, повторно мыть желудок отказался да и попросил перевести его к другому доктору.

За сравнительно короткий промежуток времени этот Семыкин сумел настроить против себя чуть ли не весь персонал больницы. Всем он доказывал, что ему чтото и ктото должен.

– Вы обязаны мне сделать биохимические анализы крови в первую очередь! – рычит он в лаборатории. – Почему до сих пор нет результатов?

– У нас много работы! – приветливо отвечают лаборанты.

– А меня это не интересует! У меня больной тяжелый! – гнет он свое.

– Тут все такие! У нас больница экстренной помощи!

– Я вас научу работать!

– Доктор, чего вы шумите? Научитесь для начала кровь набирать для анализа.

– Что не так?

– Поздно принесли! В пробирке сгусток! У нас импортная аппаратура, она так не работает!

– Делайте по старинке!

– Нам запретили!

– Хорошо, я сейчас вам сам наберу кровь на анализ и принесу! – еще пуще багровеет недовольный Семыкин.

– Пожалуйста, несите! Сделаем в лучшем виде!

– Почему вы не поставили моему больному подключичный катетер? – напал Семыкин на анестезиологов. – У него нет периферических вен, а надо много капать растворов.

– У нас нет свободных людей! Все заняты в операционной!

– А вы не можете поставить? Вы вот за столом сидите и ничего не делаете.

– Я, между прочим, назначения переписываю на сегодня!

– Но можно же отвлечься на пять минут и поставить катетер. Я вам больного сам лично сейчас доставлю.

– Пять минут? Каких пять минут? Вам это что, игрушки? – вскакивает анестезиолог.

– Ну, это же не так долго, правда? – старается быть ласковым Семыкин.

– Тогда идите и делайте сами!

Или приходит он к заместителю главного врача по клиникоэкспертной работе больничный лист продлить, а накануне и с ней успел повздорить изза какогото пустяка. Заранее пришел, понимает, что могут быть последствия. Та принимает с 14–00. Семыкин к 13–00 подошел. Терпеливо ждет. Уже 14–15 на часах.

– К вам можно? – постучавшись, всунул голову в кабинет.

– Вы не видите, я занята! Закройте дверь! – отвечает зам по КЭР, и комуто в трубку продолжает рассказывать. – Представляешь, у них скидки вчера на 30 процентов были, а я не знала! Такая досада!

Прождал Семыкин до половины четвертого, плюнул и ушел. На следующий день вызывает его эта зам по КЭР:

– Товарищ Семыкин, почему вы вовремя не подписали документы? Вчера крайний срок истек! Я что, теперь изза вас должна идти на должностное преступление?

– Почему? – мямлит искатель правды.

– Да потому, что день в день необходимо бумаги оформлять. Теперь надо задним числом все восстанавливать.

– Я же к вам вчера приходил. Вы видели, что я заглядывал.

– И что? Я была занята! Надо было подождать!

– Я два часа ждал! У меня больные!

– Они у всех! Во сколько вы вчера от моего кабинета ушли?

– В 15–30!

– А у меня рабочий день до 17–00. Можно было успеть! Ладно, на первый раз, думаю, ограничимся выговором.

– За что?

– За позднюю подачу документов! Неужели неясно?

Возможно, Коля Семыкин и неплохой терапевт, и больных жалеет. Только со своим склочным характером ни в одном коллективе долго не продержался. Чашу терпения переполнило то, что больные на него написали коллективную жалобу. В суть никто вникать не стал. Вызвал Колю главный врач на ковер и предложил написать заявление об увольнении по собственному желанию. Семыкин потрепыхался маленько, но просьбу главврача, смиря гордыню, выполнил.

Рассказывают, что устроился он после нас в районную поликлинику и там теперь правду ищет. Его пока терпят, участковые терапевты в наше время на дороге не валяются.

Учтя горький опыт докторов Семыкина и Маслова, решил не наступать на одни и те же грабли. Лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих. Вняв доброму совету Вити Бабушкина, в течение месяца подружился со всеми нужными людьми. И, о чудо! Получилось! Теперь ни я, ни мои пациенты не ведали забот. Нужна эндоскопия? Звонишь! О, доктор Правдин? Разумеется, сделаем. Сегодня? Постараемся! Приспичило УЗИ быстро сделать, а там очередь? Снимаешь трубку, представляешься. Все: везите больного! Гениальное – просто.

Человек ко всему, говорят, привыкает, но я не могу. Делаю, как все, но это не привычка, а необходимость. Можно и на дыбы встать, показать характер! Но кому от этого будет лучше? Уж точно не больным!

Глава 13 На отделении. Май

В начале мая в Питере сравнительно прохладно. Но я люблю это время. Тут отчетливо лето сменяет весну. В конце месяца становится довольно жарко. Сочная зелень густо обряжает деревья и широким изумрудным ковром стелится по лужайкам и клумбам. Во множестве, наливаясь золотом, расцветают одуванчики. Приступают разводить отдохнувшие за зиму царственные мосты. Запускают играющие серебром долгожданные фонтаны. Молодежь начинает принимать солнечные ванны. Возле Петропавловки и на подходящих для этого газонах все заполнено белыми телами, ловящими ультрафиолет. А в конце мая устанавливаются белые ночи – изюминка города.

Душа рвется на улицу. Желает побродить по старинным улицам, посидеть в тишине открывшихся парков, полюбоваться начавшими бороздить водную гладь невской акватории речными трамвайчиками. Душа тянется к эстетике, а тело на полном автопилоте следует в больницу № 25, в 4е хирургическое отделение.

Май в России характеризуется обилием праздников. Многие добропорядочные граждане вырываются за город, открывая дачный сезон. Сотни и тысячи счастливых людей в чистой рабочей одежде, с рюкзаками за плечами и тележками с торчащими из них саженцами фруктовых деревьев штурмуют электрички.

Не очень добропорядочные представители нашего общества приступают к неконтролируемым возлияниям горячительных напитков, чтобы затем пополнить больничные ряды.

Разношерстная публика встретила меня 4 мая на утреннем обходе в отделении. За три выходных дня палаты превратились в бочки с сельдью. Немыслимый процент пациентов с посталкогольными осложнениями заставлял задуматься: не начать ли подмешивать в водку крысиный яд в промышленных масштабах? Выпил и готов! А то мучаются сейчас! Мы их еще и спасать обязаны, чтоб спустя какоето время они снова очутились на больничной койке. Многие не по одному разу радуют нас своим посещением. Ходят, как говорится, по кругу.

Принимаю наполеоновское решение: отделить алкашей от пенсионеров и тех несчастных, кто понастоящему болен. По моей команде резво меняют состав палат. Алкашей к алкашам, пенсионеров – к истинно страждущим. Теперь другое дело! В одних палатах стойкий перегар и невыветриваемый запах давно не мытых ног и промежности, в других свежо и пахнет весной. Мой почин подхватили другие хирурги и произвели рокировку и в своих палатах.

В преддверии Дня Победы решено всем пожилым людям, находящимся в эти дни на излечении в больнице, провести диспансеризацию. То есть чтобы всех их осмотрели врачи узкого профиля, не выходя из отделения. Ведь всем широко известно, что в условиях наших районных поликлиник запросто и в самом деле заболеть, пока дождешься своей очереди хотя бы к одному из специалистов.

С почином выступил городской комитет по здравоохранению города СанктПетербурга. Сулили щедрое вознаграждение врачам, задействованным в этой акции, так как медосмотры проводились в ущерб основному рабочему времени.

Каждый врач, участвовавший в медосмотре, тщательно записывал всех пациентов. Говорили, что будут платить по головам. Но, как обычно, надули. Перечисленных за медосмотры денег едва хватило их организаторам на местах. Простым труженикам в белых халатах в очередной раз показали фигу.

Не обошлось и без курьезов. Пришел осматривать бабушку, разменявшую 103 года. Лечится на терапии от… старости. Лежит такой божий одуванчик в платочке и смотрит на меня ясными синими глазами. Слышит все замечательно. Всю блокаду она провела в Ленинграде. Выстояла, выжила, сохранила детей. Вон как ее опекают многочисленные родственники, не отходя от кровати ни на шаг. Бог одарил ее большой любящей семьей, долголетием и здоровьем.

– Добрый день, бабушка! – здороваюсь с долгожительницей.

– Доброго здравия, внучек! – бойко отвечает старушка слегка поскрипывающим голосом.

– Бабуля, чтото беспокоит?

– А что меня может беспокоить, старость разве?

– На здоровье жалобы есть?

– Нет, спаси Христосе! Жалоб пока нет! Вот только, внучек, писаюсь я и какаюсь под себя! И не чую, как все происходит! Глядь, уже мокрая! А так все ничего! – улыбается старушка, обнажая уцелевшие столетние зубы. Аж три штуки сохранилось. С юмором бабка!

Всех старушек обязали показать гинекологу. Многие из них десятилетиями не посещали женского доктора. Среди женщин старше 60 лет отмечаются в огромном количестве онкологические заболевания гениталий. Особенно свирепствует рак шейки матки. Только раннее выявление может избавить от дальнейших страданий.

– Дмитрий Андреевич, вы курируете больную Петрову? – с озабоченным видом подошла ко мне наш гинеколог Варвара Васильевна.

– Я, а у нее чтото не так? Диагностировали рак?

– Как вам сказать, – замялась гинеколог. – Даже не знаю, с чего начать. В моей практике это впервые.

– Да что произошло? Что вы ходите вокруг да около?

– Понимаете, Дмитрий Андреевич, у Петровой никогда не было мужчин!

– А какое это имеет отношение к медосмотру? Мужчины – это личное дело Петровой!

– Боюсь, вы меня неправильно поняли. Петрова – девственница! Я не могу ее полноценно осмотреть в силу анатомических особенностей.

– Как это возможно? Ей же 90 лет!

– Не знаю, может, она закоренелая феминистка?

– Странно, возле нее постоянно какието подозрительные слащавые мужички увиваются.

– Да вы что? Это могут быть претенденты на ее квартиру! Вы поговорите с ней! – насторожилась Варвара Васильевна.

– Как это? – не понял я.

– Обычные мошенники! Выискивают одиноких пожилых людей, втираются к ним в доверие, те отписывают им свои квартиры.

– А потом?

– В лучшем случае в дом престарелых! А в худшем… – Она махнула рукой. – В худшем даже и думать боюсь.

– А куда же милиция смотрит? Общественность? Ветеранские организации?

– Что вы! Эти жулики так все обтяпают, что комар носа не подточит. И у них везде свои люди. В милиции, в собесе, в пенсионном фонде! Везде!

– И что, все знают, но ничего нельзя сделать?

– Если все по закону обставлено, то практически ничего не сделать! У меня пациентка есть. Ей 88 лет. Блокадница. Всю жизнь прожила в коммуналке. Родных никого. Ей по госпрограмме обеспечения жильем ветеранов войны и блокадников дали квартиру в Красносельском районе. Там ее соседи по лестничной площадке живо в оборот взяли, как узнали, что бабушка одинокая. Ой, Мария Ивановна, давайте вам в магазин сходим, полы помоем, посуду помоем, мусор выкинем.

– И что дальше?

– Старушка разомлела и отписала дарственную на квартиру на этих соседей. И сразу ее забыли. Она им: «Сходите в магазин». – «Бабка, тебе надо, ты и иди». – «Вызовите «Скорую»!» – «Тебе надо, ты и вызывай». Все! Добрососедские отношения тотчас прекратились.

– И что Мария Ивановна?

– Она подала в суд. Коекак составила иск, хорошо, люди добрые помогли. Соседи, как узнали, так и совсем совесть потеряли. Пришли и сказали, мол, еще вякнешь – выселим тебя! Наша это квартира, ты в ней живешь из жалости.

– А дарственную нельзя аннулировать?

– Не знаю! Там в этих законах сам черт ногу сломит. Она уже четыре суда проиграла. Соседи наняли грамотных адвокатов, а бабке кто поможет?

– А к вам она с чем попала?

– Да ни с чем. Моя мама с ней когдато в той самой коммуналке жила. И я там родилась. Потом мы квартиру получили и переехали. А связь не теряли. Перезванивались иногда. С праздниками друг друга поздравляли. Вот она обо мне вспомнила, позвонила и пожаловалась. Я ее на терапию и пристроила с гипертоническим кризом.

– И что, совсем глухой номер с квартирой? Может, в общество блокадников обратиться?

– Пробуем! Но все так долго тянется, а ей уже 88 лет!

– Спасибо, Варвара Васильевна, что посвятили! Даже не знал, что тут такие страсти кипят.

– Ну что вы! Это еще что, какнибудь в другой раз расскажу поинтересней истории, а сейчас мне уже пора. За Петровой проследите. Возможно, очередные охотники за одинокими бабушками и их квартирами.

После, довольно часто встречая Варвару Васильевну на территории больницы, разговор о квартирных жуликах както больше не заводили. Дикие подробности о черных делишках квартирной мафии мне остались не известны.

А бабушка Петрова квартиру свою трехкомнатную в доме дореволюционной постройки на Владимирском проспекте, в центре города, отписала церкви. Очень набожная старушка оказалась. И мужчины, что ее регулярно навещали, – всего лишь служители культа.

Не все старушки оказались такими уж и безобидными. Отселив пьяниц и сформировав палату, состоящую из одних пожилых женщин, столкнулся с еще одним феноменом, который можно назвать только массовым эгоизмом.

Перед самыми майскими праздниками две молодецкие хари лет тридцати от роду уверенно внесли на отделение лежащую на носилках беспомощную женщину и, особо не церемонясь, скинули ее на свободную кровать в моей палате.

– Вот, доктор, принимай больную! – хмыкнула харя повыше ростом.

– Давай, Витек, пошли, на самолет опоздаем! – хрюкнула харя поменьше.

– Иди, я догоню! Док, – обратился ко мне Витек, – это наша бабка завсегда у вас лежит с панкра, как его?

– Панкреатитом? – подсказал я.

– Во, с ним! Я с пацанами на неделю на Гоа мотану. Старуху не с кем оставить. Приеду – заберу. Ваш заведующий в курсах! Пока!

– Да, придется полечить бабушку! – грустно подтвердил Трехлеб. – Она мать нашего умершего пять лет назад хирурга. Живет с внукомбалбесом, вы его сегодня имели честь лицезреть. Когда он уезжает по своим делам, мы ее привечаем.

– И что мне с ней делать?

– Врачуйте! У каждого пожилого человека обязательно есть что полечить. У нее, насколько я помню, наличествует хронический панкреатит. Вот и пользуйте его.

– Да не переживайте вы так, Дмитрий Андреевич! – подошел вездесущий Витя Бабушкин. – У нас это довольно частая картина.

– Что такое? – не понял я.

– Да к нам часто бабок бесхозных на отделение госпитализируют. Родственникам надо кудато уехать, чаще всего, на отдых за границу, а у них дома лежачие бабушки и дедушки. Куда их девать? Такой ажиотаж наблюдается на новогодние каникулы и на майские праздники, еще летом подкидывают потихоньку ветхих пенсионеров.

– Не знают, куда определить? Может, в дом престарелых или сиделку нанять?

– Дома престарелых все переполнены. Там очередь подходит, когда ктото помирает. А сиделку контролировать надо. Пока они в городе, еще можно. А за границу едут, тут надо уже думать. Были случаи: приезжают с курорта, а там вся квартира вынесена. Одни стены, и бабка парализованная посередине лежит.

– Ндааа! – протянул я. – А как же возможно просто так в отделение их пристраивать? Липовые диагнозы выставляют?

– Вам же заведующий объяснил, что у каждого пожилого человека есть куча болячек.

– Но, я так понимаю, это все с согласия Трехлеба происходит. Он же не может знать, что тут творится?

– Безусловно, без него тут ничего не происходит.

– Так это что, у него столько знакомых с парализованными старушками имеется? Ты заявляешь, они здесь часто лежат? Или тут меркантильный интерес присутствует? Чтото смотрю, эти мордовороты старушку так уверенно занесли, как к себе домой.

– Ой, Дмитрий Андреевич, – неожиданно побледнел Витя, – я вам ничего такого не говорил!

– Договаривай, раз уж начал! Сказал А – говори Б.

– Нет, все! – замотал головой молодой доктор. – Я вам ничего не говорил! Вы ничего не слышали! Дмитрий Андреевич, не выдавайте меня!

– Не собираюсь я. Что так разволновался?

– Вы любите правдуматку рубить! Прошу вас, не копайте в этом направлении. А то сейчас пойдете к Трехлебу и начнете его трясти! Не надо! А хотите, я сам этой старухой позанимаюсь, если вам неохота?

– Ладно, успокойся! Ни к кому в этот раз не пойду!

– И в другой не надо! Все равно ничего не добьетесь!

– Поживем – увидим!

– Так я пойду, напишу старухину историю?

– Оставь! У меня интерны есть, они сделают. Я пойду гляну ее, точно в хирургическом лечении не нуждается?

– Дмитрий Андреевич, так вы не будете лишних вопросов задавать? – с мольбой в голосе спросил Бабушкин. – А то мне труба!

– Я же пообещал! Слов на ветер не бросаю! Иди уже, а то со страху в штаны наложишь!

– Спасибо, Дмитрий Андреевич! Век не забуду вашей доброты!

Я отправился осматривать новую пациентку. Зрелище, доложу вам, весьма удручающее.

Маленькое сгорбленное тельце покрыто сухой пергаментной кожей. Весу в ней от силы килограмм сорок. Жидкие седые волосы растрепались по подушке. Изъеденное глубокими морщинами лицо выражало полное равнодушие к окружающей действительности. Только выцветшие глаза, наполненные густой влагой, напоминали, что передо мной живой человек.

Старушка оказалась абсолютно неухоженной. Годами не стриженные ногти на ногах свернулись в причудливые спирали и напоминали рога винторогих козлов.

Козлы двуногие не удосужились постричь бабушке ногти хотя бы перед тем, как направить ее в больницу. На руках ногти поменьше, похоже, пару месяце назад ножницы их касались. Все тело покрыто грязными разводами. Видимо, когдато пытались оттереть грязь, но бросили это занятие наполовине.

Венчали истерзанную плоть чудовищных размеров отвратительные пролежни на крестце, лопатках и в области пяток. Человек гнил заживо. Странно, что она при таком состоянии умудрилась оставаться живой.

Бабушка не разговаривала. Сказывались последствия ранее перенесенного инсульта. Чегото добиться от нее становилось проблематичным. Одни глаза отражали ее ясный ум и тягу к жизни.

На мои вопросы отвечала вполне осознанно миганием.

Несчастную уложили на специальный мягкий противопролежневый матрац, изготовленный из специальной непромокаемой рельефной ткани. Внутри его стабильно циркулирует воздух, нагнетаемый небольшим электромотором, работающим от обычной сети. Струя массажирует спину, не давая застаиваться крови.

Вторым делом я взял специальные медицинские кусачки, сделанные из легированный стали, и, приложив известное усилие, поскусывал спиральки на стопах необычной пациентки. На руках медсестра лишила бабушку ногтей обычными ножницами. Отмыли, причесали, обработали пролежни, удалив сгнившие части, надели свежий памперс. Через час старушку стало не узнать, так она преобразилась. Ее глаза излучали великую благодарность.

Я в тот день дежурил по отделению. Дневным докторам, как и остальным, ставят дежурства. Но поменьше и, как правило, по отделению. Если хирург в чемто провинился перед заведующим, то тот может его послать и в приемник.

День – не ввозной, оттого дежурство обещало пройти без эксцессов. Вечером прошёлся по палатам. Жалоб особых нет. Все в порядке. В палате, где находилась пациентка с пролежнями, стояла необычная тишина. Сразу и не разобрался, в чем дело. Прислушался. Точно: не работает электромотор. Выключен. Возможно, когда вечером мыли пол и случайно отключили. Включил. Проверил. Все работает. Вышел из палаты под тихое урчание двигателя.

Иду по коридору через час. Опять тишина! Подхожу к мотору! Выключен!

– Валя! – подзываю дежурную медсестру. – Кто разрешил выключить матрац?

– Дмитрий Андреевич, я не выключала!

– Ктото посторонний заходил в палату?

– Нет! Я на посту сидела, никто не заходил.

– Ладно, – обвел взглядом благообразных соседей, прикрывшихся одеялами, – разберемся. Сиди на посту. Как перестанет работать, сразу кличь меня. Сама в палату не входи!

– Будет сделано!

– Дмитрий Андреевич, матрац снова не работает! Заглох! – около полуночи подала Валентина сигнал.

– Никто не входил? – уточняю. – С поста не отлучалась?

– Нет! Тут сидела, как вы велели.

– Ну, пойдем, взглянем, что там за полтергейст завелся.

Включаю карманный фонарик и осторожно проникаю в палату. Осматриваюсь. Все как бы спят. Пригляделся, а кнопка матраца стоит в положении «выключить». Самто уж точно не мог отключиться, явно ктото помог. Кто? Все вокруг сладко спят!

Принимаю правила игры. Включаю матрац и демонстративно громко, печатая каждый шаг, выхожу из отделения. Затем на цыпочках, еле слышно, возвращаюсь назад, занимая позицию возле нужной палаты.

Долго ждать не пришлось. Как я и предполагал, с соседней кровати скользнула бесшумная тень. Подсвечивая себе мобильным телефоном, женщина выключила матрац и резво скользнула к себе под одеяло.

– Аяяй! Вероника Сергеевна! Как вам не стыдно! Взрослый человек, а так себя ведете! – вышел я из укрытия и фонариком залучил хулиганку.

– А что я такого сделала? – донеслось изпод одеяла.

– Правда, что? Вы отключили противопролежневый матрац больной женщине! Без него она не поправится! Вы это понимаете?

– Он мне спать мешает!

– Вероника Сергеевна, днем спать меньше надо!

– Я днем совсем не сплю!

– Неправда! Сколько раз к вам в палату за день заглядывал! Выспались, а теперь уснуть не можете?

– Где ж тут, если эта штука под ухом тарахтит!

– Но другим не мешает. Тем более что она почти неслышно работает. Хотите, вам снотворного дадим?

– Нет! – буркнула злая старуха. – Уберите от меня эту вонючую соседку.

– Ну, знаете, Вероника Сергеевна, скорее, вас надо убрать отсюда, чем ее! Вы у нас обследуетесь? Чтото не нравится? Так, пожалуйста, идите в поликлинику! Вас тут никто не держит! А это больной человек! И попрошу вас не вмешиваться в лечебный процесс! В больнице, как в бане – все равны! Дать снотворного?

– Не надо! – недовольно бросила Вероника Сергеевна и отвернулась к стенке.

Я включил матрац и вышел из палаты. За ночь несколько раз подходил к двери и прислушивался: мотор работал. Тото!

Утром на обходе мотор работал, но подозрительно тонким казался матрац. Осмотрел. О, черт! Сдулся! Тщательно обследовал его, но ничего подозрительного не обнаружил. Попросил сеструхозяйку заменить матрац на новый.

На следующий день та же история. Мотор работает, матрац не надувается. Наша сестрахозяйка, Ольга Андреевна, – дама бывалая. До прихода к нам работала в гостинице. Чтото там у них не срослось. Отель обанкротился.

– Дмитрий Андреевич, вам не кажется, что дело тут нечисто? – поинтересовалась она у меня. – Два матраца за два дня! У меня, между прочим, последний остался! Как быть?

– Выдать больной с пролежнями!

– А если кто еще поступит?

– Ну, когда поступит, тогда и думать будем! А сейчас клиент уже налицо!

Отдали старушки третий матрац. Примерно через час из моей палаты раздается крик и гам! Превалирует голос сестрыхозяйки:

– Ты мне за все три матраца заплатишь, старая калоша! Я на тебя заявление в милицию напишу!

– Кто вам дал право со мной в таком тоне разговаривать? – возмущается оппонент голосом Вероники Сергеевны.

– Я тебе покажу, кто дал право!

– В чем дело? – врываюсь в палату. Застаю возле кровати со злополучным матрацем сеструхозяйку, держащую за руку Вернику Сергеевну. У той в руках… шило!

– Вот полюбуйтесь, доктор, она им матрацы протыкала! Ято сразу смекнула, что к чему. Но не пойман – не вор. У нас в гостинице тоже постельное белье воровали. Опыт ловить таких деятелей имеется.

– Как вы могли, Вероника Сергеевна? Дожили до седых волос и такое вытворяете? – спросил я у пенсионерки.

– Это не я!

– Как не вы, если вас с шилом в руке на месте преступление поймали? Между прочим, это уголовной ответственностью попахивает! Вы знаете, сколько один матрац стоит?

– Да, в курсе? – подхватила Ольга Андреевна, не выпуская из своего захвата руку злоумышленницы. – Валя, – обратилась она к прибежавшей на шум медсестре, – иди срочно заведующего пригласи. Пусть полюбуется!

– Это не я! – продолжала стоять на своем протыкатель матрацев. – Вот она мне шило в руку вложила. У меня его отродясь не было!

– Вероника Сергеевна, побойтесь Бога! – вмешалась бабушка, лежавшая слева. – Вы же внука своего позавчера попросили шило из дома принести. Говорили, что удобно вату из щелей выковыривать. Окно, мол, хотите в палате открыть. А у насто евроокна. И ваты там никакой нет. А внук шило принес. Теперь я понимаю, для каких целей.

– Зинаида Кирилловна, а вам что, больше всех надо? – прикрикнула на честную бабушку хозяйка шила. – Шило мое, не спорю! А никаких матрацев я не протыкала! Докажите вначале, что это я!

– Ах ты! – возмутилась сестрахозяйка. – Я же тебя за руку поймала, когда ты матрац проткнуть собралась. Еще бы немного, и третий бы точно продырявила.

– Вы меня превратно поняли! Я просто с шилом стояла рядом!

– Да любая экспертиза докажет, каким шилом матрацы проткнули! – не выдержала Ольга Андреевна.

– Что за шум? Что здесь происходит? – С суровым видом в проеме обозначился заведующий отделением Трехлеб в сопровождении медсестры Вали.

Ольга Андреевна, сбиваясь, объяснила заведующему 4й хирургии об историях с матрацами. Он молча выслушал и произнес:

– Вопервых, Оля, отпусти руку пациентки. Вовторых, пройдемте ко мне в кабинет. А вы, Дмитрий Андреевич, пока не уходите. Может, понадобитесь.

– Давно ее надо было на чистую воду вывести! – обрадовалась Зинаида Кирилловна. – Редкостная пакостница и эгоистка, замечу я вам.

– А что вы молчали? – задал я ей вопрос.

– Так кто ж полагал, что так далеко зайдет? Мы тут все больные люди, думали, и она такая. Вот сейчас ее как оштрафуют – будет знать!

Непонятно, как все разрешилось. Ольга Андреевна и Вероника Сергеевна вышли из кабинета заведующего минут через 20. Молча прошли мимо меня. Одна прошла в свой кабинет, вторая – в палату собирать вещи.

– Дмитрий Андреевич, Сорокину выпишите! – коротко бросил Трехлеб. – Немедленно!

– А что с матрацами?

– Оставьте! Договорюсь со знакомыми, заклеят. Все! Идите работать!

Веронику Сергеевну Сорокину, как и было сказано, выписал. Матрацы заклеили, и они дальше продолжили свое служение тяжелым пациентам. Ольга Андреевна еще неделю чтото бурчала про себя, но вслух не возмущалась. Что им сказал Павел Яковлевич, для меня осталось тайной. Главное, что порядок на отделении был восстановлен.

А старушку, изза которой весь сырбор разгорелся, забрали через две недели. К тому времени пролежни у нее практически сошли на нет. Она прибавила в весе и порозовела. После на нашем отделении я ее не встречал.

Тот май отложился в памяти как месяц интенсивного общения с пожилыми людьми. Не скажу, что пенсионеры весьма редко удостаивали нас своими визитами. Но в мае их количество возрастает. Возможно, перед дачным сезоном стараются, как они выражаются, «подремонтироваться».

Запомнились две пенсионерки. Мать, Лидия Ивановна, 92летняя старушка, перенесшая операцию по поводу ущемленной пупочной грыжи, и ее дочь, Надежда Владимировна, 70 лет, прооперированная по поводу пупочной грыжи в плановом порядке.

Первой привезли Лидию Ивановну. В течение последних 30 лет она страдала пупочной грыжей. Вначале ей было некогда, так как до 90 лет она трудилась библиотекарем в одной закрытой библиотеке города. А когда вышла на пенсию, то посчитала, что уже поздно. Грыжа росла и в начале мая ущемилась. Пришлось вызывать «Скорую» и ехать к нам. Операция прошла успешно.

Надежда Владимировна, ее дочь, жила вместе с матерью. Почему они жили вдвоем? Не задавал вопроса. Неудобно было. Видимо, так сложились обстоятельства, что к концу своего пути мать с дочерью остались вдвоем. Насколько я знаю, других близких родственников у них не осталось.

Надежда Владимировна также страдала пупочной грыжей. Давно предлагали операцию, но она все откладывала: боялась оставить мать одну. К тому же Надежда Владимировна работала в какомто НИИ, где пенсионеров не жаловали, при любом удобном случае сокращая. В конце концов, за месяц до описываемых событий так поступили и с ней.

Более удобного случая и представить было нельзя. В тот же день, как прооперировали Лидию Ивановну, попросилась и она. Я пошел навстречу и согласился. Операции были выполнены с интервалом в два дня. Но выписали мать и дочь в один день.

У Лидии Ивановны после выписки стала мокнуть рана: отходили нитки. Надежда Владимировна попросила осмотреть ее маму на дому. Я согласился.

Проживали пожилые женщины в самом центре Петербурга. Как оказалось, заселились в него еще до войны, в тридцатые годы прошлого столетия. Надежда Владимировна в этом доме и родилась. Обе они пережили блокаду в этом же доме. Муж Лидии Ивановны, отец Надежды Владимировны, погиб на фронте еще в 1941 году.

Лидия Ивановна после войны второй раз вышла замуж, были еще дети. Но все они раньше срока покинули этот мир. Надежда Владимировна тоже была замужем, уехала из Ленинграда. Но к концу жизни вернулась в Петербург. Одна. К маме.

Удивительные люди! Лидия Ивановна в 92 года была живая и энергичная как ртуть. Не пользовалась принципиально очками, хотя много читала и довольно умело пользовалась мобильным телефоном. Ей купили специальный телефон с большими цифрами и кнопками на клавиатуре. Она мне много рассказывала про довоенный Ленинград, блокаду и послевоенные годы. До сих пор помнит, куда и в каком году попал тот или иной снаряд в их районе и что разрушил.

В течение нескольких месяцев вечерами, после работы, я навещал старушек. Нитки плохо покидали организм долгожительницы. Но наконец настал тот день, когда последняя лигатура оказалась извлечена, а рана окончательно затянулась. Я привык к ним за это время, было жаль расставаться. Неожиданно Надежда Владимировна протянула мне конверт. В нем лежали деньги. Я не стал пересчитывать, решительно вернул их назад. Лицо мое пылало.

– Зачем вы дали мне деньги, Надежда Владимировна?

– Дмитрий Андреевич, вы столько для нас сделали! Мне неудобно было вас вот так просто отпускать! Извините, если вас чемто обидела! – смутилась женщина.

– Не все в этом мире продается! Есть вещи, которые нельзя купить деньгами! Я на вас не сержусь!

– Надя, я говорила тебе, что он не возьмет деньги! – радостно произнесла Лидия Ивановна. Она стояла в стороне и внимательно наблюдала всю сцену. – Дмитрий Андреевич, но моя дочь права: мы не имеем права вас так просто отпустить!

– Полноте, Лидия Ивановна, если позволите, я буду вас навещать. Мне по душе ваше общество. Возможно, я перенесу на бумагу ваши рассказы о прошлом, если вы не возражаете?

– А почему я должна сопротивляться? Наоборот, буду очень рада, что ктото еще узнает о том, как мы жили в Ленинграде. Раз вы увлекаетесь литературой, разрешите я вам преподнесу подарок.

– Что это? – с удивлением я принял из рук пожилой блокадницы странную книгу, напечатанную на серой и довольно грубой бумаге. На обложке значилось: «СКАЗКИ – Лениздат – 1943 год».

– Это книга блокадного города. Мне ее подарили в конце зимы 1943 года для Нади. Вы только представьте себе: мороз, голод, артобстрелы, бомбежки, множество трупов лежит прямо на улицах, люди еле передвигаются, враг хочет нас поставить на колени. А ленинградцы, несмотря ни на что, держатся! – Старушка и ее дочь смахнули слезы, у меня тоже комок подкатил к горлу. – Более того, – дрогнувшим голосом продолжила Лидия Ивановна, – продолжают бороться с фашистами! Бьют их! И эта книга – своего рода удар по ним! Смотрите все: Ленинград жив! Мы печатаем «Сказки»! Мы думаем в эти страшные дни о будущем и о наших детях! Мы знаем, что победа будет за нами! И наши дети будут читать «Сказки»! Мы в те дни думали о детях! И руководство города думало о них!

– Я не могу принять столь дорогой подарок! – ответил я.

– Почему?

– Она вам дорога как память о тех днях! Поэтому она должна храниться в вашей семье!

– Вы благородный человек, Дмитрий Андреевич, но книга ваша! Не отказывайтесь!

– Спасибо, Лидия Ивановна! – Я обнял старушку и, попрощавшись с Надеждой Владимировной, ушел, унося с собой больше, чем книгу. Я уносил частицу ТОЙ эпохи.

Старушек после я навещал, но, честно скажу, не так часто баловал их своим вниманием, как хотелось бы. Мы подолгу пили с ними чай из старинных фарфоровых чашек. Беседовал о прошлых днях, стараясь как губка, впитать то, чем они владели.

С каждым годом все меньше и меньше остается среди нас тех, кто помнит блокаду, кто может поведать о том времени, которое для нас уже история, а для них пока факт из биографии. Мне всегда интересно прикоснуться хоть на мгновение к историческим событиям. Лидии Ивановны, к сожалению, с нами уже больше нет. С Надеждой Владимировной продолжаем общаться. Правда, не так часто, как хотелось бы.

Глава 14 На отделении. Июнь

Июнь – разгар белых ночей и массового наплыва туристов. На Невском проспекте – столпотворение. Небывалая красота царит в это время года. Дни и ночи напролет можно бродить по историческим местам, изучая шедевры Северной Пальмиры. Многие путешественники специально ради такого природного явления стремятся попасть в СанктПетербург именно в белые ночи. Преодолевают тысячи километров, чтоб подняться по винтовой лестнице на колоннаду Искаиевского собора, чтобы с высоты птичьего полета обозреть не гаснущую в ночи историческую часть города. Сама природа идет людям навстречу, дав возможность во всех мельчайших деталях увидеть легендарное разведение мостов.

Но мне пока не до красот славного града Петрова: завтра на работу. Необходимо как следует выспаться, чтобы свежим и бодрым прибыть на службу.

Начало июня охарактеризовалось очередным скандалом. Изволила выйти на работу после двухмесячного перерыва заведующая инфарктным отделением Клара Алексеевна Вальтер. Сея 70летняя дама приходилась очередной родственницей главному врачу. Только этим и объяснялось ее столь длительное пребывание у руля.

На самом деле количество руководителей весьма преклонного возраста в медицинских учреждениях СанктПетербурга не перестает удивлять. Не так редки 70, 75– и даже 80летние почтенные старцы, осуществляющие руководство в сфере медицинских услуг. Причем убрать их с насиженного места весьма проблематично. Они, как клещи, вцепились в свое кресло, ничем их оттуда не выманить.

Я понимаю, что их регалии и заслуги в здравоохранении заслуживают бесспорного уважения, но, простите, природу не обманешь. Сужение сосудов, именуемое облитерирующим атеросклерозом, не щадит никого и ничто, в том числе и сосуды головного мозга, вызывая деменцию, проще говоря – слабоумие. И вот от таких начавших впадать в маразм дедушек и бабушек зависят десятки и сотни судеб. И все это прекрасно видят, но молчат, продолжая делать вид, что все у нас замечательно. Прямо Политбюро времен Л.И. Брежнева: стоить вспомнить Арвида Яновича Пельша, несгибаемого красного латышского стрелка, в молодые годы охранявшего Ленина. Он же до последнего махал ручкой с мавзолея, став уже и вправду негнущимся стариком. Подобных деятелей, из которых песок сыпался, у власти было превеликое множество. Но времято изменилось, сейчас, слава богу, 21 век. Как же лозунг: «Даешь дорогу молодым!»?

Кларе Алексеевне только 70, но атеросклероз уже давно и надежно поразил ее головной мозг. Она очень не любила, когда посторонние сотрудники проходили через инфарктное отделение, так как считала, что они разносят заразу и грязь.

Но так вышло конструктивно, что расположенное на втором этаже девятиэтажного правого крыла здания инфарктное отделение стояло на пути в центральное и левое крыло больницы. Следующий переход располагался лишь на пятом этаже. Заведующая отделением ревностно следила, чтобы, не дай бог, никто не прошел через ее отделение! Скандала не избежать!

Не зная всех тонкостей, я шел по инфарктному отделению, желая попасть в центральный корпус.

– Стой, куда прешь?! – На пути у меня встала пожилая женщина в белом халате без бейджа. Она расставила руки, пытаясь не пустить меня дальше.

– Спокойно, мамаша! – без особого усилия отодвинул ее в сторону и прошел куда надо. Где ж мне было знать, что это сама Вальтер по привычке преградила мне проход.

– Апап! – захлопала Клара Алексеевна искривленным ненавистью ртом, едва не потеряв зубные протезы. Но так ничего не сказала. Не получилось. Потрясение было ошеломляющим. Ее, саму Вальтер, ктото посмел задвинуть в угол!

– Дмитрий Андреевич, расскажите, как так получилось? – механически спросил главный хирург клиники, когда я явился по его приказу.

– Вы о чем?

– О конфликте с Вальтер. Вы теперь знаете, с кем связались?

– Мне заявление сейчас писать? Или вначале выслушать нравоучение?

– Да не то и не другое!

– Поясните.

– Обойдетесь! Если кто спросит, то скажите, что я с вами побеседовал. А на будущее держитесь от нее подальше. Стерва редкостная, все это знают. Но… приходится терпеть. Вы же понимаете все не хуже меня. Идите работайте!

Когда вышел из кабинета, по коридору не спеша прогуливалась Вальтер собственной персоной. Я надвинул на глаза брови и сделал скорбное лицо, будто меня только высекли. Клара Алексеевна заметно приободрилась, выпрямила спину и игривой походкой отправилась по своим делам.

– Дмитрий Андреевич, там Борматухин из 15й палаты бузит! – обратилась ко мне Светлана, постовая медсестра, когда я добрался до своего отделения.

– Светлана Анатольевна, так 15я – это не моя палата, – официальным тоном известил я.

– Я знаю, Паша, вернее, Павел Альбертович, – поправилась медсестра, – у них лечащий доктор. Но они его не слушаются. Молодой. Может, вы с ними поговорите?

– Я? А за что мне такая честь?

– Ну, про вас знаете что говорят? – улыбнулась Света.

– Любопытно, что?

– Говорят, Правдин такой строгий доктор, что когда он входит в палату, то больные, если на судне сидят, со страху прекращают опорожнять кишечник. А те, кто лежит в кровати, могут прямо под себя обмочиться.

– Да ну? Так и говорят? – рассмеялся я.

– Да! – улыбнулась девушка. – Ну поговорите с Борматухиным. Что мне, за Трехлебом идти? Опять тогда Пашке шею намылит.

– Ну, раз прекращают опорожнять кишечник, тогда идем!

Борматухин, 35летний бесцветный алкоголик, похожий лицом на коровью лепешку, сидел на кровати с голым задом и пускал нюни:

– Отдайте мои штаныыыы!

– Так! Борматухин, что случилось?

– Доктор, отпустите меня домой! Штаны забрали и трусы. Скажите, чтоб отдали! Ыыы!

– Он с чем лежит? – повернулся я к медсестре.

– Известно с чем! С алкогольным панкреатитом!

– А что тебе дома делать?

– Полежать хочу, я здесь недалеко живу! Ыыы!

– А тут почему не хочешь лежать?

– Я на диване хочу! У меня от вашей кровати спина болит. Я полежу немного и приду!

– Врет он все! Дмитрий Андреевич, выпить он хочет! – пояснила Света.

– Нет! Я на диване хочу полежать! Ыыы!

– Борматухин, тебе что в канаве лежать, что на диване – все едино!

– Ыыы! На диване лучше!

– Лег ровно! Так! Покажи живот! Подыши животом! Замечательно! Светлана Анатольевна, отдайте ему штаны, и пусть катится на все четыре стороны! Острого ничего не вижу!

– Да вы что! А вдруг с ним чтонибудь случится?

– А что с ним может случиться?

– Напьется! Снова к нам попадет!

– Напьется – в блок экзогенной интоксикации сдадим.

– А что это такое? – насторожился Борматухин.

– А вот напьешься – узнаешь!

– Нет, вы сразу скажите! Может, я никуда и не пойду тогда!

– Тогда лежи! Лечись!

– Ладно! Два дня еще полечусь! А то сразу в блок какойто!

– Спасибо вам, Дмитрий Андреевич, лихо вы его! – поблагодарила медсестра, когда мы вышли из палаты. – Скажите, вы бы его и в самом деле выписали, если бы он и дальше бузить стал?

– Ну, я бы не выписывал, всетаки Павла Альбертовича палата. Ему историю оформлять. Но отпустил бы. Если он не хочет лечиться, зачем его понапрасну держать?

– Но так нельзя! Вдруг снова напьется?

– Да он и так нагрузится. Ты сейчас следи, чтоб дружбаны его не пришли в палату и дозу не принесли. У нас в больнице такой проходной двор, можно смело бочку с пивом подогнать.

– Ну зачем вы так говорите?

– А что, я не прав? У нас абсолютно посторонние люди совершенно свободно разгуливают по палатам в уличной обуви и без халатов. Приносят с собой черт знает что!

– Ну, вы утрируете!

Словно в подтверждение моих слов на отделение ввалился массивный, обливающийся потом дядька с двумя полными пакетами, забитыми разной снедью. За окном тарабанил дождь.

– Скажите, это 1я неврология? – пробасил дядька, оставляя за собой на свежевымытом полу грязные разводы от мокрых кроссовок.

– Нет, это 4я хирургия! – ответила Светлана. – Мужчина, а переобуваться не надо?

– Где?

– Там внизу бахилы продают!

– А у меня денег нету! – хихикнул мужик и, позвякивая бутылками, отправился искать 1ю неврологию.

К середине июня больных стало поменьше. Давал о себе знать дачный сезон. Но прибавились кататравмы и те, кто падал с высоты. Я статистику не высчитывал, но «парашютистов» в больницу доставляли со «Скорой» практически каждый божий день.

Запомнился некто Брусков. Да и попробуй такого забудь!

Пятидесятилетний тунеядец Федя Брусков вел развеселый, не обремененный никакими обязательствами образ жизни. В течение последних 20 лет ни дня нигде не работал. Считал себя свободным художником, кутил по целым неделям, не выходя из запоя.

Единственное, что он успел доброго сделать за свои пять десятков лет, – родить приличную дочь, которая в отличие от беспутного папаши работала и имела замечательную семью.

Как известно, за все надо платить. Пришла пора и Федору отвечать по счетам за удаль молодецкую.

В одно теплое июньское утро, когда собачники только начинают выгуливать четвероногих любимцев, Брусков вышел из окна, расположенного на пятом этаже типичной панельной девятиэтажки. Я не оговорился. Не выпал, а именно вышел. По крайней мере, так утверждали очевидцы. Один из них, выгуливавший своего пекинеса, успел все хорошо рассмотреть.

По его словам выходило, что около семи часов на пятом этаже возник какойто загадочный шум. Он заподозрил, что ктото о чемто яростно спорил. Это насторожило хозяина пекинеса, и он решил посмотреть развязку.

Долго ждать не пришлось. Вскоре окно настежь распахнулось, и в проеме, слегка покачиваясь, показался нетрезвый Брусков. Он выпрямился во весь рост, прошелся по краю подоконника, постоял, а затем шагнул на улицу. Так как Федя летать не умел, то шлепнулся он аккурат на асфальт, рядом с собачником, забрызгав того кровью.

Очевидец вызвал «Скорую» и милицию, до приезда которых как мог оказывал врагу закона всемирного тяготения помощь. Все, что он лицезрел, в красках изложил врачам «неотложки». Кстати, со слов врача, забиравшего Брускова с места падения, из загадочного окна попрежнему доносились звуки, похожие на спор нескольких лиц. В проем, чтоб поинтересоваться судьбой Федора, так никто и не высунулся. Видимо, там заранее твердо знали, чем закончится шаг в неизведанное.

Те переломы, что приобрел свободный художник, травматологи между собой ласково именуют «суповой набор». Практически не осталось ни одной целой крупной трубчатой кости. Но зачислили Федю в 4ю хирургию, так как помимо костей у него оказались поврежденными селезенка и печень. Мы его оперировали. А в медицине как? Руку приложил – лечи!

Две недели Брусков находился между небом и землей в реанимации. На пятнадцатый день пришел в себя и… попросил пива. Отказали. Обиделся, два дня ни с кем не разговаривал. Решили, что так проявился ушиб головного мозга. Выполнили компьютерную томографию. Настораживающих моментов не обнаружили.

На 20й день повторно попросил пива. Не дали. Перевели на отделение. За все то время, что он находился в реанимации, его судьбой интересовалась только одна дочь Марина. Жена так и не появилась. Федя о родственниках не спрашивал. Его больше заботил вопрос, когда ему принесут пиво.

Марина очень хотела, чтоб папа поправился. Когда Брускова подняли на отделение и определили в мою палату, то в прямом смысле она ДОСТАЛА меня до самых печенок своим повышенным вниманием.

Не успею зайти на отделение, она уже бежит ко мне: «Как папа?» – «Пока не знаю, только пришел». Иду по коридору: «Как папа?» В туалет заскочу по нужде, не стесняясь, стоит около, ожидает с тем же самым вопросом. Просила номер моего телефона, не дал. Такое чувство, что у меня один пациент на все отделение – ее непутевый папаша.

– Марина, но нельзя же так меня доставать с вашим папой! – уже не выдержал и стал выговаривать ей все, что накопилось за эти дни. – Папа ваш под присмотром! Лечат! Скоро домой выпишем!

– Доктор, я не достаю, а интересуюсь его здоровьем! Это, простите, мой отец!

– Вы бы лучше интересовались его здоровьем, когда он пил и гулял. Он вытворял что ему в голову взбредёт, в окна шагал, мы потом с ним мучаемся!

– Как вы можете так говорить?! Вы же врач!

– А что, врач не человек? Честно вам скажу, эти алкаши у меня уже вот где сидят! – щелкнул я ладонью по горлу.

– Мой папа не алкаш! Он великий художник, только его пока никто не понимает!

– Вот и надо было за ним следить, чтоб картины писал, а не водку хлестал!

– Это не ваше дело! – вспыхнула Марина.

– Ошибаетесь! Теперь мое, раз он у меня в палате находится!

– Так как это ваша палата, то, будьте любезны, обеспечьте ему надлежащий уход!

– Что в вашем понимании «надлежащий уход»?

– Его обязаны кормить, поить, переворачивать, выносить вовремя судно и производить смену постельного белья.

– А что, это все не выполняется?

– Да! Но не так часто, как хотелось бы!

– Извините, мадам, но у нас практически нет санитарок. Их функции выполняют медицинские сестры и студенты. Или вы желаете, чтобы я бросил оперировать и за вашим батюшкой горшки выносил? Смею заметить, это ваш отец! Не мой!

– Я не требую, чтобы лично вы горшки выносили. Я прошу привлечь персонал.

– Марина, вы меня слышите? У нас нет санитарок! Нету! ЭТИМ занимаются медсестры, когда освободятся от основной работы. Или студенты, если они есть. Возьмите и сами выносите изпод своего папы!

– Почему я должна этим заниматься? Я, между прочим, работаю и плачу налоги!

– Какое приятное совпадение! Я тоже, знаете, работаю и плачу налоги. Однако вынужден терпеть все это безобразие! Хотите, устрою к нам санитаркой?

– Странно, куда у вас все санитарки подевались?

– Вы что, фильмов насмотрелись? В Питере за те копейки, что им платят, никто работать не пойдет!

– И как быть? – уже спокойным тоном спросила дочка непризнанного гения Брускова.

– Три варианта. Первый: оставить все как есть. Второй: нанять сиделку. Третий: смирить гордыню и ухаживать за папой собственными силами. Вас какой устраивает?

– Третий! – немного подумав, ответила Марина. – Сколько вы его планируете продержать у себя?

– По животу все спокойно. Как только переломы чуть срастутся, можно домой.

– Хорошо, я поговорю с мамой.

– А мама – это его жена? Чтото я ее ни разу не видел.

– Да, они так и не оформили развод. Но она не горит особым желанием его навещать.

– Я заметил.

Жена у Брускова оказалась вполне симпатичной женщиной, выглядевшей несколько моложе своих лет. Посидев возле мычащего мужа и оценив его беспомощное состояние, согласилась за ним ухаживать.

Оставим на время семью Брусковых и перейдем в соседнюю палату, навестим женщину по фамилии Филина.

Мадам Филина попала к нам на отделение неделю назад с неясными болями в животе. В ходе лечения выяснилось, что у нее нет хирургического заболевания, а есть хроническая болезнь толстой кишки. Оно лечится консервативно в условиях поликлиники у гастроэнтеролога. Перед выпиской Филина попросила меня об одолжении: выполнить ей колоноскопию и эндоскопический осмотр кишечника в условиях стационара. Я с легкостью пошел навстречу, так как имею представление, какие колоссальные очереди в наших поликлиниках.

Для подготовки перед исследованием нужно либо сделать клизму, либо выпить слабительное. От клизмы Филина категорически отказалась.

Ее сын купил популярный сейча с препарат ФЛИТ. До этого у нас применялся ФОРТРАНС. Оба слабительные и начинаются на «Ф». Флит в отличие от фортранса пьется с интервалом в 12 часов. Всего две маленькие бутылочки по 45 миллилитров. Но могут привести к большим проблемам. А фортранс смешивается с большим количеством воды, до 3–4 литров, и принимается сразу.

– Запомните одну важную деталь! – напутствовал я Филину в присутствии сына. – Одну бутылочку выпиваете сразу. Вторую – через 12 часов. Никак не раньше!

– А я в Интернете читал, что сразу надо все выпивать! – сказал развязным тоном сынок Филиной, самоуверенный хам лет 30.

– Вы, наверное, путаете с фортрансом? Этот препарат принимают сразу. А флит требует осторожности, – объяснил я, стараясь не замечать грубого поведения родственника своей пациентки.

– Ладно, доктор, мы тут сами разберемся. Вы сказали – мы поняли! Идите, куда шли! – отмахнулся от меня знаток фармакологии.

Утро следующего дня началось с воплей и сотрясания воздуха непечатными словами. Филинмладший носился по отделению и требовал привлечь меня к ответственности.

– А, вот и Правдин идет! Идика сюда! – увидев меня и выпучив глаза, начал орать любитель Интернета.

– В чем дело? Почему вы так кричите?

– Я? Это ты у меня сейчас орать будешь!

– Чтото я не припомню, чтоб с вами пил на брудершафт и переходил на «ты»! – ледяным голосом произнес я, ТАК посмотрев в сузившиеся глазенки зарвавшегося сынка, что тот сразу притих и закрыл рот. – Ну, и что за проблема?

– Моя мама чуть изза вашего лекарства не померла! – прошипел Филин.

– Что означает «изза моего»? Я его изготовил и вам в руки дал?

– Нет! Я его купил! Но вы мне про него сказали!

– Похоже, вы не послушали меня и выпили все лекарство сразу? – Смутная догадка пронеслась у меня в голове.

– Так в Интернете написано! – опустил вниз глаза упрямец.

– И лечитесь по Интернету! Зачем к врачам обращаться? – с негодованием бросил я туповатому парню.

В ходе проведенного по горячим следам расследования выяснили следующее: сын Филиной все же наплевал на мои рекомендации и дал испить маме оба флакона мощнейшего слабительного одним махом. Смоделировал своими действиями самую настоящую холеру. Для нее характерна обильная диарея, мощное обезвоживание всего организма и потеря необходимых для обмена веществ электролитов.

Проще говоря, мадам Филина чуть не погибла от рук собственного сына. Теперь он искал виноватых. Слава богу, дежурный врач не растерялся, быстро подключил несчастную к капельнице и срочно начал вливать необходимые растворы. Женщину буквально вытянули с того света.

– Я этого так просто не оставлю! – выкрикивал сын Филиной дежурную фразу. – Встретимся с вами в прокуратуре! Я покажу, как над людьми издеваться!

– Так, минуточку! Давайте во всем разберемся!

– Не о чем больше разговаривать! Отведите меня к заведующему! Где он?

На шум прибежал Трехлеб и, оценив ситуацию, пригласил к себе в кабинет и меня, и Филинамладшего. Я в двух словах разъяснил заведующему, что произошло. Он попросил меня выйти из кабинета, оставшись с ним наедине. О чем они там в течение получаса беседовали, не знаю, но только по окончании разговора сын Филиной вышел из кабинета и с торжествующим видом медленно прошел мимо, не глядя на меня.

– Дмитрий Андреевич, прошу вас в палату, где лежит Филина, не заходить. Я отстраняю вас от лечения. Утром сын увезет ее в другую больницу.

– То есть я из доверия вышел?

– Нет, просто не обостряйте обстановку. Этот сынок на вас жалобу написал в два листа мелким почерком.

– Интересно, когда успел?

– Не знаю! Он мне уже готовый текст передал! Все, идите и работайте! К ним не суйтесь. Попрошу Витю Бабушкина, он уделит им время. Позже сам еще зайду.

– Да что случилось, Павел Яковлевич? Что в жалобе указал?

– Да ну… Всякий бред! Все в кучу пособирал! Это хорошо, что он мне ее передал, а не главному врачу! Иначе имели бы сейчас бледный вид! У него в прокуратуре какието подвязки!

– Павел Яковлевич, не надоело вам перед всякими хамами унижаться?

– Что вы имеете в виду?

– Вы прекрасно понимаете, о чем я! Каждый, мягко говоря, недалекий человек, знающий о медицине из Интернета, будет приходить с улицы и безнаказанно орать на врача, а мы будем терпеть и молчать только на том основании, что у него связи в прокуратуре, в горздраве, в суде, еще черт знает где?! Всякое, пардон, быдло нас в грязь макает, но мы молчим?

– Да, а мы молчим! Если вам ваше место не дорого, то я свое ценю! И не позволю, чтоб изза вашего обостренного чувства справедливости моя карьера пошла под откос. Все! Идите! Разговор окончен!

– Иду! Только два вопроса. Позволите?

– Если недолго.

– Вот, как говорится, без протокола, скажите, как на духу, я в данной ситуации прав?

– Да! Но это ничего не меняет. Второй вопрос? Что вы еще хотели узнать?

– Это уже не важно.

– Дмитрий Андреевич, – Трехлеб посмотрел мне прямо в глаза, – не беспокойтесь, жалобе хода не дам.

– Спасибо!

– Это вас интересовало, я угадал?

– Да! – коротко бросил я и пошел в операционную.

Филины без скандала уехали около восьми утра следующего дня. Витя Бабушкин к ним так ни разу в палату и не зашел. Забыл.

Пока я тратил свои нервы на Филиных, созрели для скандала Брусковы. Федор окончательно пришел в себя. Рана на животе затянулась, боли в переломанных членах уменьшились. Пора выписывать.

Сменяя друг друга, дочь и жена Ольга постоянно дежурили у постели своего мужа и отца. Претензии больше не высказывали, и я начал забывать упреки, заявленные дочерью Мариной в самом начале месяца.

– Ольга, – начал я разговор, – господин Брусков идет на поправку.

– Я рада за него, – равнодушным тоном заявила его жена.

– Подходит к концу июнь. С первого июля я ухожу из отделения.

– Куда, если не секрет?

– В дежуранты!

– Переходите! – пожала плечами Ольга. – А какое отношение это имеет ко мне?

– Прямое! Мне хотелось бы с чистой совестью передать вашего мужа, как говорится, из рук в руки.

– После того, как вы уйдете в дежуранты, у Федора не останется лечащего врача?

– Почему? – улыбнулся я. – Разумеется, он будет. Только он не знает вашего мужа.

– Прочитает историю болезни, вы расскажете. Подождите, к чему вы клоните?

– Ну, догадались? – еще шире растянул я рот в глупой улыбке. – Хочу завтра его выписать домой!

– А мне он не нужен, – спокойно проговорила жена Брускова.

– То есть как? – Улыбка стала медленно стекать с моего лица. – А кому и куда его отдать? Он же сам еще не ходит?

– А где взяли, туда и верните! С кем пил, тот пусть его и забирает. У вас все? – встала со стула Брускова, собираясь уйти из ординаторской.

– Ольга, подождите! Так не годится! Скажите день, когда вы заберете Федора, я подготовлю документы. Желательно, чтобы пока я на отделении работаю. Составлю подробную выписку, чтоб ему инвалидность оформили. Хоть пенсию будет получать.

– Здорово! – ухмыльнулась Ольга. – Он ни дня, как институт закончил, нигде не работал. Все свои картинки малевал, никому не нужные. Пил, гулял, баб топтал, ему еще и пенсию! Нормально!

– Но он же инвалид!! Ему пенсия полагается!

– А, еще и инвалид! Да на кой он мне сдался? Доктор, я его забирать не буду!

– Может, Марина к себе пока приютит?

– Да, Марина? Она с маленьким ребенком, с мужем и его родителями в двушке ютятся! Только им папашиинвалида для полного счастья не хватало!

– Но надо както решать? Вы, насколько я знаю, ему законная жена! Вы развод не оформляли?

– Нет! Но забирать я его не намерена! Его полгода дома не было! Он гдето пьет, гуляет, а когда в беду попал, Оля его должна содержать? Дудки! Хватит и того, что я здесь за ним горшки выношу.

Жена Брускова ушла. Я пригорюнился. Куда его деть?

– Доктор, к вам можно? – обратилась ко мне весьма вульгарного вида дама, стоявшая в дверях. Одета в мятый, грязный, лимонного цвета пиджак, по плечам разбросаны давно не чесанные, плохо закрашенные хной седые волосы. Дама явно щеголяла яркой помадой на толстых губах. От посетительницы разило свежевыпитым самогоном, причем низкого качества. – Я не одна! – добавила она и поправила волосы желтыми прокуренными пальцами.

– Проходите! – без особой радости пригласил я.

– Я – Люсьен! – отрекомендовалась посетительница.

– Натали! – на французский манер представилась ее спутница. Та предпочитала в одежде длинный черный болоньевый плащ, изрядно пожеванный и забрызганный внизу жирными пятнами, левый рукав был в двух местах прожжен сигаретой. Изпод плаща выглядывала оранжевая водолазка, нескромно обтянувшая большие обвислые груди без лифчика. На голове был стального оттенка короткий парик. И та же ядовитая помада на разбитых губах. Она пахла тройным одеколоном и дешевыми сигаретами.

– Я – жена Федора Брускова, – гордо выпрямив голову, заявила Натали. – А это наша общая подруга, – кивнула она в сторону лимонного пиджака. – Могу я с ним переговорить?

– Насколько я знаю, у него уже есть жена, – заявил я колоритной дамочке.

– Какая? – встряла в разговор Люсьен. – Натали – его настоящая жена! Он ее любит!

– Отлично! – обрадовался я. – Вот Натали его и заберет! Готов выписать хоть сегодня!

– То есть как? А куда я Борю дену?

– Какого Борю?

– Мой новый муж! Я женщина видная, мужским вниманием не обделена! – Натали кокетливо, оттопырив мизинец, мягко потрогала разбитую верхнюю губу. – Пока Федя в больнице прохлаждался, мое сердце заполонил другой!

– Может, вы возьмете? – посмотрел я на Люсьен.

– Что вы, – улыбнулась она, продемонстрировав частичное отсутствие нескольких передних зубов. Не успел сосчитать, сколько всего их недоставало. – У меня Альберт.

– Так тогда зачем вы пришли?

– Поговорить! Я хочу сказать, что между нами все кончено!

– Боюсь, вы не вовремя! Там его законная супруга сидит!

– Тем лучше! – вскрикнула Натали и, не прощаясь, бросилась из ординаторской.

– Стойте! – бросился я следом. – Не ходите! Там жена!

– Успокойтесь, доктор! – преградила мне дорогу Люсьен. – Пусть они поговорят.

– Отойдите в сторону! Пропустите! Вы что, хотите, чтоб тут разборки были?

– Какой скандал? Мы – люди интеллигентные, спокойно разговаривать умеем, без лишних эксцессов, – обдала меня выхлопом некачественного этанола интеллигентная дама.

Минут пять ушло, чтоб избавиться от Люсьен. Похоже, они заранее с Натали договорились, как действовать.

Влетел в палату. Картина более чем мирная. Жена спокойно сидит у изголовья Федора. Натали стоит в дверях:

– Поправляйся, сокол ты наш! Привет от Альберта и Миши! – и послала воздушный поцелуй.

– Люлюлю! – пытался выдавить из себя Брусков, приподнявшись на локтях. Но, обессиленный, упал на кровать и заплакал.

– Пока, малыш! – улыбнулась полубеззубым ртом Люсьен и выпорхнула из палаты.

– У вас все в порядке? – обеспокоенно спросил я у Ольги.

– Да, вполне! – подтвердила жена Брускова. – Но теперь я его точно не заберу! Уже девки его сюда приходят при живойто жене!

– Но она вроде как сказала, что с неким Борей остается.

– А это уже никакой роли не играет. Все, доктор, делайте с ним что хотите! Я не возьму!

– И что мне прикажете делать?

– Хотите – студентам на опыты отдайте! Я все, какие надо, бумаги подпишу! Он не дееспособен, я так понимаю?

– Да, правильно понимаете, пока так! Но на опыты мы людей не отправляем. А где ваша дочь? Чтото она самоустранилась?

– У нее ребенок заболел! Она пока посещать отца не сможет. Я тоже больше не приду.

– Павел Яковлевич, – обратился я к заведующему после ухода Ольги. – И что мне с Брусковым делать? Родственники категорически не желают его забирать.

– Оформляйте в дом престарелых.

– Его туда примут? Брускову всего 50!

– Да! Куда деваться? Будут сопротивляться – у нас есть рычаги воздействия. Собирай документы. Позвони к ним, узнай перечень бумаг. Действуй.

– А если не успею? Я с первого июля в дежуранты подамся.

– Не успеешь – значит, Вася Носов продолжит, он вместо тебя выходит.

Ни я, ни Вася Носов не успели оформить документы. Свободный художник Федор Григорьевич Брусков, 50 лет отроду, скончался от обширного инфаркта миокарда в ночь с 3е на 4е июля. Жена хоронить поначалу отказывалась.

Грустно, но подоспела пора поведать и про Федора Брагина. История его весьма печальна, но столь поучительна, что наводит на некие философские рассуждения. Она не отнимет у вас много времени, потому решил поведать ее целиком.

Месть Федора Брагина

За окном цвела черемуха, теплый ласковый луч солнца сквозь стекло тешил небритое лицо Федора. Он жмурился, щурил глаза, но голову в сторону не отклонял. Федор Брагин, 45летний, когдато крепкий и сильный мужик, сейчас лежал на кровати, изможденный и слабый, в одиночной палате и погибал от панкреонекроза. [1]

Он перенес уже пять операций, но состояние лучше не становилось, болезнь прогрессировала, и смерть уже занесла над ним свою длань. Федор чувствовал: дни его сочтены, все потуги врачей спасти ему жизнь тщетны, а уход из жизни – лишь вопрос времени.

Уже две недели он боролся за свою жизнь. Именно столько его некогда мощный организм сопротивлялся болезни, которая обгладывала его на глазах. Он умом понимал, что вряд ли когда выйдет отсюда. Он радовался солнечным лучам, его пьянил запах цветущей черемухи. Федору хотелось подойти, открыть окно и упиваться запахами и теплом. Но сил хватало, только чтобы повернуться на бок и слегка приподнять руки, так как ногам он уже был не хозяин.

Еще три недели назад он легко переносил свое стокиллограммовое тело мощными ногами, играючи закидывал в кузов грузовика мешки с пшеницей под центнер каждый, а сейчас поднятие руки давалось с большим трудом. Болезнь высосала из него все соки. Лишь сила духа и природное жизнелюбие не позволяли ему так скоро оставить этот бренный мир. Он никак не хотел умирать!

Федор Брагин – отставной майортанкист, поэтому с колесногусеничной техникой он был всегда на «ты». Десять лет назад, после демобилизации, вернулся в родную деревню Камыши, всеми правдами и неправдами взял кредит в банке и организовал фермерское хозяйство. Поначалу процесс не ладился, но несколько лет тяжелого труда и бессонных ночей, а также врожденное упрямство взяли вверх, и его дела потихоньку пошли в гору. Вскоре бывший танкист крепко встал на ноги и превратился в довольно обеспеченного человека.

Жена Федора Вера, женщина сугубо городская, тягу мужа к земле и родным местам поначалу восприняла в штыки и категорически отказалась стать жительницей Камышей. Она на расстоянии внимательно следила за его успехами, но к мужу присоединиться не торопилась. Но два года назад, когда майор уже развернулся, возвел трехэтажный коттедж и приобрел приличный автопарк, вернулась. Дочь их, Маргарита, к тому времени закончила юридический факультет, удачно вышла замуж за модного адвоката и в опеке родителей больше не нуждалась.

Вера оставила свою городскую квартиру молодым и переехала к Федору, но не одна, а со своей мамой, Людмилой Петровной, женщиной желчной во всех отношениях. Федор к такому повороту событий оказался не готов, но делать было нечего, так как официальный развод он так и не удосужился оформить. Посему скрепя сердце вынужден был принять свалившееся на голову пополнение.

Обе дамы о деревенской жизни знали только понаслышке, поэтому дальше усадьбы, как правило, не совались. Федор отстроил на славу коттедж в три этажа. Значительной была начинка здания: полы с подогревом, евродизайн, бассейн, биллиардная, бар и прочее.

Жена с тещей жили довольно праздно. Деньги у майора водились, поэтому они имели право, по их мнению, вести светский образ жизни. Женщины постоянно по телевизору смотрели многочисленные сериалы, обсуждали их, выезжали на шопинг в город, руководили прислугой, имеющейся в доме, общались с дочкой и старыми знакомыми, несколько раз выезжали на отдых в Таиланд и на тропический остров Хайнань в Китае. Одним словом, не работали, а наслаждались жизнью и богатством Федора Брагина.

Федор, в армии командовавший батальоном, а на гражданке сумевший организовать и руководить железной рукой довольно большим коллективом, состоящим из разношерстной публики, оказался абсолютно бессилен перед таким семейным рэкетом. Он дни и ночи напролет проводил в поле и на ферме: построил молокозавод и небольшой мясокомбинат, открыл сеть своих магазинов в городе, постоянно расширял свое дело. По большому счету, у него уже не хватало сил и времени на разборки с домашними.

Два года танкист терпел выкрутасы своей жены и тёщи, с головой уходя в работу. Но они не дремали: их аппетиты росли не по дням, а по часам. Когда для меховых изделий и обуви пришлось выделить отдельную комнату, так как ни один шкаф уже не вмещал их, а расходы на пластические операции стали догонять доходы, терпение Федора лопнуло. В пух и прах разругавшись с родственницами, в глаза высказав все, что о них думает, он, по русской привычке, ушел в запой.

Через неделю беспробудной пьянки попал в больницу с панкреонекрозом. Сказалось напряжение последних лет и мощный удар алкоголем по поджелудочной железе и печени: заболевание оказалось смертельным.

Вера и Людмила Петровна, как только узнали приговор врачей, перестали интересоваться его судьбой, продолжали жить в свое удовольствие и подыскивали покупателя, который бы дал хорошую цену за империю Федора, так как заниматься сельским хозяйством в их планы не входило.

После того как в течение недели его никто из родственников не навестил, майор понял, что его второй раз предали. И если в первый раз он их простил, то сейчас на одни и те же грабли наступать не собирался. В его голове уже созрел план мести.

Как всегда, лечащий врач Федора Брагина, Евгений Петрович Хват, вошел к нему ровно в 930. Федору импонировал человек, который пытался спасти ему жизнь и не скрывал то, что операции прошли не совсем удачно. Вот и сейчас хирург открыл дверь и подошел к кровати, сверкая белизной выглаженного халата:

– Добрый день, Федор Григорьевич! Ну, как сегодня у вас дела?

– Здравствуйте, Евгений Петрович! Спасибо, пока живой!

– Ну, почему такой пессимизм? Вечерние анализы у вас хуже не стали. Но и лучше, правда, тоже.

– Доктор, да я все понимаю. Чувствую, что все, отжил свое! Скажите лучше, сколько еще протяну?

– Федор Григорьевич, я перед вами фиглярничать не буду: скажу прямо, что прогноз при такой патологии крайне неблагоприятный.

– Понял я! Сколько примерно проживу?

– Это в кино врачи дают точные прогнозы. Тебе месяц осталось, тебе – два. А я не знаю, откуда они такие данные берут. Медицина не относится к разряду точных наук, и только Господь Бог ведает, кому и сколько определено!

– Ясно, док! Не знаешь, значит!

– Нет! Давайте сегодня УФО крови вам проведем.

– Это еще куда?

– Возьмем у вас с поллитра крови, облучим ее ультрафиолетовыми лучами и вернем обратно, чтобы микробы погибли и иммунитет повышался.

– Да брось ты, Петрович! Мы оба знаем, что все это как мертвому припарки! Мне уже ничто и никто не поможет. Дай лучше солнышком погреюсь и черемуху понюхаю напоследок.

– Федор, не дури, давай УФО попробуем! Я специально аппарат привез из другой больницы!

– Валяй, только пусть на месте сделают, а то солнце на ту сторону скоро уйдет, может, последний раз вижу.

– Федя, прекращай! – Хирург погрозил майору пальцем и собрался уходить.

– Петрович, подойди ко мне! – попросил танкист.

Доктор подошел к больному, тот слабеющей рукой сунул в его карман пачку хрустящих купюр.

– Что это? – вскрикнул Евгений Петрович.

– Петрович, деньги. Тридцать тысяч рублей. Извини, долларов не было!

– Так! – Врач достал из кармана деньги и попытался отдать Федору. – На, забери! Ишь чего удумал! Я тебя не за твои деньги спасаю!

– Петрович, не обижай меня! Это мои честно заработанные! Я их тебе даю от всего сердца! Не возьмешь – откажусь от лечения! Не надо тогда никакого УФО! – Федор повторно сунул деньги в карман лечащего врача.

Доктор, не оборачиваясь, быстрыми шагами вышел из палаты. Чувствовалось, что ему было крайне неприятно брать деньги.

После ухода хирурга в палату вошла санитарка Зоенька. Она поздоровалась с Федором и стала протирать пыль.

– Зоенька, – позвал санитарку Федор, – подойди ко мне!

– Да, Федор Григорьевич, чтото хотите?

Майор и ей сунул в карман деньги. Зоенька оторопела.

– Вы чего? – В ее голосе слышалось легкое волнение. – Не надо!

– Так, Зоя! Прекрати! Как будто я не знаю, сколько ты получаешь, а у тебя двое детей и мужа нет! Бери, говорю!

– Мне неудобно, – зарделась Зоенька.

– Неудобно спать на потолке! А это мои деньги, я их заработал честным трудом! Я скоро помру, не хочу, чтобы в плохие руки попали! Бери!

– Спасибо, Федор Григорьевич! – полушепотом сказала Зоенька и перепрятала деньги из кармана халата в лифчик.

С этого момента в больнице стали происходить настоящие чудеса: всякий, кто в белом халате приходил в палату к Федору Брагину, получал из рук последнего хрустящую купюру. Майор буквально сорил деньгами. Он давал санитарке пятьсот рублей за открытую форточку, медсестре протягивал тысячную купюру за укол и смену наклейки на операционной ране, выдавал пятитысячную дежурному врачу, пришедшему к нему с вечерним обходом. Размеры «гонораров» лечащего врача и завотделения становились до неприличия нескромными.

Поначалу многие отказывались от свалившегося на них денежного потока, но Федор убедил каждого, что по доброй воле и от широты души жертвует средства нищим медикам. Находились и такие из числа хозобслуги, которые, наплевав на свою совесть, надевали белый халат, украдкой проникали в палату фермера и, справившись о его здоровье, получали вожделенное вознаграждение.

Десять дней продолжалась сия вакханалия! Одному Богу и Федору было известно, сколько денег было роздано. Наконец на исходе десятого дня от начала «благотворительной акции» майор пригласил через Зоеньку Евгения Петровича, который в ту ночь дежурил по хирургии.

– Петрович, – начал фермер без предисловий, – похоже, до утра я не дотяну.

– Да брось ты, Григорьич! Что опять на тебя нашло? Анализы после УФО у тебя лучше стали, думаю, еще немного и…

– Это ты брось! – перебил доктора Федор. – Все! Я до утра не дотяну! У меня уже ноги холодные!

– Нет, – возразил хирург, потрогав ноги фермера. – Теплые.

– Может, и теплые, а изнутри холод ощущаю. Я же в Афганистане два года воевал, еще лейтенантом видел, как люди умирают. Ноги сначала начинают холодеть, затем туловище, потом – все!

– Ну, не обязательно! – возразил Евгений Петрович. – У всех поразному! Я, поверь, тоже много смертей наблюдал!

– Ну, может, в больнице и поразному, а у нас, у танкистов, с ног начинается! И не спорь! Я тебя не за этим позвал!

– Ладно! Не спорю! – развел хирург руками. – Слушаю тебя внимательно.

– В общем, так. Как ты заметил, я направоналево тут деньги всем раздавал.

– Да уж! – подтвердил доктор. – Даже с избытком.

– Вот, Петрович! Я их не украл и не в карты выиграл. Я продал свой бизнес одному приятелю, причем за очень хорошие деньги! За очень хорошие! – подчеркнул Федор последнюю фразу. – Понимаешь?

– Ну, пока не очень. Продал и продал.

– Док, все! Ферму, заводы, магазины, коттедж, машины, трактора и остальное! Все, что на меня записано! Все! Причем ни моя жена, ни теща об этом пока не знают.

– Как это? – спросил доктор.

– Петрович, я десять лет занимался этим бизнесом. Начинал с нуля. Влез в страшные долги, не спал, недоедал, много работал, а моя жена Вера не захотела даже со мной ехать в деревню. Жила с мамой в свое удовольствие. Шлялась по мужикам, про меня и не вспоминала. А как только у меня все стало хорошо, вернулась, и мамашу следом притащила! И последние два года на них работал, ни в чем им не отказывал! Шмотки, курорты, пластические операции. Сейчас дочку от мамы не отличить, где кто. Улавливаешь?

– Ну, кажется, начинаю чтото понимать.

– Это хорошо. Так вот, я им обеспечил безбедное существование, они сидели на моей шее и только кровь из меня пили. Я изза них и в больницу попал.

– Изза них пить начал? – спросил Евгений Петрович.

– Да. Неделю пробухал, и организм не выдержал. Ты помнишь, сколько раз они ко мне в больницу приходили?

– Честно говоря, я не помню, чтобы они тебя навещали. Звонили пару раз, в основном работники и дочка приходили.

– Правильно, ни разу! Позвонили, узнали, что я не жилец, и обрадовались, дуры! Думают, что раз скоро помру, им все и достанется. Я даже знаю, что они уже покупателя на мое добро ищут.

– А откуда?

– Они к моему приятелю обратились. Он сказал, что подумает, сам ко мне пришел. Я ему все и продал! Все нотариально заверил! Только с одним условием: пока я жив, чтобы добром моим не распоряжался. Пусть эти стервы думают, что все еще ихнее. А как умру, чтобы поставил их в известность и они бы в 24 часа освободили коттедж и покинули пределы фермы.

– Значит, отомстить им так решил?

– Да, это моя своеобразная месть! Пожили в свое удовольствие – теперь пусть сами дальше на пропитание зарабатывают.

– И что, твой приятель тебе все деньги отдал?

– Ну, не все. Часть дочке завещал, родителито у меня давно умерли, больше других родных нет. Часть велел выдать, тоже после смерти, особо отличившимся работягам. Третья часть у меня в матрасе лежит. – Федор трясущимся пальцем показал под себя. – То, что успел, вам раздал, вы заслужили! Трудитесь тут день и ночь, полностью отдаетесь работе, а зарплата унизительная! Вот я решил хоть както эту несправедливость разрулить!

– Федор! У меня нет слов! – произнес хирург.

– Да не надо слов, док! Я тебя позвал сказать, что меня утром уже не будет, а в матрасе еще пара миллионов осталась, не хочу, чтоб в чужие руки попали. Возьми себе!

– Нет, Федор! Я не могу! – твердо сказал Евгений Петрович. – Не могу!

– Петрович, возьми! Не хочешь сам брать – раздай персоналу! – с этими словами Федор протянул доктору целлофановый мешок, набитый купюрами. – Бери! В матрасе еще осталось чутьчуть на похороны.

– Ну хорошо, – произнес доктор и нетвердой рукой взял мешок. – Я положу пока в сейф, а затем решим, что делать.

– Купи аппарат УФО, чтобы не брать больше в другой больнице. Или еще чего купи. Меня не спасли – может, комуто и сможете помочь! Только не вздумай бабам этим отдать! Обещай!

– Не отдам, обещаю!

– Петрович, и еще: как умру, позвони моему приятелю. – Федор протянул лист бумаги с записанным номером телефона. – Он похороны организует.

– Хорошо, – сказал врач и вышел из палаты.

Федор Брагин умер во сне на следующий день в шесть часов утра. Евгений Петрович, как и обещал, позвонил приятелю фермера, тот организовал похороны на оставшиеся в матрасе деньги и даже добавил свои, чтоб сделать хорошие поминки. Народу на кладбище было много, но ни жены, ни тещи никто не видел. Дочка с мужем пришла. Маргарита плакала, не скрывая слез.

Деньги, полученные от Федора накануне смерти, доктор положил в банк под приличный процент, так как пока не придумал, во что их вложить.

Жену и тещу со страшным скандалом изгнали из поместья. Они никак не могли поверить в то, что Федор их так ловко провел и достал после смерти. Обе дамы наведались в больницу и пытались устроить скандал, брызгая слюнями и размазывая слезы, но были нейтрализованы охраной и выставлены за порог. Дальнейшая их судьба неизвестна.

Ходили слухи, что они собирались подать в суд на приятеля, купившего дело Федора. Но тот оказался тертым калачом и к тому же имел связи в криминальном мире. От его имени Веру и Людмилу Петровну «добрые» люди предупредили, чтоб выкинули эту идею из головы, а не то, неровен час, либо кирпич на голову упадет, либо грибами отравятся. Модный адвокат, муж Маргариты, заявил, что дело бесперспективное, и самоустранился. Больше данный вопрос никто не поднимал.

Вскоре из людской памяти стали стираться события, связанные с местью Федора Брагина. Только в больнице в день зарплаты нетнет да и коекто из медперсонала вспоминал щедрого пациента из отдельной палаты, пытавшегося бороться с несправедливостью.

Глава 15 И снова в бой

Июль запомнился аномальной для этих мест адской жарой. Воздух прогревался до 40 градусов, в отдельные дни термометр поднимался и выше. Плавился асфальт. Едва прикрытые одеждой горожане и гости Северной столицы в считанные минуты сметали с прилавков мороженое и прохладительные напитки. Дети, забыв о приличии, бултыхались прямо в городских фонтанах, пытаясь хоть както охладить раскаленные тела. Верхом блаженства считалось набрать полную ванну холодной воды и погрузить в нее свое липкое от пота тело.

Катаклизмы трепали и наши 3е и 4е хирургические отделения. С первого июля уволились все студенты, подрабатывавшие у нас в качестве медсестер и медбратьев. Каникулы! В отпуск подоброму их не пустили, они и прибегли к испытанному приему – увольнение! Отдохнув, с первого сентября напишут заявления о приеме на работу и снова займут свои должности. Тут так принято. Желающих за время их отсутствия занять свободные места нет. И так каждый год!

В этой связи закрыли по одному посту на обеих хирургиях. Поставили дополнительные койки в оставшиеся палаты и коридор. Довели таким способом количество коек на каждом отделении до 45. Сокращение среднего и полное отсутствие младшего медперсонала никаким образом не должно было влиять на оказание полноценной хирургической помощи. Поток пациентов оставался прежним. Единственно, что мы уменьшили количество плановых операций. Вопервых, жара. Вовторых, мало желающих после операции лежать в коридоре.

В довершение ко всему, интерны и ординаторы также покинули нас. Одни, завершив обучение, отбыли к новому месту работы. Другие, которым еще оставался год учебы, разъехались на каникулы до сентября. Работать остались кадровые врачи, горстка медицинских сестер и главный врач, допускающий такой беспредел. Но у него в отличие от нас голова не болит, куда приткнуть поступающих пациентов – на кардиологию или пульмонологию. И бегать их наблюдать тоже приходится нам.

– Дмитрий Андреевич, вы почему не выделили нейрохирургу на ассистенцию человека? – грозно вопрошает по телефону главный хирург.

– Игнатий Фомич, а почему я должен это делать?

– Потому что вы ответственный хирург по больнице и организуете оказание ХИРУРГИЧЕСКОЙ помощи. А нейрохирург до 17–00 один, и ординаторов у него нет.

– Игнатий Фомич, я когда в районе работал, то трепанацию выполнял вдвоем с операционной сестрой. И получалось гораздо лучше, чем они втроем оперируют.

– Вы меня слышите? – на том конце провода прозвучали угрожающие нотки. – Надо помочь коллегам.

– Игнатий Фомич, у меня нет лишних людей. Ординаторов нет! Мы с Павлом до 17–00 вдвоем. Он в приемнике сидит, там просто столпотворение, я на шок иду. Больше никого нет. Кого я дам? Если Паша уйдет, прием оголится. Если я – шоком некому заниматься!

– Тяжело, но надо чтото придумать! – дает ЦУ трубка и отключается.

Я иду в шоковую операционную. Нейрохирург, матерясь, один сверлит череп! Июль!

Жара держится вторую неделю. На небе ни облачка! Сегодня дежурю по приемнику. Настежь распахнуты все окна и двери, но это не особенно помогает. Раскаленный воздух, словно липкий туман, витает на всем пространстве. Больных пока не очень много, человек десять. Но еще не вечер.

– Доктор, можно вас на секунду? – просит меня молодая красивая женщина со странным акцентом в голосе.

– Слушаю вас, – отвлекаюсь от писанины.

– Доктор, вы бы не могли сходить со мной, чтобы посмотреть мою сестру?

– Домой, что ли?

– Да!

– Мы не ходим! Либо к участковому врачу обращайтесь в поликлинику, либо «Скорую» вызывайте!

– Доктор, мы недавно из Молдовы приехали, у нас еще нет полиса. Мы через дорогу живем, в том доме квартиру снимаем, – указала она изящной рукой на ближайшую серую «хрущевку», что стояла рядом с больницей. Ее прекрасные глаза наполнились прозрачной влагой. – Здесь двести метров идти! Я вас отблагодарю! Ну, доктор!

– Что с сестрой?

– Не знаю. Сегодня утром вырвало, потом живот стал болеть. Посмотрите одним глазком.

– Дмитрий Андреевич, в самом деле, сходите, гляньте! – подошел сегодняшний ответственный хирург Геннадий Викторович Борода.

– Так, а как же прием?

– Я подстрахую! Идите, если нашего ничего нет, вызовите «Скорую».

– А если есть?

– Тоже вызовите «Скорую».

– Зачем тогда идти? Не проще сразу «Скорую» вызвать?

– Голубчик, вы сходите и на месте разберитесь, может, и не надо никого вызывать.

– Да, посмотрите, пожалуйста! Скажите свое мнение, – затараторила красивая девушка, оказавшаяся Софией.

– Хорошо, раз старший хирург настаивает – схожу. Только сумку соберу.

Идти и на самом деле оказалось недалеко. Из окна их двушки отлично просматривался приемный покой больницы. Больная под стать сестре – красавица писаная. Но и на красавиц, оказывается, нападает дизентерия. Болезнь грязных рук не щадит никого.

– Похоже на дизентерию. Надо ее в Боткинскую больницу переправлять, – сделал я окончательный вывод после осмотра больной девушки.

– И что нам теперь делать? – испуганно спросила София.

– Вызову «Скорую», и ее отвезут в инфекционную больницу.

– А у нас полиса нет! Как быть?

– Первые три дня должны лечить бесплатно, потом или платите за пребывание, или делаете временный полис. Вам все объяснят. – Я набрал «03».

– Спасибо вам, доктор, – вышла провожать в прихожую София.

– Не за что! – отмахнулся я, надевая туфли. – Вот, сумку забыл в комнате. – Выпрямился и посмотрел на девушку.

– Доктор, это… – замялась она и покраснела.

– Что? – посмотрел ей прямо в глаза. Я терпеливо ждал, пока она подаст мне сумку.

– У меня денег нет, чтоб вам заплатить! Возьмите натурой! – София потупила голову и стала расстегивать блузку, демонстрируя полное отсутствие нижнего белья.

– Ты что, дура?

– Не бойтесь, я не заразная! – еще больше вспыхнула девушка.

– Сумку подай! – не выдержал я. – У меня, между прочим, жена имеется!

– Ой, извините! – обрадовалась София, застегнув блузку и отдавая мне сумку. – А я думала, что раз не уходит, значит, хочет, чтоб рассчиталась. Извините меня! И спасибо за помощь!

– Дура! – бросил я и пошел на выход.

– Ну, что там? – поинтересовался Борода.

– Дизентерия. Ела немытые персики.

– Не подвело чутье старого хирурга! Если бы к нам приперли ее, пришлось в Боткинскую переправлять. Сам знаешь, как это сложно сделать. Кал на дизгруппу. Извещения. Тосё! Молодец, избавил нас от геморроя.

– Но, Геннадий Викторович, не дело на дом ходить.

– Да брось ты, Дима! Не надо из мухи слона делать. Что, переломился?

– Нет, но это не наша обязанность. Есть на такой случай поликлиника, участковый врач, в конце концов.

– Да, поликлиника! Половина пациентов к нам обращается изза того, что в поликлинику не могут выстоять очередь. А участковые терапевты до того загружены вызовами, что неделя пройдет, пока они до тебя доберутся! По себе знаю. Проходили уже, и не раз! Ты же врач, Дима! Ни в коей мере нельзя отказывать в помощи. Особенно если тебя просят!

– Я с вами согласен. Но, однако, мы врачи стационара. Да и полномочий у нас таких нет!

– Заладил: врачи стационара, полномочия, нам не положено! Да был бы помоложе, сам бы сходил. Ничего зазорного в этом не вижу. Я по молодости на Алтае в ЦРБ работал, знаешь, по сколько километров наматывал, чтоб больных осмотреть? И все пешком! Вам, молодым, не понять!

– Я тоже 10 лет в ЦРБ отпахал на Дальнем Востоке и в помощи не отказывал! Никому.

– Ну, тогда дважды молодец!

В связи с жарой численность пациентов несколько снизилась, зато скакнула смертность. Духота переносится хуже, чем стужа, особенно пожилыми людьми. Несколько человек скончались в приемном покое. Доставляли их, правда, не к хирургам, а к терапевтам. Плохо с сердцем.

Даже при самом быстром подходе к делу (снятие ЭКГ, забор анализов) спасти человека можно не всегда по одной простой причине: в приемном покое, кроме анальгина и папаверина, лекарств никаких НЕТ. Чем помочь? Диагноз установили – и в реанимацию, если успеют довезти.

Смертность в 1000коечной больнице в густонаселенном мегаполисе поистине высокая. Каждый день умирает не менее пяти пациентов. В праздники и в жару эти цифры увеличиваются. Количество скончавшихся людей в нашей больнице гораздо больше, чем составляли потери Советской Армии в Афганской войне за такой же период времени. По крайней мере, по официальным данным.

Умерла пожилая пациентка, которую я оперировал. Бабушке 85 лет, запушенный рак толстой кишки. Смерть ожидаемая. Иду на вскрытие в морг. Так положено. Либо тот, кто оперировал, либо тот, кто после лечил. Врач от отделения, где умерла больная, должен обязательно присутствовать на вскрытии.

Морг переполнен. Помимо умерших в больнице вскрывают и тех, кто скончался по участку. Такого ужаса мне пока не приходилось встречать. В нескольких секционных залах я насчитал порядка 40 трупов. Всем места не хватает. Лежат поперек столов по троечетверо. Зияют пустыми животами и грудными клетками, а рядом сложены извлеченные внутренние органы.

Кругом вонь, духота, мухи! Чтоб не стошнило, надеваю маску. Помогает мало, но хоть чтото. Те, кому не хватило столов, лежат валетом на каталках. Причем при жизни они вряд ли такое себе бы позволили. Мужчины лежат в обнимку с женщинами, старухи – с молодыми парнями. Брррр!

Санитаров не хватает. Врачи вскрытия не производят. Они только осматривают внутренности, отрезают маленькие кусочки от органов и направляют их на исследования. Разрез и зашивание – прерогатива санитаров. За отельную плату они же через крупные сосуды отмывают кровеносную систему от крови и заполняют раствором формалина. После этого труп некоторое время не гниет, что особенно актуально в такую жару.

Санитары морга – особая каста. Мне кажется, ими не становятся, а уже рождаются. Как еще можно назвать тех, кому нравится вкалывать в морге? Молодые парни, им еще нет и 30, посвящают свою жизнь служению мертвым. Я вижу, с какой любовью точит нож 25летний атлетически сложенный юноша; как он, высунув язык, точным, выверенным движением старательно рассекает человеческую плоть острой каленой сталью; как ловко, одним рывком, достает органы и заботливо раскладывает их на секционном столе. Знает ли его девушка, чем он занимается?

Я, врачхирург, видел в своей жизни достаточно смертей, но привыкнуть к ним не смог. В институте нас учили анатомии и операциям на трупах. Мне это претило. Никогда не находил удовольствия в препарировании мертвых тел. Вспоминаю, как на одном из занятий по судебной медицине, где нас учили правильно вскрывать тела умерших людей, я случайно проткнул секционным ножом желудок. Какое неподдельное горе отразилось на лице санитара. Какая гамма чувств отобразила его мимическая мускулатура! Как он нежно погладил разрез на органе и чуть не прослезился. Оказалось, он заготавливал для когото из преподавателей трупные желудки. Тот писал диссертацию, для которой были необходимы целые органы. Очень сильно расстроился парень.

– Как же вы так неаккуратно поступили? Что я теперь скажу Виктору Михайловичу? – с неприкрытой тоской в голосе обратился ко мне санитар. – Он мне доверил ответственное задание, а изза вас я его не выполню.

– Какая досада! – ответил я помощнику преподавателя. И из чистого озорства, уже нарочно, проделал в поврежденном желудке еще пару дырок. – Теперь можешь ничего не говорить!

Реакция последовала ошеломляющая! Парень разревелся, как красная девица, и выбежал вон из зала, размазывая по лицу градом катившиеся слезы. Такой вот попался ответственный, ценящий свою работу человек.

Посмотрел, как вскрывают нужную бабушку. Ничего криминального не обнаружил. Полное совпадение диагнозов. За патологоанатомом, перемещая специальную железную подставку, брела старушка в белом халате. Она записывает слова доктора. При таком потоке тел немудрено чтото перепутать.

– Эй, ты чего творишь?! – кричу санитару, укладывающему в живот уже осмотренного трупа чужие кишки и мозги.

– А в чем дело? – поднимает на меня глаза санитар, закончив запихивать внутренности, готовясь зашить разрез.

– Ты же чужие органы в покойника вложил! Смотри внимательно!

– Слушай, иди, куда шел! Покойнику не все ли равно, с чьими его кишками захоронят?!

Так и зашил!

Слегка покачиваясь от изведанного, вышел на улицу. Хоть там и стоит обжигающее пекло, но я себя почувствовал значительно лучше. Снял маску и вздохнул полной грудью. Маску без сожаления выбросил в урну.

Только в августе жара спала и на смену ей пришли затяжные дожди. На отделении тоже появились перемены. Начали возвращаться из отпусков студенты, и вновь открыли вторую половину отделения. Теперь не надо носиться по этажам и выискивать своих больных, госпитализированных на другие отделения, чтобы обозреть их и произвести надлежащую запись в истории болезни.

К счастью, пациенты за все это время встречались понятливые. Истерик по поводу того, что их определили на другие отделения, не устраивали. Попадались и с довольно недурственным чувством юмора.

– Где у вас больная Бочарова? – спрашиваю у медсестры кардиологического отделения, куда эту самую больную определили с подозрением на острый аппендицит.

– Вот там, в пятой палате! – подсказывает медсестра.

– Так, кто у нас тут свеженький? – задаю вопрос, войдя в пятую палату.

– А мы протухшие, что ли? – несется с дальней кровати.

– Доктор, мы не протухшие! Мы тут все свеженькие, хоть нам всем за 70! – хохочет Бочарова, с ней и вся палата. Действительно, развеселые бабульки попались.

Замечательно, когда у пациентов есть чувство юмора. Хуже, когда его нет. И вовсе труба, если напрочь отсутствует.

– Дмитрий Андреевич, вас травматологи желают у себя в смотровой видеть, – заглядывает в ординаторскую медсестра из приемника.

– Чем помочь? – спускаюсь в травмокабинет.

– Непонятный пациент. Упал с лестницы. Ударился головой и плечом, похоже, ключицу сломал. Но нам бы живот исключить!

– Большая была высота? – справляюсь у расположившегося на кушетке пострадавшего, флегматичного мужичка лет 35 с незапоминающейся внешностью по имени Юра.

– Так, со стремянки упал.

– Метра два будет, – подсказывает травматолог.

– Не, больше! – растолковывает мужичок.

– Три?

– Нет, больше!

– Четыре?

– Да больше!

– Что ж у тебя за стремянка такая? Может, с выдвижной пожарной лестницы свалился? – уточняет травматолог.

– Нет, со стремянки! Специальная такая, огромная, ее вдвоем, а то и вчетвером приходится таскать.

– Это где ж такие стремянки?

– Как где? В театре! Я – электрик, лампочки на люстрах меняю!

– И ты с самого верха упал?

– Ну, почти! Голова закружилась, и я вниз скатился. Точно не помню, но, кажись, рукой по дороге цеплялся.

– Покажи живот. Рубашку расстегни! Что за рубец? Не помнишь? Ну что ж! – говорю. – Живот вроде мягкий, но надо ему еще и УЗИ брюшной полости заодно сделать.

– А что такое УЗИ? – интересуется электрик, заправляя рубаху.

– Ультразвуковое исследование живота.

– Так, а что вы у меня в животе смотреть собираетесь? У меня живот не болит. У меня голова болит и правое плечо. Поднять руку не могу.

– Положено так! Вдруг внутренние органы повреждены?

– Доктор, так у меня и органов в животе почти нет, все повырезали.

– Как? Ты утверждал, что забыл, с чем оперировали.

– Ну, не хотел говорить, – замялся Юра.

– Не стесняйся, тут все врачи! – подбодрил его травматолог.

– У меня селезенку убрали, одну почку, метр кишечника тонкого, немного толстого, – начал перечислять электрик. – И еще печень зашивали два или три раза, не помню! Всего семь операций на животе было!

– Это что ж такое с тобой происходило? – присвистнул я. – Все сразу оперировали? Или постепенно?

– Постепенно! Это у меня профессиональное. Сегодня я восьмой раз со стремянки упал.

– Ты хочешь сказать, что каждый раз, когда падал, чтото повреждал? – догадался я.

– Да! Правильно! Когда первый раз я упал, мне селезенку убрали. Второй раз – почку. Потом кишку. Дальше уж и не помню. Каждый раз чтото убирали.

– Еще находили что убирать! – подмигнул мне травматолог.

– Да, – вздохнул электрик Юра. – Последний раз меня в Мариинской больнице оперировали. Хирург, который операцию делал, сказал, что больше уже оперировать нечего: все, что можно было, уже удалено.

– Юра, ты профессию сменить не пробовал? – поинтересовался я у простофили.

– Да, я подумывал уже над этим. Размышляю пока.

– Сколько тебе еще раз надо свалиться с твоей стремянки, что б ты ушел с этой работы?

– Наверное, уже достаточно. Но я подумаю.

В этот раз Юре повезло. Отделался только переломом ключицы. Загипсовали и отпустили домой. Интересно, еще раз полезет на стремянку?

Но такие трагикомедии встречаются не только по вине пациента, иногда и изза врачей. В конце августа привезли серьезного такого дядьку лет под 50 с ущемленной грыжей. Холеные бакенбарды, гладко выбрит, в мягкой домашней пижаме в полосочку.

– А вы зачем в пижаме приехали? – интересуюсь.

– Так меня оперировать будете! Что ж я, повашему, после операции в костюме выходном по отделению стану разгуливать?

– То есть вы уже готовы к операции?

– Естественно! Я 10 лет паховой грыжей страдаю. Но она сильно не беспокоила, а тут месяца два назад болеть стала. К нашему хирургу в поликлинику обратился, он и сказал, что срочно надо оперировать. Я готовился, а тут сегодня видишь как прихватило! Вылезла, проклятая, и не вправляется.

– А раньше вправлялась?

– Да! А сейчас болит! Это я жене решил помочь, на даче ведро воды поднял. Ох!

– Не переживайте! Семен Иванович? – прочитал я на истории болезни имя пациента. – Поможем вашему горю!

– Спасибо, доктор! Вы меня сегодня оперировать станете?

– Да, прямо сейчас! Возьмем анализы, снимем ЭКГ, терапевт и анестезиолог вас посмотрят, и в путь!

– Отлично! Доктор, вы мне сетку только не забудьте вшить.

– Какую? Может, она вам и не понадобится! Это во время операции решим!

– Э, нет! Дорогой доктор, так не пойдет! – погрозил ухоженным пальцем Семен Иванович. – Мне надо обязательно сетку вшить. Я предполагал, что могут возникнуть сложности, и купил свою. Вот! Около 800 евро стоит! – гордо сообщил грыженоситель.

– Вы заранее ее купили?

– Да! Я же готовился на плановую операцию. А тут прихватило! Что ж, вшейте ее сейчас.

– Ладно! – пообещал я человеку в пижаме и взял из его рук дорогущий имплантат.

Чуть погодя меня отвлекли. В тот день я был ответственным хирургом. Внезапно возникла ситуация, что надо срочно было идти и когото смотреть. Я передал сетку через медсестру в операционную. Сам я закрутился и совершенно забыл про нее.

Через час пригласили мыться. Оперировали Семена Ивановича под спинальной анестезией. Он все слушал и говорил, но ниже пупка был надежно «отключен». С шутками и прибаутками убрали грыжу. На соседнем столе коллеги с 3й хирургии спасали какогото бомжа.

Надо ж такому случиться, что у бомжа, находившегося на отделении с алкогольным панкреатитом, ущемилась паховая грыжа. Так совпало, что оперировали одномоментно двух пациентов с паховыми грыжами.

– О, какая интересная сетка? – донесся до меня голос Петровича, хирурга из 3й хирургии, спасавшего в этот момент бомжа. – Первый раз такую вижу вживую! Нина Павловна, это нам выдали?

– Не знаю, ктото принес! – ответила Нина Павловна, операционная медсестра.

Смутное подозрение закралось в меня. Я повернулся и посмотрел на соседний стол. Так и есть! Петрович вшивает в организм бомжа 800евровую именную сетку Семена Ивановича.

– Дмитрий Андреевич, чтото не так? – заволновался настоящий хозяин сетки.

– Почему вы так решили? – наклонился я над ним.

– Ну, чтото заволновались! Скажите честно, там ничего лишнего не отрезали?

– Бросьте! Ничего! Все идет просто замечательно!

– Вы мне сеткуто не забудьте вшить! Кстати, покажите, где она?

В воздухе повисла гнетущая пауза. Я судорожно соображал, как выйти из этой ситуации. За соседним столом старались не смотреть в нашу сторону. Петрович сообразил, что за сетку он в данный момент вшивал и откуда она взялась в операционной.

– Доктор, покажите мне сетку! – более требовательно продублировал Семен Иванович.

– Вот упаковка от вашей сетки! – спасла положение сестраанестезист. Она достала из тазика с мусором импортную упаковку изпод дорогой сетки, брошенную туда рукой Петровича, и показала клиенту.

– А где она сама?

– Так Дмитрий Андреевич ее уже вам вшивает, – ответила она за меня.

– Что, Семен Иванович, отрезать и вам показать? Так не верите? – склонился я над больным.

– Почему? Верю! Не надо показывать! Вшивайте!

Я вшил отечественную сетку, закупленную больницей за копейки. Петрович долго оправдывался и валил все на операционников. Те обвиняли медсестру из приемного покоя. Дальше я концы искать не стал. Зачем? Бомж и Семен Иванович исцелились от грыж. Послеоперационный период у обоих протекал гладко.

Семен Иванович долго благодарил, когда выписывался. Мне было перед ним неудобно. Он принял мое состояние за излишнюю скромность.

– Дмитрий Андреевич, вы меня с того света вытащили!

– Вы меня перехваливаете.

– А как вы сетку вшили! Это чудо! Я ее даже не чувствую! Вот что значит Европа! Наша давно бы воспалилась или болела!

– А вы откуда знаете, как наши сетки себя проявляют?

– Так знакомые рассказывают! Экономят все! Правильно говорят, что не надо на своем здоровье экономить! Для меня эти 800 евро что? Тьфу! И для других моих знакомых – не деньги! Мой круг – люди состоятельные, у меня сеть магазинов по продаже сантехники. Вам, кстати, новый финский унитаз не нужен?

– Нет, меня и отечественный устраивает! Что вы про экономных знакомых рассказывали?

– Да что: деньги приличные зарабатывают, а на здоровье экономят. Купили обычную сетку, за копейки, нашу. Думают, мы сетки научились делать. Дудки! Технологии все совдеповсвкие. Снова грыжа у одного вылезла. А у второго и сама сетка выскочила. Не прижилась!

– Не повезло! – печально заметил я.

– Экономить не надо! Вот! – похлопал Семен Иванович себя по паховой области, где находился послеоперационный рубец.

А бомж из больницы сбежал и спасибо никому не сказал.

Тот август оказался урожайным на запоминающиеся события. И все больше трагикомичные. Доставили 75летнюю старушку с тромбированным геморроем. Страдает своей болезнью давно. Не лечилась толком. Стеснялась. Пациентку зовут Изольда Эдуардовна.

– Что ж вы так себя запустили? – задаю вопрос бабушке.

– Да болезнь нехорошая, – отвечает. – Ни самой посмотреть, ни людям показать!

– Людям не надо! А врачу давно надо было показать. Полечим. Посмотрим. Оперироваться будете?

– Нет, боже упаси! Лечите консервативно!

Поступила Изольда Эдуардовна вечером. Расписал лечение: уколы, капельницы, мази. Под утро, стоня и плача, старушка приползла в дежурку:

– Дмитрий Андреевич, милый! Оперируйте! Нет сил больше терпеть!

– Изольда Эдуардовна, успокойтесь! Сейчас сделают укольчик. Потерпите!

– Не могу! Не помогают они! Оперируйте! Я на все согласна!

Операционники, ясно дело, стали возмущаться. Виданное ли дело: в пять утра геморрой оперировать по экстренным показаниям! Преодолев разумное сопротивление медперсонала, подал старушку на операционный стол.

Несмотря на злые языки, операция прошла быстро. Изольда Эдуардовна осталась весьма довольна.

– Дмитрий Андреевич, что за необходимость такая геморрой по ночам оперировать? – начал утром укорять меня Трехлеб. – Что, для этого дня нет?

– Павел Яковлевич, жалко старушку стало! Там такой махровый геморрой у нее! Жуть! – как мог оправдывался я.

– Махровый геморрой! – недовольно бухтел заведующий. – Я бы понял, если кровотечение геморроидальное сильное возникло бы. А так? Неясно!

– Болело у нее сильно!

– Да, а сейчас, когда задницу разрезали, меньше болеть стало?

– Ну, думаю, не так!

– Ладно, что уж теперь ругаться. Прооперировали и прооперировали. Только на будущее запомните: все острые геморрои оперировать днем! Это мой приказ!

Прошла неделя. Я уж и забыл про тот случай. Приближался сентябрь, вместе с ним и долгожданная учеба. Собирал документы, готовился на месяц покинуть больницу. Как вдруг…

– Дмитрий Андреевич, вы что там с бабушкой сотворили? – задержал меня после утренней конференции Трехлеб.

– С какой? – искренне удивился я.

– Которой ночью геморрой оперировали.

– Не ночью, а утром! – поправил я заведующего. – А что с ней? Опять пришла?

– А она никуда и не уходила.

– Как? Вы ее до сих пор держите на отделении? Я же ей швы из рассасывающегося материала наложил. Они сами отвалятся, дома. Чтото не так?

– Вы там у себя, на Дальнем Востоке, на какие сутки таких пациентов выписывали?

– Как положено. По общепринятым стандартам: после первого самостоятельного стула пациента. У вас подругому?

– А у бабушки уже неделю после вашей операции стула не было! – констатировал Трехлеб, не удосуживая меня ответом.

– Как? Может, она ничего не ела все это время?

– Да нет! Аппетита у бабки на троих хватит! Но стула не было! Вы ей там ничего не прошили, часом? Ранее утро! Спать хочется! Может, заднюю стенку кишки зацепили в шов. А?

– Не должен вроде! – ответил я, ощущая, как между лопаток тонкой струйкой побежал липкий пот.

– Вроде или все же зацепили?

– Не должен!

– То есть полной уверенности в том, что не прошили заднюю стенку прямой кишки, у вас нет? Я читал протокол операции. Вы оперировали 15 минут. Куда вы торопились? Вас ктото гнал?

– Я всегда так!

– Не надо! Скорость нужна в другом месте! А здесь важно качество!

– Так качественно все было сделано!

– Качественно? – повысил голос Трехлеб. – А где стул? Идите и разбирайтесь! Вот будет номер, если вы кишку зашили! Позорище!

В расстроенных чувствах отправился на поиски Изольды Эдуардовны. Старушку разыскал в палате. Она сидела на кровати и за обе щеки уплетала пирожки с капустой, купленные в буфете. Поздоровавшись, справился у нее:

– Как у вас дела? Что беспокоит?

– Все неплохо, но не могу целую неделю побольшому ходить. Аппетит прекрасный, болей нет.

Я осмотрел ее на кровати. Худенькая старушка, невысокого роста, но отчего так выпирает живот, как у беременной? А неделю назад выглядела стройной, как кипарис.

– Изольда Эдуардовна, вы тампон вынимали из операционной раны?

– Какой тампон? Не видела я ничего.

– Пойдемте со мной в клизменную комнату. Похоже, тампон провалился вовнутрь. Мигрировал выше.

Как только я извлек из бабушки злополучный тампон, как с шумом и свистом наружу устремился бурный поток газов и отходов ее жизнедеятельности. Еле успел увернуться, а то бы снесло.

Когда все закончилось, я очень удивился, сколько вместилось в такую маленькую старушку. Такого количества г…. не видел ни до, ни после этого случая.

Изольду Эдуардовну в тот же день благополучно выписали домой. Я убыл на учебу. А в мой адрес еще долго нелестно отзывалась сестрахозяйка, которой пришлось затем, надев респиратор, полдня отмывать комнату для постановки клизм. А всему виной – маленький марлевый тампон в организме пациентки.

Через год история эта почти забылась, а если кто и припоминал ее, то только для смеха.

Глава 16 Учеба. Лирическое отступление

Лето пронеслось так стремительно, что хочется взять и крикнуть: «Остановись, мгновенье!» Но дни неумолимо бегут вперед, и остановки не предусмотрены. Наступил сентябрь. Особых перемен, кроме смены дат, не наблюдалось. Все так же моросил мелкий дождь, а вечные лужи не успевали высыхать. На улице по утрам прибавилось пешеходов. Студенты и школьники приступили к занятиям. Наступил и мой черед пополнять багаж знаний.

Тех сведений, что врач получает в институте, явно недостаточно для должного владения специальностью. После окончания ВУЗа молодой специалист обучается в годичной интернатуре или двухгодичной ординатуре. Если повезет, то и в интернатуре и в ординатуре последовательно. В исключительных случаях врачу удается попасть в трехгодичную аспирантуру, венцом которой является, как правило, защита кандидатской диссертации и в дальнейшем присвоение степени ученой степени кандидата медицинских наук.

Интернатура обязательна. Без нее нельзя получить сертификат специалиста, без которого врач не имеет юридического право оказывать врачебную помощь.

Каждые пять лет врачи проходят специальную учебу – специализацию. Узнают в общих чертах, что нового появилось по их специальности за последнюю пятилетку. В конце занятий сдают экзамен. После успешного завершения процесса им продляют сертификат на последующие пять лет. Это – обязаловка.

Ординатура и аспирантура – дело сугубо добровольное. Официально считается, что врач, окончивший ординатуру, имеет право претендовать на должность заведующего отделением. А врач, проучившийся в аспирантуре, становится кандидатом медицинских наук. Это – деюре.

Дефакто есть множество примеров, когда заведующий отделением, имея за спиной лишь интернатуру, успешно руководит теми, кто закончил ординатуру, а также кандидатами и иногда докторами наук.

Большой практический опыт нельзя ни в коей мере сравнивать с различными степенями и званиями. Автору этих строк доводилось присутствовать на защите кандидатской диссертации, где вступление звучало примерно так:

– Уважаемые коллеги, в настоящее время в хирургии желудочнокишечного тракта известно порядка 400 видов швов. Но как показывает практика, ни один из них не является оптимальным. Поэтому мы предлагаем свой шов, который на наш взгляд, имеет значительное преимущество перед остальными.

Дальше оратор на протяжении двух часов доказывает, подводя научную базу, перемежая свой доклад данными клинических и лабораторных испытаний, чередующихся фотографиями, таблицами и диаграммами, почему они считают свой шов лучше остальных, многие из которых известны в практической хирургии более 100 лет.

После непродолжительных дебатов идет голосование членов аттестационной комиссии. Большинством голосов диссертанта утверждают. Остается чистая формальность: отправить документы и стенограмму защиты в ВАК, и через полгода, получив соответствующий диплом, новый кандидат медицинских наук будет козырять своей ученой степенью.

И что? Все тут же кинутся применять новый шов? Возьмут на вооружение 401й способ сшивания кишок? Да бросьте! Еще не известно, станет ли сам автор ноухау применять на практике свои достижения.

Спросите любого практического хирурга: сколько видов швов полых органов он знает? Я вам скажу: 10, от силы 20. А зачем нам больше? Я, пока на той защите не побывал, даже и не догадывался, что существует столько швов. Само собой разумеется, что человек искал в литературных источниках все, что на сегодняшний день известно по его теме. Но не более того. В практической же работе врачами не применятся и десятка швов. Этого вполне достаточно.

В ходе становления хирургии произошел естественный отбор, поэтому прижились только те швы, которые наиболее надежно себя зарекомендовали. В медицине нет надлежащего совершенства, как полагают некоторые обыватели, насмотревшись научнопопулярных фильмов и сомнительного рода псевдонаучных передач.

Медицина не относится к разряду точных наук, поэтому ее невозможно поставить в один ряд с математикой, физикой или химией. Это глубокое заблуждение, что врачи могут предвидеть исход заболевания. Врачи осуществляют те принципы и каноны, что выработались с годами практического наблюдения. При любой, даже идеальной в техническом плане, операции существует вероятность развития осложнений. Таких случаев сколько угодно, когда человек умирал накануне или прямо в день выписки. Человеческий организм весьма капризен и тонок.

Огромное количество кандидатских и докторских диссертаций так никогда и не найдет клинического применения, а будет пылиться на полках. Ученая степень кандидата и доктора наук говорит лишь о том, что человек занимался наукой, усидчив и в меру трудолюбив, сумел правильно оформить и защитить написанное. Львиная доля этих трудов – ссылки на предыдущих авторов и литературные источники.

Разумеется, те врачи, облаченные научной степенью, которые сочетают практическую работу с наукой, обладают широким диапазоном знаний. Но таких людей в последнее время становится все меньше.

Куда ни глянь, везде одни кандидаты и доктора наук. Он скальпель толком держать не умеет, но уже кандидат. Кто захочет к такому хирургу на стол попасть?

Обыватель видит, что на кабинете врача написано «кандидат (доктор) медицинских наук такойто», и думает: к светилу попал! Все знает! А за спиной вся стена завешана разными дипломами об окончании заграничных стажировок и посещений мастерклассов. Одного не поймет посетитель, что наличие цветных бумажек мастерства не прибавит.

Хирургия в первую очередь – мастерство. Хирург должен оперировать каждый божий день. Его рабочее место в операционной! Только развивая мануальную технику, можно стать высококлассным специалистом. Если летчик не летает, он уже не пилот. Если хирург забросил скальпель, он уже не мастер.

На Дальнем Востоке мне приходилось выполнять по 350–400 операций в год. В Питере эта цифра едва дотягивает до сотни. В среднем одна операция в четыре дня. Хорошо это или плохо? Для мегаполиса – просто отличный показатель. Здесь единицы хирургов выполняют 100 операций в год. Обычно 50, иногда меньше!

Оперируют всего несколько человек. Это, как правило, заведующий хирургической кафедры, базирующийся на отделении, доцент и заведующий отделением. Все! Остальные доктора только лечат! Пишут истории болезни, осуществляют перевязки, строчат выписки. Да, забыл отметить! Еще они помогают на операциях в качестве первого или второго ассистента. О каком развитии мастерства может идти речь?

Был такой в Питере известный хирург Горбашко! Его имя до сих пор гремит в наших кругах. Виртуозный оператор! Разработал много новых приемов и операций! Написал по желудочной хирургии пособия, которые являются настольными книгами для каждого хирурга. Но оперировал все сам! Никому не давал в руки скальпель! Самое большее, что разрешал, – ассистировать!

Многие скажут: молодец, правильно делал, что сам всех оперировал! А я возражу. Да, у него получались великолепные результаты. Но, к сожалению, человек не может жить вечно. К большому несчастью, доктора Горбашко уже с нами нет. Остались его ученики, книги, благодарные больные, но руками так никто не работает. Не научил никого оперировать, так как только он сам владел мануальной техникой. Все сам!

Одно дело стоять и смотреть, как ктото оперирует. Другое – когда ты сам все делаешь, тебе показывают, как ПРАВИЛЬНО надо работать. Это две разные вещи. К сожалению, в большинстве клиник такая система сохраняется и сейчас. Главное – конечный результат. Но вечный ассистент никогда не станет хорошим хирургом, если его не обучать. А для этого ему нужно САМОМУ давать оперировать.

Поэтому у кафедральных работников, даже имеющих степени, шансов научиться оперировать еще меньше, чем у практических врачей. В лучшем случае десяток не самых сложных операций в год – удел ассистента кафедры хирургии. Оговорюсь, не всегда. Но там, где есть маститые хирурги, роль первой скрипки принадлежит исключительно им.

Все многочисленные дипломы в рамочках на стене – лишь немое свидетельство того, что их обладатель ездил (летал) на эти курсы. Тамто 200 % гарантии, что им никто не даст ничего оперировать. Начать с того, что они юридически не имеют права с нашим дипломом выполнять операции за рубежом.

Читаешь послужной список такого доктора: он в год раз по пять на разного рода семинары и курсы выезжает, но руками там не работает. Стоит (сидит) и смотрит, как ктото чтото делает. В лучшем случае заведут в операционную, дадут в рану глянуть. В худшем – покажут фильм.

Теоретически, может, и получает знания, но в хирургии теория без практики – ноль без палочки. КПД весьма низкий. Есть клиники, которые приглашают иностранных специалистов к себе. Они показывают, как надо оперировать те или иные сложные вещи. Но кто им ассистирует? Корифеи и заведующие. К столу операционному не подступиться, так желающие его облепят, что не продохнуть! Где уж тут суть уловить!

За рубежом принято, чтобы молодые хирурги учились у опытных врачей. К одному приставят двоихтроих, и он их годами (!) натаскивает. Показывает все нюансы, объясняет тонкости своего мастерства. Из них вырастают прекрасные специалисты, которые затем в свою очередь будут учить следующих.

А как обстоит дела у нас? А никак! Если кандидаты наук «висят» третьими ассистентами, то чему может научиться интерн или ординатор?

Вспоминаю, как присутствовал однажды на утверждении кандидатской темы одного молодого детского хирурга. Ему на кафедре, где он работал ассистентом, предложили провести сравнительный анализ традиционной и лапароскопической аппендектомии у детей до семи лет. Иными словами, определить, как лучше оперировать детей до семи лет с острым аппендицитом: традиционным доступом, через разрез, или посовременному – через проколы, глядя в телевизор.

Он стоит, распинается, чем эта тема привлекла его. Спора нет: тема актуальная, тем более, что в Питере практически всех детей и взрослых стараются так и оперировать – лапароскопически. Но одна маленькая ложка дегтя в бочку с медом все же угодила.

– Скажите, коллега, – задает вопрос председатель ученого совета будущему кандидату медицинских наук, – сколько вы лично выполнили операций по удалению червеобразного отростка у детей до семи лет традиционным лапароскопическим доступом?

– Я? – замялся претендент на ученую степень. – Ни одной еще.

– А как же вы собираетесь сравнивать? Где наберете клинический материал?

– По материалам других хирургов. Старшие товарищи оперируют, а я материал собирать буду.

Тему утвердили большинством голосов. Наверное, тот парень защитился. Не знаю, подробности упустил из вида.

Но не все кандидаты медицинских наук такие. Известны примеры, когда кандидатов наук назначали ректорами высших учебных заведений и академий. Сняли настоящего академика, доктора медицинских наук, и поставили кандидата. Разумеется, кандидат вскоре докторскую диссертацию защитил. Но до этого момента руководил и академиками, и членкорами, истинными докторами наук.

А чему удивляться? В наше время все допустимо. Я лично этому факту не удивился. Меня больше другое смущает, что никто из коллег не возмутился и не выступил в защиту снятого академика.

Многие молодые хирурги всеми правдами и неправдами стараются зацепиться за Питер. Еще Викентий Викентьевич Вересаев на рубеже XIX–XX веков в своих «Записках врача» писал: «Врачи не хотят идти в глушь, а хотят непременно жить в культурных центрах». Больше ста лет прошло с написания вышеприведенных строк, но ничего не меняется.

Стоят юные выпускники медакадемий четвертыми или третьими ассистентами на операции и промакают рану салфетками. Возят больных на исследования, таскают грязное белье, суют мочевые катетеры и прочее. Нравится им это? Разумеется, нет! Более того, они ненавидят этот вид деятельности! Им сразу операции подавай! Но оперировать им практически не дают, только грязной работы навалом!

«Почему, ребята, не осваиваете районы, не штурмуете сельскую местность? Там же вкалывать некому!» – осведомляюсь я. – «Мы в Питере, – отвечают, – хотим остаться!» А ради чего остаются? Чтоб театры посещать, выставки, по музеям ходить? Зарываться с головой в библиотеки? Нет! Коекто и понятия не имеет, где они расположены. А в библиотеки их и калачом не заманишь. Сейчас у всех Интернет имеется. Даже в карман умещается! Зачем время зря тратить? Вошел и скачал любую информацию.

Я тоже сижу в Интернете и знаю, что хирурги нужны практически в каждом районном центре нашей необъятной страны. От Чукотки до Калининграда одни объявления о том, что требуются хирурги. Чем только не заманивают! И жилье предоставляют, и зарплаты хорошие сулят. Тут еще появилась программа, по которой молодому специалисту, приехавшему в село, выплачивают миллион. Не едут!

Ходили к нам на отделение волонтерами два парня. Оба закончили в Питере двухгодичную ординатуру. Не в нашей больнице. Два года стояли в лапароскопической операционной и смотрели в телевизор. После окончания учебы направили их в Псковскую область. Не в самую глушь, прошу заметить, попали. А там нет такого оборудования. По старинке, через разрез живота, оперируют. Зашли наши ребята в тупик. Не знают, как быть дальше. Не обучены они такой хирургии. Пришлось им обратно в Питер возвращаться и искать по больницам, где традиционно оперируют и учиться позволяют.

В советское время была отличнейшая практика: по окончания института направляли молодого специалиста на три года на село. Есть желание – можешь и на больший срок остаться. Но меньше – боже тебя упаси! Прокуратуру задействовали! Сопли, слезы, но возвращали сбежавших спецов назад. А сейчас? Слово «распределение» стало анахронизмом. Село чахнет, а сельская медицина вымирает.

Я думал, что только на Дальнем Востоке такая петрушка. Ан нет! Стоит здесь, в Европе, углубиться на пару сотню километров, все, приплыли! Цивилизация исчезает.

Вспоминаю пациента с острой кишечной непроходимостью. Был на даче, в Новгородской области. Прихватило! Вызвал «Скорую», привезли в ЦРБ. Пять дней (!) лечили капельницами да уколами. Пару раз клизму поставили. А ему все хуже. Живот, как гора! Пока родственники не настояли и к нам не переправили, все лечили. Оказалось, терапевт лечил. Хирург еще за месяц до описываемых событий сбежал. Он уехал, а больные остались.

При таком подходе к обучению подрастающей смены, что существует сегодня во многих клиниках, не надо ожидать хороших результатов. У врача не вырабатывается клиническое мышление, нет преемственности, отсутствует чувство тканей, так необходимое хирургу. Да и откуда оно возьмется, если и ткани эти молодой хирург наблюдает тогда, когда в основном промокает их марлевой салфеткой и отодвигает металлическим крючком.

У нас так! Вот случись скольконибудь неординарная ситуация, и все! Начинаем собирать консилиум, привлекать корифеев! Сами думать не желаем.

Идет операция. Я ассистирую хирургу, воспитанному в этой клинике. Случай сложный, но вполне решаемый самостоятельно. Ответ лежит на поверхности, но оператор чегото колеблется. Предлагаю свое видение ситуации. Соглашается, но требует пригласить заведующего или главного хирурга. Что они скажут? Если мнения совпадают, то замечательно! А если нет? И профессора ошибаются. Но как сказали, так и делаем. Даже если неправильно. Но ответственность перекладываем на профессора. Тот всегда выйдет сухим из воды.

Многие врачи просто боятся принимать самостоятельные решения. Они в этом не виноваты по большому счету. Их так научили. Сомневаешься? Пригласи старшего товарища, тот скажет, что делать. Даже если он и не прав, то, выполнив указания, можно сослаться на его авторитет.

Тот, кто прошел школу периферийных больниц, приучен мыслить самостоятельно. Там зачастую не оказывалось под рукой всезнающего дяди или старшего товарища. И если принял неверное решение, то сам за него и несешь ответственность. Поэтому десять раз подумаешь, как поступить. И чем чаще думаешь, тем умнее становишься, так как приучаешь себя мыслить. Причем мыслить клинически. А в большой больнице проще. Чего тут думать? Пригласил консультанта, и пускай у него теперь голова болит.

Многие молодые хирурги мне признавались, что они просто боятся ехать в район, так как не представляют себя один на один с больным, опасаются ответственности. В городе угробить больного вряд ли дадут. Даже если и ошибешься, есть кому исправить. А там запросто можно вляпаться в весьма непростую ситуацию. И как из нее выбраться? Тем более, если ты плохо владеешь своим мастерством. И где золотая середина?

Возможно, стоит возродить старую, забытую ныне традицию по направлению выпускников медакадемий на работу в глубинку. Я слышал, в некоторых странах, например в Белоруссии, уже стали вводить такую систему. А мы чем хуже? Работы в районе – непочатый край. Если повезет с наставником, то можно быстро овладеть своей профессией. Было бы желание.

Чем дальше удален район от областного центра и больших городов, тем больше шансов стать поливалентным хирургом, разбирающимся во многих вопросах. Конечно, это здорово, когда ты занимаешься на протяжении длительного времени одной темой. Ты тут непререкаемый авторитет. Оперируешь, к примеру, одни щитовидные железы. У тебя отлично получается. А другие направления неинтересны. Но не могут же все заниматься одними щитовидками? Ктото должен и экстренную хирургическую помощь оказывать. Война, не дай бог, начнется. Много такой хирург прооперирует, если его на фронт пошлют?

В свое время отцыоснователи хирургии как науки оперировали весь организм. Многие хрестоматийные фамилии известны практически во всех разделах хирургического профиля. Например, хирург Кохер. Мы и сейчас применяем его доступ при операциях на желчном пузыре. Его способ резекции желудка довольно часто используют за рубежом, а его вид вправления вывиха плеча – классика травматологии. Он же предложил использовать серебряную проволоку для фиксации трубчатых костей. Какой след в хирургии! И это только один Кохер!

Както довелось мне беседовать с одним маститым хирургом. Ему в жизни повезло. Сразу после института остался на кафедре, были хорошие учителя, защитил кандидатскую, докторскую, все на своем материале, стал классным хирургом. Все замечательно. Он мне заявил, что считает, что если бы попал в район, то вряд ли стал тем, кем есть, зря были бы потрачены годы, что на периферии в основном спиваются и деградируют.

Не спорю: и пьянства и тупости в сельской местности хватает. Но если человек поставил перед собой цель стать хорошим хирургом, то начинать надо с низов. А пьянства и глупости в городе тоже хватает.

Это прекрасно, что есть возможность остаться на кафедре, в Питере, под присмотром корифеев, которые тебя еще и обучают. Но таких случаев – единицы! При всем желании хирургические кафедры не смогут принять всех желающих. Они не резиновые. Хорошо бы взять и всем остаться работать в городе, под присмотром профессоров.

Если бы мы жили в СанМарино, в Андорре или другой маленькой стране, где из любой точки можно на автомобиле за считанные часы добраться до столицы, это было бы актуально. А мы живем в огромной стране, где девять часовых поясов и люди живут повсюду. Москва и Питер – еще не вся Россия! Там, на периферии, тоже комуто надо работать!

Работать и разбираться во всех разделах медицины, а не только в одной щитовидной железе.

Мне смешно и одновременно горько смотреть, когда по дежурству доставят пострадавшего с политравмой, и все начинают тянуть на себя одеяло, отбрыкиваясь от пациента.

– У него ушиб головного мозга, надо отдать его нейрохирургам! – кричат травматологи.

– Нет, – отвечают те, – у него перелом таза! Пускай травматологи лечат.

– О, у него еще и разрыв мочевого пузыря! Урологи, забирайте!

– Нашего ничего нет! В животе пусто! – открещиваются хирурги.

В итоге человек скончался от отека легких и сердечной недостаточности. Эх, надо было и терапевтов подключить!

Это не выдумка! Это происходит каждый день, у всех на глазах. Дедушка Кохер, наверное, в гробу переворачивается, глядя на таких врачей.

Грош цена тому хирургу, который отлично разбирается в патологии органов брюшной полости, но имеет весьма смутные познания в смежных специальностях. То же относится и к травматологам, и другим смежникам, не владеющим хирургией.

– Это не мое! – заявляет нейрохирург, осмотрев пациента с рваными ранами лица. – Сотрясения головного мозга нет! – Все, дальше его не касается.

– Так как быть? – спрашивает санитар. – У него из раны кровь хлещет!

– Лицо – епархия ЧЛХ! – с умным видом объясняет доктор. – Приглашайте челюстнолицевого хирурга, пусть он штопает, – сказал, перешагнул через тело и вышел. Пострадавший с разорванным лицом продолжает истекать кровью.

Был у нас такой замечательный актер Иван Рыжов, сыгравший a фильмах множество простоватых деревенских мужиков. Вспомните «Калину красную» Шукшина: он там играл отца невесты. И в жизни Рыжов был скромным человеком. По «Скорой» его доставили в Институт имени Склифосовского в Москве. Актер случайно порезал о стекло руку. Пустячная рана! Надо было наложить всего пару швов. Он умер от потери крови в приемном покое, где несколько часов терпеливо ожидал врача. Вот так! От обычной раны скончался актер Иван Рыжов в центре столицы в солидном и прославленном медицинском учреждении. Случай получил огласку, так как это оказался актер Рыжов. Был бы сантехник Иванов, оставили бы без внимания.

Допускаю, что там тоже «делили» пациента. Хирург осмотрел: не мое! Рана не проникает в живот. Нейрохирург тоже свое исключил. Пальцы чувствует, нервы целы! Ждали травматолога. А он, возможно, был на операции или гдето еще. Чем объяснить смерть в приемном покое через несколько часов после обращения с раной, вначале не угрожавшей жизни?

По моему мнению, любой врач хирургической специальности ОБЯЗАН оказывать хирургическую помощь. В экстренной, естественно, ситуации. Я не призываю гинекологов оперировать в плановом порядке грыжи. Не надо передергивать. Но зашить руку истекающему кровью человеку можно. Случаются довольно часто такие ситуации, когда заняты все специалисты, а гинеколог свободен. Физически не могут те же травматологи разорваться на части, и хирурги в операционной. От кровотечения, даже незначительного, но не остановленного, люди довольно быстро погибают.

Я както сделал дежурному гинекологу замечание. Доставили бабушку. Упала на улице и расшибла лоб. Рана небольшая, крупные сосуды в этом месте не проходят. Но у пожилой пациентки давление зашкаливает: 210/120 мм. рт. ст. Кровь бьет фонтаном. «Скорая» наложила повязку, которая быстро промокла. Вокруг нее собралось девять врачей. Все чтото предлагают. В том числе на шум выскочила и гинеколог. Травматологов и нейрохирургов в приемнике никого нет, все на операции. Мы тоже заняты.

– Надо ввести ей викасол! – предлагает невролог, кандидат медицинских наук. (Викасол, кровоостанавливающий препарат, начинает «работать» через 36–48 часов, и то на мелкие капилляры.)

– Нет, лучше приложить гемостатическую губку. Есть она у кого? – кричит терапевт. (Вот все ходят и носят с собой эту губку в кармане.)

– Давайте наложим жгут! – брякнула врачэндокринолог.

– Раз травматологи заняты, позовите хоть хирурга! – предложила гинеколог.

Я освободился первым и пришел, когда бледная как полотно бабушка уже плохо соображала, где она находится. Кровь продолжала истекать наружу. Девять (!) человек с высшим медицинским образованием стояли рядом, причем одна из них умеет и шить и оперировать, пускай и гениталии у женщин, и смотрели, как бабка от кровотечения отдает Богу душу.

– Мы ей три кубика викасола ввели! – бодро рапортует врачневролог.

– А давление снизить не пробовали? – обращаюсь сразу ко всем. – Струя крови вон как пульсирует! Там давление зашкаливает.

– Мы чтото растерялись! – испуганно докладывает врачтерапевт. – Столько крови! Столько крови! Сейчас, подождите, сбегаем за лекарством.

– Мне некогда! – затыкаю зияющую рану одноразовой салфеткой, уменьшая кровотечение. – Я ее немедленно повезу в перевязочную к травматологам. Там начну зашивать рану, а вы подойдите туда с уколом.

– Хорошо, я уже бегу!

Все обошлось. Старушку спасли! Рану зашил, кровотечение остановил, давление снизили. Отправили на кардиологию лечить гипертонию. Вышел из перевязочной, а навстречу та самая гинеколог идет.

– Ну, как все прошло? – интересуется.

– Да все замечательно! – отвечаю. – А что же вы, Ольга Петровна, бабушку не зашили?! Так бы и померла у вас на глазах.

– Я же гинеколог! – удивляется доктор.

– В первую очередь вы – хирург! Шить и резать умеете! Так в чем проблема?

– В том, где лоб и, пардон, наши органы. Разницу улавливаете?

– Нет! Во время войны гинекологи становились общими хирургами, и неплохими!

– Сейчас, слава Богу, не война! – и пошла с чувством собственного достоинства дальше.

Да, неизвестно, какой бы мог быть финал у этой истории, подойди я на полчаса позже.

Глава 17 Учеба. Вид изнутри

Итак, становится понятным, что хирургия не только мануальными навыками богата. Знания – главное средство хорошего доктора. А вооруженный широкими знаниями хирург, еще умеющий великолепно руками работать, – классический пример идеального хирурга.

Все понемногу забывается. Недаром в народе говорят: «Повторенье – мать ученья!» Для этого нам и устраивают раз в пять лет показательные учебы. На них мы получаем самое полное представление, как развивается наука хирургия в мировом масштабе. Знакомят с достижениями, произошедшими как у нас в стране, так и других странах в хирургии и в смежных специальностях. Повторяем и старые истины, являющиеся базисом нашей специальности.

Разумеется, никто в наше время не даст нам самим чтото сделать своими руками, но посмотреть или даже ассистировать – милости просим. Рассказывают, при Советской власти и оперировать разрешали особо продвинутым курсантам. Но сейчас от этого времени остались одни воспоминания.

Мы теперь в течение месяца именуемся курсантами. Придумали же слово! А как подругому назовешь? Студенты? Так многие уже лысые, внуков женят. Сошлись на курсантах.

Помимо основных занятий немаловажную роль играет и общение курсантов между собой. Многие прибыли из других регионов. Давно работают в хирургии. Много видели и знают. Порой в таких кулуарных беседах узнаешь столько интересного, что ни на одной лекции не услышишь, ни в одной статье не прочтешь. Встречаются и просто уникальные люди!

На первое занятие прибыло человек 20, хотя по списку числится 30. Не первый раз на таких курсах мне приходится бывать, но в Питере впервые. Первый день ознакомительный.

Занятия проходят в главном корпусе Медицинской академии постдипломного образования (МАПО). Расположена она на улице Кирочной, дом 41 (раньше ул. СалтыковаЩедрина). МАПО при Советской власти именовался ГИДУВ (Государственный институт для усовершенствования врачей). Многие врачи в нашей стране хотя бы раз в жизни в нем побывали. В связи с переименованием теперь популярна среди врачей такая шутка: учусь в мапо имени гидува!

Сегодня в МАПО проходят обучение врачи и медицинские сестры практически всех специальностей. Это крупный всероссийский центр по повышению квалификации раскидан практически по всем уголкам города СанктПетербурга и его пригородам. Практически в каждой больнице расположена база МАПО.

Нам предстояло побывать на нескольких хирургических отделениях города, чтобы ознакомиться, как происходит оперативная деятельность в разных больницах.

То здание, где мы собрались в первый раз, является тем самым «Императорским клиническим институтом имени Великой княгини Елены Павловны», что распахнул свои двери 1 октября 1885 года по Высочайшему указу.

Это было первое учебное заведение, предназначенное для усовершенствования врачей в нашей стране. Первым директором стал Э.Э. Эйхвальд, личный врач княгини. Первым заведующим кафедрой хирургии был знаменитый хирург Нестор Монастырский. Он умер здесь в 1888 году после операции по поводу рака почки (на второй день). Ему исполнился всего 41 год. Операцию при раке поджелудочной железы, которую он разработал и впервые осуществил в 1887 году в институте, названную его именем, мы применяем до сегодняшнего дня.

Здание расположено в одном из красивейших мест старого Петербурга. Напротив Таврический сад и Таврический дворец. Именно в нем 6 (19) января 1918 года в 04–40 матрос Железняк разогнал Учредительное собрание, произнеся знаменитую фразу: «Караул устал!» Так Россия от революции перешла к Гражданской войне.

Слева, если стоять лицом ко входу, на Кирочной, 43 возвышается грандиозное здание – музей А.В. Суворова. Он открыт при участии Государя Николая Второго 13 (26) ноября 1904 года в честь 175летия со дня рождения великого полководца.

Справа и дальше, докуда хватает взора, видны дома дореволюционной постройки. Время словно остановилось в этом уголке Северной столицы. Нет и намека на современные однотипные многоэтажки. Только бесстыдные рекламные щиты и троллейбусные провода, висящие по центру улицы, выдают, в каком веке мы находимся.

В самом здании, на первом этаже, представлена галерея портретов отечественных корифеев от медицины, так или иначе работавших здесь. Многие имена и сейчас на слуху. Например, Николай Васильевич Склифосовский. В отличие от московского института «Скорой помощи», названого его именем, в котором он ни дня не работал, здесь он был директором с 1893 по 1900 год.

Профессора Императорского института М.И. Афанасьев, Н.В. Склифосовский, Г.Ф. Тилинг, Д.О. Отт, Н.Д. Монастырский, О.О. Мочутковский, А.К. Лимберг, Д.Л. Романовский, Н.А. Михайлов, Г.В. Хлопин и многие другие представлены на этих полотнах. Многие портреты написаны с натуры.

В комнате, где мы расположились, стоял хорошо сохранившийся дубовый стол, покрытый зеленым сукном. Кажется, он сохранился еще с дореволюционных времен. Повсюду нас сопровождало ощущение старины. Мы как будто вживую прикоснулись к истории. Такое чувство, по крайней мере у меня, возникает всякий раз, когда я посещаю дома дореволюционной постройки, не изгаженные современностью.

Нас провели по коридорам, которыми когдато ходили многие известные люди. Мы поднялись в операционную, где работали Монастырский, Склифосовский, Опель, Федоров, Петров и другие. Конечно же, все внутри было отделано по последнему слову науки и техники: всюду блестящий кафель, яркий свет, ультрасовременное оборудование. Но стены! Они помнят многих и многое. Если бы они умели говорить! В этих стенах зарождалась наша современная хирургия. Отсюда шагнула по всей стране новая наука – исцеление через операцию.

Надо оговориться и пояснить, что семимильными шагами хирургия стала шагать только с конца 19 века из Петербурга, тогдашней столицы Российской империи. И то благодаря титаническим усилиям таких выдающихся хирургов, как Пирогов, Иноземцев, Троянов, Подрез и другие.

Можно смело утверждать, что мы в тот момент находились в самом центре символа российской хирургии.

Народ прибыл на учебу из самых разных регионов: от Иркутской области до Калининграда, Мурманска и местных, питерских, вроде меня. Я дольше всех поддерживал знакомство с доктором из Чечни.

На первом занятии мы как сели рядом, так вместе месяц и общались. Ахмед Адаев на пару лет младше меня. Прилетел он из Грозного, где работает врачомхирургом. Удивительный человек! О нем книги надо писать, а он проявил себя очень скромный парнем. Пришлось с трудом из него слова вытягивать. Если что касается медицины, то разговор носил обоюдный характер. Когда речь заходила про войну, то Ахмед умолкал и разговорить его было делом не простым.

Оказывается, Ахмет всю первую Чеченскую войну провел в Грозном. И всю вторую войну, тот период, когда Чеченская Республика объявила независимость, тоже находился в разрушенном городе.

Еще до начала боевых действий в 1994 году Ахмед окончил медицинский институт во Владикавказе. И сразу же отправился домой, в Грозный, проходить интернатуру. Тут в дом пришла война. Многие уехали из Чечни, кто куда, лишь бы от боевых действий подальше. Ахмед остался в родном городе, в больнице, и продолжил работать хирургом, оказывая помощь раненым людям, не разбирая, кто и за какую сторону воюет.

Вокруг стреляют, бомбят, взрывают, смерть ходит рядом, а они, грозненские хирурги, продолжают оперировать, спасая людей, не спрашивая национальностей. Зачастую доводилось оперировать и под местной анестезией, и под проводниковой, и без нее. Не хватало элементарных вещей. Но они не убежали, не бросили в трудную минуту свой пост, остались Врачами с большой буквы, верными клятве Гиппократа.

Вот это люди! Мы мало что про них знаем. Они свой повседневный труд не считают за подвиг. «Зачем мне кудато ехать, – говорит Ахмед, – кто людям станет помогать?» Вот где живут и работают самые настоящие поливалентные хирурги, которые разбираются во всех разделах хирургии, и даже больше. Так, помимо операций разной категории сложности им еще и самим приходилось давать наркоз. Да еще после больных и раненых выхаживать, потому что анестезиологов почти не осталось. Все делали сами! Им, конечно, не позавидуешь. Мы в своей группе с восхищением смотрели на доктора Адаева.

Както нам читал лекцию о повреждении органов грудной клетки полковник медицинской службы в отставке, убеленный сединами пожилой врач, прошедший и Афганистан и Чечню. Запомнилось, как он с печалью в глазах рассказывал о том, как в начале 1995 года ему доводилось оперировать наших и не только наших раненых бойцов. Он – врач, давал клятву Гиппократа, потому оказывал помощь всем, кого доставляли с поля боя, не спрашивая национальность.

Полковник поведал нам, что там, в Грозном, ему пришлось хуже, чем в Афганистане, что те полгода чеченской командировки оставили глубокий след в его душе. И он покидал Чеченскую Республику с тяжелым сердцем.

Я тогда на лекции подумал: ведь и Ахмед и полковник в одно и то же время находились тогда в Грозном. Какието считанные километры отделяли их друг от друга. Но один находился в Ханкале, под прикрытием бронетехники, а у другого даже крыши над головой нормальной не было: оперировали в подвале. Любой отморозок мог зайти в операционную и одной автоматной очередью или брошенной гранатой прекратить все. Охраны как таковой не было.

Одного бесперебойно снабжали и медикаментами, и инструментарием, эвакуировали в глубокий тыл тяжелораненых. У другого в руках только мастерство хирурга да то, что удается найти в разбитой больнице и аптеках, плюс принесенное добрыми людьми. Раненых любой сложности эвакуировать было просто некуда.

Полковник вспоминает полгода, проведенные в Чечне, как страшный сон и благодарит судьбу, что остался живой и здоровый. А Ахмед уже 15 лет ТАК живет.

«Ахмед, – задаю я вопрос новому знакомому, – как вы жили, когда Ичкерия образовалась и престали от России зависеть?» – «А никак, – отвечает. – Как земские врачи работали. Больныхто меньше не стало. Зарплату не платили, на работу каждый день выходили, но денег не видели. Новая власть не особо врачей жаловала». И в тот момент никуда не уехал. Остался, чтобы разделить со своей республикой ее страдания.

И во вторую Чеченскую кампанию не уехал, там же работал всю войну. У Ахмеда одна запись в трудовой книжке: о принятии на работу в грозненскую больницу на должность врачахирурга. В других местах работать не пробовал.

Сейчас жизнь в Чечне налаживается, больше оперируют заболевания, чем ранения, но и они еще нетнет да и попадаются. Руководство республики печется о своих докторах, посылает их на учебу в Москву и в Питер. И они стараются оправдать оказанное доверие. Могу с уверенностью констатировать, что Ахмед не пропустил ни одного занятия. Чего не скажешь о других курсантах.

Вообще, интересная это штука – учеба для взрослых врачей. Занятия проводятся интенсивно. Опытные преподаватели стараются довести до каждого новые веяния и напомнить подзабытые старые дисциплины. Лекции сочетаются с практическим посещением хирургических отделений разных стационаров. Желающие могут поучаствовать в операции, правда, далеко не в роли оператора.

Если посерьезному отнестись к учебе, то на самом деле можно здорово пополнить багаж знаний. Но, увы, все хорошее разбивается о человеческий фактор. Многие коллеги с периферии, чего греха таить, как ушли в алкогольную кому, так еле вышли из нее к экзаменам. Не понимаю таких! Стоит ехать за тысячи верст, чтоб месяц пропьянствовать, не просыхая.

К счастью, таких товарищей в нашей группе оказалось немного. Большинство курсантов все же интересовались не горячительными напитками, а культурными ценностями Северной Пальмиры. Среди нас были и такие, которые успели побывать и в театрах, и на выставках, и в музеях, не жалея своих ног. Они не только пополнили багаж знаний, но и получили духовноэмоциональную зарядку на долгое время.

На занятиях постоянно присутствовали 10–15 человек из 30. Руководство курсов закрывало глаза на такие мелочи. Был бы один, читали бы лекции все равно. Все прекрасно понимали, что это формальность, которая дает право продлить рабочий сертификат. Конечные оценки будет ставить сама жизнь.

Разговаривал с коллегами из других регионов: как у вас? Прихожу к грустному выводу, что российский бардак присутствует везде. От Балтийского моря до Тихого океана везде одно и то же. Самая сложная проблема – нехватка кадров на селе. В какихто местах приходится посылать работать специалистов на село вахтовым методом. Видимо, не скоро придет уровень европейской медицины в наш дом.

Профессор, заведующий кафедрой, читает нам лекцию о повреждениях органов брюшной полости. Он приводит свои наблюдения при оказании хирургического пособия в Израиле. Привезли их в рядовую больницу наподобие нашей ЦРБ. Внезапно подвозят раненого прохожего: гдето чтото взорвалось. В Израиле этим никого не удивишь. Быстро провели диагностический поиск, выполнили компьютерную томографию брюшной полости. Имеет место повреждение селезенки, продолжающееся кровотечение в живот.

Приглашают еврейские коллеги посмотреть, как они будут оказывать помощь раненому. Профессор думает: пойду гляну, как в Израиле селезенки убирают. У нас в России это пока единственный способ остановить кровотечение – лишить человека данного органа.

Пострадавшего взяли не в операционную, а в специальную ренгеноаппаратную. Под контролем рентгена через сосуды на ноге завели в артерии селезенки специальные маленькие шарики, которые, как тромбы, залепили место ранения. Все! Кровотечение остановлено. Излившуюся в живот кровь и сгустки собрали через маленький прокол специальным отсосом.

К вечеру пациента отпустили домой. Так вот. Это обычная, по их меркам, ЦРБ.

Ктото скажет: Израиль, мол, маленькая страна, там возможно развить подобную медицину и поднять на небывалую высоту новые технологии. А у нас если огромная, то и делать ничего не надо?

Из всех больниц, что довелось посетить, в память врезались две. Одна инфекционная, имени Боткина, о ней чуть позже. Вторая больница № 14 имени Володарского на улице Косинова, недалеко от метро «Нарвская».

В почти пятимиллионном СанктПетербурге, чтобы показать количество стационаров, оказывающих бесплатную хирургическую помощь больным с гнойной патологией, достаточно пальцев одной руки. Почему так сложилось? Непонятно. Никто не может мне дать вразумительного ответа.

По опыту знаю, что гнойная хирургия всегда превалирует. Преобладает амбулаторная патология, что естественно. Чаще гнойничковым поражениям подвержены пальцы конечностей, которые возможно лечить в поликлинике. Но на такое огромное население мегаполиса явно недостаточно гнойных коек. Осложненных нагноительных заболеваний, требующих порой непростых хирургических вмешательств, с каждым годом становится все больше.

Среди таких пациентов львиную долю занимают асоциальные слои населения и гастарбайтеры. Но очень проблематично пристроить больного с фурункулом или флегмоной в стационар. Мест нет! Койки все переполнены. В обычных хирургических отделениях лечить гнойные заболевания запрещено. Эта патология требует отдельных палат, перевязочных, операционных и т. п.

Больница № 14 – единственная больница, которая оказывает круглосуточную помощь больным с гнойной патологией. В Питере имеются еще три больницы, содержащие в своей структуре отделения гнойной хирургии. Но там всего лишь отделения. А Володарка – специализированное учреждение, где несколько отделений разбиты по анатомическому признаку.

Мы занимались на отделении кисти. Там был превосходный коллектив, возглавляемый профессором кафедры хирургии, доктором медицинских наук. Им разработана уникальная методика по лечению больных с гнойными заболеваниями кисти.

Кисть – сложный анатомический орган. Без него человек становится инвалидом. Недаром говорят: как без РУК. Здесь, в больнице имени Володарского, всех без исключения пациентов оперируют под наркозом, независимо от сложности патологии. Будь то небольшой гнойник на пальце или огромная межмышечная флегмона предплечья. Операция проходит ТОЛЬКО под общим обезболиванием.

И второй момент авторского метода. После стихания воспаления все раны зашивают, причем полукосметическими швами. Как известно, ушитая рана лучше и быстрее заживает. Швы также накладывают исключительно под наркозом.

Дело поставлено на широкий поток. Одних больных подвозят в операционную, перекладывают на операционный стол, усыпляют и оперируют. Пока они просыпаются, уже везут следующих. Причем все делают абсолютно бесплатно: все пациенты равны, неважно, к какому слою населения ты принадлежишь.

Прекрасно организованная хирургическая помощь блекнет на том фоне, где ее осуществляют. Тобразное здание, построенное с 1928 по 1933 год в стиле конструктивизма, похоже, с момента пуска в эксплуатацию ни разу не ремонтировалось. Снаружи оно выкрашено желтоватой краской, цвета «детской неожиданности», издалека не производит впечатления медицинского учреждения. Внутри и вовсе царит такая разруха, что просто язык не поворачивается назвать помещение клиникой.

Грязный дощатый пол, местами хранящий следы коричневой краски, выстилает длинные и прямые коридоры. Местами доски сгнили, поэтому, если ты зазевался, можно и расшибить нос. Стены, выкрашенные в 1933 году, едва подкрашивались раз в десять лет, причем фрагментарно. Сгнившие окна становятся опасными при манипуляции с ними. Я попытался открыть всего лишь форточку, но на меня чуть не обрушилось все окно целиком. Непонятно, как практически полностью сгнившее дерево, из которого изготовлены рамы, умудряется еще удерживать растрескавшиеся стекла.

Туалета всего два! Они базируются в концах многометрового коридора и не разделяются на мужские и женские. Кабинки, правда, имеются. На полу – жуткое грязное месиво и ужасная вонь. Слив не работает, рук не помыть. Вместо туалетной бумаги на гвоздик приколота кемто заботливо разорванная на квадратики газета. Дешево и сердито.

В палатах по десять и больше человек. Много приставных кроватей и топчанов. Кому не хватило места в спальном помещении, квартируется в коридоре. Вид у больных удрученный, в глазах тоска, на лицах – выражение отчаяния и страданий. Веселого жизнерадостного смеха не слыхал.

Такое чувство, что руководству города до гнойной хирургии вовсе нет никакого дела. Где и как будут лечиться пациенты с гнойными заболеваниями, кроме самих больных, сей факт никого не интересует.

Зато в 2008 году в элитной парковой зоне Крестовского острова построили новый Медицинский центр Управления делами президента. Оснастили самым современным высокотехнологичным медицинским оборудованием. Теперь там в одноместных палатах лечатся высокопоставленные чиновники и их родственники. А простым людям куда пойти? Почему возникла такая острая необходимость построить этот центр? Что, чиновники, слуги народа, не могут в обыкновенную поликлинику и больницу обращаться? Или боятся, что там с народом встретятся?

Вместо такого дорогущего центра для горстки зажравшихся управленцев можно было построить две новые больницы для бесплатного лечения больных с гнойной хирургической патологией, рассчитанной на всех жителей города.

Взять и поставить рядом, для сравнения, хоть на минутку, больницу для чиновников на Крестовском и больницу для всех на Косинова. Комментарии были бы излишними.

Дело доходит до абсурда. Мне знакомые рассказали, что ездили лечить флегмону руки в ЦРБ. Да, вот так! Поехали из Питера в село. Там еще не отказывают в помощи и места в стационаре есть. Причем абсолютно бесплатно.

Пришли они на прием к хирургу. О, говорит, надо оперировать, но в условиях стационара. Давайте пишите направление. Да, направление не проблема, куда только? Есть два места. Первое: в платную клинику, но там с вас столько денег снимут, еще и за каждую перевязку драть потом будут, что вашей пенсии явно не хватит, чтобы оплатить все расходы. Второе: в Володарку. Там бесплатно сделают, и врачи хорошие, но гадюшник – каких свет не видывал. И что делать? Доктор предложил съездить в ЦРБ и дает адрес: «Я там работал, меня еще помнят. Сделают в лучшем виде». – «Так вы всех туда направляете?» – «Нет, что вы! Только вас». – «А остальных куда?» – «В Володарку».

Как оказалось, добрый доктор являлся приятелем их хороших общих знакомых. Но это не выход из положения.

Вспоминаю, как одна пожилая пациентка, видимо, из бывшей номенклатурной среды, попала к нам на отделение. Чтото ей не понравилось, она стала вслух возмущаться:

– Что у вас тут так громко в туалете вода журчит? Безобразие, в палатах аж по четыре человека! Где это видано?

– А вы, видно, к другим условиям привычны? – интересуется соседская бабушка.

– Конечно! В былые времена я бы и на пушечный выстрел к этой больнице не приблизилась бы!

– Прошли они, значит?

– Да! – вздыхает номенклатурщица. – А то бы, ух, у меня тут все попрыгали!

– Это вам повезло, что вы на Косинова в больницу не попали, – подсказывает соседка.

– А что там?

– Володарка! Больница гнойной хирургии, неужто не слышали?

– Ой! Чтото краем уха слышала! А что, там хуже?

– И сравнивать не с чем! У меня муж в прошлом году с карбункулом спины туда залетел! Так их в палате 12 человек было, общий туалет на этаж, на три унитаза!

– Как 12 человек? Неужели такие больницы еще сохранились?

– Еще и оперируют. Причем там врачито – молодцы, между прочим. Так что не возмущайтесь, а радуйтесь, что туда не попали.

Невольно подслушав разговор двух пожилых дам, я тогда в первый раз услышал про Володарку. А сейчас не только услышал, но и увидел. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

В сегодняшней газете прочитал заметку, что премьерминистр Д.А. Медведев инспектировал Самарскую область. И ему показали фельдшерскоакушерский пункт, где отсутствует канализация и водопровод. Безобразие! Но зачем так далеко ехать? Надо пригласить премьера в больницу № 14, расположенную почти в центре Петербурга, пусть полюбуется!

Возмущайся – не возмущайся, но как была гнойная хирургия в запущенном состоянии, так она в нем и пребывает. И тенденции к улучшению пока не намечается.

Старожилы рассказывают, что раньше существовала в Чебоксарском переулке, в самом центре Питера, недалеко от Невского проспекта и канала Грибоедова, больница гнойной хирургии № 5 имени Софьи Перовской. Напротив расположен дом, где проживал писатель М.М. Зощенко.

Кстати, непонятно, чей пытливый ум еще в 1919 году присвоил учреждению имя террористки, руководившей убийством Александра Второго в 1881 году. Совсем недалеко от больницы, в месте гибели императора, была построена церковь Спаса на Крови. Этот собор отменно просматривается из окон больницы. Такое политическое напоминание.

Больница основана еще в 1733 году. В ней оперировали в свое время видные хирурги Оппель, Троянов, Греков и другие. Тут создана уникальная школа по лечению хирургических инфекций. Почти 180 лет она служила людям.

В 2006 году больницу развалили, тех медиков, кто уцелел, сократили. Часть перевели в Володарку. Разрушили с 18 века создававшуюся хирургическую школу. Растеряли накопленный богатый опыт. Больницу выселили. Здание продали в частные руки. Кто бы сомневался?! Такой лакомый кусок в центре Питера! Какие больные?

За два года выполнен великолепный ремонт. Теперь здесь размещается офис страховой компании «Согаз». Медицина тоже присутствует. «Согаз» в этом же доме разместил медицинский центр. Только хирургические инфекции в нем не лечат. И бесплатно пациентов теперь не обслуживают.

Не удивлюсь, если и больницу имени Володарского в ближайшее время пустят с молотка, чтобы на ее месте построить торговый комплекс или гостиницу. Поговаривают, что такая участь ожидает инфекционную больницу имени Боткина.

Городская больница № 30 – самая крупная инфекционная больница в России. Открытая еще 17 апреля 1882 года, больница до сих пор продолжает преумножать свои традиции, заложенные первым ее попечителем – знаменитым терапевтом С.П. Боткиным.

Можно подолгу рассказывать о достоинствах этого известного миру лечебного учреждения. Один только факт, что с самых первых дней она была электрифицирована и имела центральный водопровод и канализацию со специальной системой очистки сточных вод, вызывает восхищение.

Но как часто случается в наш век развитого капитализма, комуто очень приглянулась земля, на котором расположена Боткинская больница. Улица Миргородская, дом № 1. Таков ее официальный адрес. Это самый исторический центр Питера. В двух шагах от Московского вокзала и Невского проспекта. Кто из инвесторов пройдет мимо такого жирного куска?

В прессе стали муссироваться предложения о переносе больницы в другое место. Мол, она не отвечает санитарногигиеническим требованиям. Вот те и на! Сто тридцать лет все было нормально, а теперь вдруг в одночасье перестала отвечать!

Это не просто больница, а уникальное учреждение по лечению инфекционных больных. За много лет оно превратилось в единый организм. Расселив больницу по разным местам города и пригорода, покалечат ее организм, внесут разлад в четко отлаженный механизм лечения.

Здесь расположено единственное в городе хирургическое отделение, оперирующее в плановом порядке больных со СПИДом. Его врачами накоплен огромный опыт по лечению хирургических осложнений у инфекционных больных.

Вы слышали когданибудь о том, что у больных с дизентерией может образоваться дырка в кишке? Нет? И я не владел надлежащей информацией. Оказывается, довольно частое явление, но его не так просто распознать. Нужно отлично разбираться в инфекционных болезнях и хирургии, чтобы вовремя установить правильный диагноз. Кто, как не хирурги инфекционной больницы, призваны этим заниматься, стоя на страже нашего с вами здоровья?

В больнице № 30 22 отделения. Чтоб не пропустить хирургических осложнений, один из дежурных хирургов хирургической бригады круглосуточно их консультирует. Если выявил, то сразу же оперируют. Ознакомившись с работой этого отделения, я пришел к неутешительному выводу, что врачи почти каждый день «радуют» себя подобного рода находками.

В отделении работают почти одни женщины. Так сложилось. И заведующая у них женщина. Я не хочу про хирургов женского пола ничего плохого говорить, но мне кажется, что это не совсем правильно. Для того чтобы стать хорошим хирургом, надо забросить семью. Приходится выбирать.

Какому мужу понравится, что его второй половины целыми днями и ночами нет дома и она круглосуточно вращается в мужском коллективе? А дети? Они имеют свойство болеть и расти. Как правило, те женщины, которые выбрали хирургию, на личном фронте обделены. Хирургия – уже не специальность, а образ жизни. Я говорю про хороших хирургов. Те, кто выбрал семью, не станут хорошими хирургами. Могут быть отличными врачами, но не хирургами. Разницу улавливаете?

А кто умудряется сочетать и то и другое, в итоге ничего доброго не получает. Но из каждого правила бывают исключения. Но не система!

Возможно, меня поправят и приведут кучу обратных примеров. Но меня не надо агитировать за советскую власть. Женщина, если собралась в экстренную хирургию, должна знать, что семья уйдет на второй план. В мыльнодраматических сериалах любят показывать женщин – пластических хирургов. Согласен, в плановой хирургии женщина сможет работать, особенно в пластической, все же эстетизма у женщин генетически больше заложено, чем у мужчин. Но если бросать детей, мужа, очаг и всегда работать по ночам и в праздники, то зачем тогда семью заводить?

Время учебы пролетело незаметно. Надо отдать должное: немного расслабился, отвык каждый вечер приходить домой вовремя. Экзамены сдавали на компьютере. Ответы, распечатанные на бумаге, заранее выдали.

Ради спортивного интереса сели, кто в тот день был на занятиях (порядка 20 человек, знающих о хирургии не понаслышке) и решили сами ответить на вопросы. В результате выяснили, что есть нестыковки. Но программа заложена, ее не изменить. Да и не мы первые, не мы последние. Одним словом, надо отвечать так, как написано в ответах.

Экзамен сдавали в специальном компьютерном классе. Только здесь я впервые увидел полный состав группы. Как оказалось, нас обучалось 32 человека. Многие пришли только на экзамен. Необходимо расписаться в специальных ведомостях, причем лично. Никуда не деться!

Лично я багаж знаний значительно пополнил. Ахмед тоже обогатился. Другие курсанты неплохо провели время, многие умудрились выйти из алкогольной комы. Один наш товарищ рассказал, что лет двадцать тому назад пришлось побывать на учебе в Иркутском ГИДУВе, где ему довелось познакомиться с замечательной курсанткой. А прославилась она тем, что приехала не первичную специализацию по рентгенологии (тогда это занимало 11 месяцев), за это время успела познакомиться с мужчиной, выйти за него замуж, родить ребенка и напоследок развестись.

На таком позитиве мы сфотографировались на память вместе с преподавателями. Традиционно обменялись адресами и разъехались по своим местам. Учеба благополучно завершилась, сертификат я продлил, теперь имею полное право в течение пяти последующих лет занимать должность хирурга.

Глава 18 И снова в бой

Отошло бабье лето, но начало октября оставалось теплым и сухим. Солнышко попрежнему грело мягко и ласково. Деревья и трава продолжали наливаться сочной зеленью. Желтизна лишь незначительно тронула их. Во многих местах продолжали подстригать газоны, заботливо соблюдая геометрические пропорции. Мало что напоминало календарную осень.

Месяц учебы давал о себе знать. Немного расслабился. Пришлось собраться и утром вовремя прибыть на дежурство. С корабля на бал. Сразу же вышел ответственным хирургом.

За время моего отсутствия в больнице все сохранилось на прежнем уровне. Ремонт не начали, больных не убавилось, дополнительные места на отделении не появились. Все как всегда!

Мое первое после учебы дежурство выпало на субботу. Значит, утренних конференций и обходов нет, но есть усиленный ввоз пациентов, так как большинство больниц по выходным дням больных не принимает.

Не успел поделиться с врачами своими впечатлениями об учебном процессе, как срочно пригласили в приемный покой. Привезли очень тяжелого пациента.

Им оказалась 18летняя девочка, которая неделю назад перешагнула рубеж совершеннолетия. Несчастный, измученный болезнью ребенок. До 16 лет она была абсолютно здоровой. Два года назад у Веры обнаружили злокачественную опухоль в носовом ходу.

Причем нашли ее совершенно случайно, во время планового медосмотра в школе. Лор оказался зрелым доктором и направил Веру к онкологу. Худшее подтвердилось: рак носового хода. Применили новые технологии – радионож плюс химиотерапию. Поначалу болезнь отпустила. Но через полгода выявили рецидив.

За два года от начала заболевания девочка перенесла порядка 20 (!) химиотерапий. Убивая раковые клетки, химиопрепараты не щадят и здоровые. У ребенка выпали все волосы. Она лежала передо мной абсолютно лысой и без бровей.

Бледное и измученное лицо 18летней старушки. Только ее глаза, молодые, блестевшие в полумраке приемного покоя, выдавали в ней юную девушку. Она еще не ведала, что такое любовь, но уже отлично понимала, что такое горе.

Это горе, когда ты угасаешь, а твои сверстники только только начали познавать прелести жизни. А ты ничего в своей жизни больше не увидишь, кроме больничных стен. Болезнь неизлечима. Опухоль проросла в головной мозг. Вера не может говорить, но все понимает, может писать слабой рукой.

Я вижу, как плохо у нее получается сладить со ставшей чужой конечностью, но глазами просит, чтобы не мешал. Она показывает мне, что хочет сама чтото написать. Мама Веры, утирая украдкой слезы, держит тетрадь. Девочка медленно выводит карандашом на клетчатом листе: «Доктор, спасите меня!» Ком подкатил к горлу. Я отвернулся.

Мама нашла девочку в луже крови. Откуда она взялась, так и не разобралась. Вызвала «Скорую», попросила отвезти в детскую больницу имени Раухфуса, где их хорошо знали, но не вышло. Вере исполнилось 18 лет, теперь в детской больнице ей не место. Мама плакала без слез. Они за два года вышли. Черная от свалившейся на ее хрупкие плечи беды, она была согласна с любым решением.

– Раньше подобное наблюдали? – уняв волнение, спросил я.

– Никогда такого не было, – взяв себя в руки, ответила мать.

– Давайте начнем с эндоскопии. Возможно, это язва, и мы имеем дело с осложнением в виде кровотечения.

– Но у Веры никогда не признавали язву!

– К сожалению, у ослабленных пациентов все может быть. Кровь вы нашли на подушке?

– Да. Но я не слышала звуков рвоты, хотя сплю рядом с ней. Когда Вера заболела, муж ушел от нас, поэтому я всегда при ней.

– Вы не возражаете против эндоскопии?

– Нет. Делайте, что считаете нужным. Вы – врач!

Во время исследования у девочки обнаружили огромную язву, расположившуюся в желудке. Продолжалось незначительное кровотечение. Необходимо срочно оперировать.

– Я не буду перед вами лукавить, девочке нужна операция! Причем немедленно! – глядя в глаза матери, произнес я.

– Она ее перенесет? – покачнулась мама Веры.

– Не знаю! Операция предстоит очень серьезная и тяжелая. Возможен любой исход.

– А без нее нельзя обойтись?

– Нет! Язва огромная, она сама не заживет, тем более, что кровотечение продолжается.

– А нельзя какието новые технологии применить? Я слышала, что можно лазером прижечь, – еще надеясь на чудо, пытала меня горемычная женщина.

– Нельзя! – терпеливо объяснял я. – Не тот случай! Такие громадные язвы неэффективно прижигать. В принципе, если вы отказываетесь от операции, мы можем попробовать. Но сразу предупреждаю: результат, как показывает практика, всегда плачевный.

– Доктор, и что вы посоветуете?

– Оперировать! Причем немедленно! Иначе еще полчасачас, и будет слишком поздно!

– Ну что ж! Оперируйте! – вздохнула мать и закрыла лицо руками. Было видно, как нелегко далось ей это решение.

Я подал Веру в операционную, сам пошел распорядиться насчет крови для переливания.

Операция проходило очень тяжело. Язва оказалась трудной, так как проросла в соседние органы. Мне первый раз доводилось оперировать такую запущенную язву в столь молодом организме. Несколько раз мы отправляли ординаторов в отделение переливания крови за дополнительной дозой. Один раз посередине операции остановилось сердце. В какойто момент мне почудилось, что все наши усилия тщетны. Но анестезиолог приказал нам живо отдалиться от стола. Два разряда высоковольтным дефибриллятором в область сердца оживили его, заставив вновь забиться в тесной груди.

– Все прошло хорошо! – произнес я, выйдя из операционной.

– Спасибо, доктор! – бросилась ко мне мать.

– Она у вас молодец! Перенесла такую трудную операцию!

– Да, выдержала! Вы четыре часа оперировали!

– Разве?

– Да! Она будет жить?

– Мы сделали все, что в наших силах! Теперь все в ее и ваших руках.

– Я постараюсь! Я буду с Верой! Вы позволите?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Когда мы лежали в детской больнице, нам разрешали. А здесь, во взрослой, может, другие порядки?

– Мы не станем вас разлучать с дочкой. Попробуем выделить вам бесплатную палату.

– Огромное вам спасибо, доктор!

Пришлось применить пару не совсем законных комбинаций, но в итоге маму с Верой поселили в палату для ДМСных больных. Ни у одного человека не поднялась рука их оттуда выселить.

Веру мы выписали с улучшением. Рана зажила без нагноения, и мы сняли швы. Мне показалось, что несколько улучшилось и общее состояние. Возможно, сыграла не последнюю роль перелитая кровь.

Вера никак не хотела выписываться, не попрощавшись со мной. Специально подгадали день выписки в мою смену, на этот день заказали машину. Мама вышла из палаты. Девочка передала собственноручно написанное письмо. Нетвердым почерком было выведено: «Дмитрий Андреевич, милый доктор! Спасибо вам за все! Вы спасли меня! Я этого никогда не забуду! И скажите моей маме, как доктор, чтобы она бросила курить! Я не люблю, когда от нее пахнет табаком! Прощайте!»

Я помог переложить девочку на носилки и докатил до машины. Прощаясь, я сказал ее матери:

– Вера не любит, когда вы курите!

– Я знаю! – заплакала сильная женщина. – Я когда волнуюсь, то курю! Мне это помогает. Вы не пробовали?

– Да! Мне не помогло! Еще она не любит, когда от вас пахнет табаком!

– Это она вам в записке написала? – Я кивнул головой. – А мне не показала, что пишет! – Первый раз Верина мама улыбнулась, и я понял, что она еще молодая женщина. Возможно, мы – ровесники.

– Счастливо! – помахал я рукой вслед отъезжающему автомобилю и вернулся в больницу.

В медицине срабатывает закон парных случаев: это когда привозят друг за другом из разных мест приблизительно одинаковую патологию. Не знаю, чем это объяснить, но многие замечали сей удивительный факт.

Едва я закончил операцию с Верой, меня снова пригласили в приемный покой. Опять якобы непонятный случай: молодая женщина 25 лет проснулась в луже крови, рвоты, но видимого кровотечения нет.

– Закон парных случаев! – заключил ординатор. – Что, будем подавать на эндоскопию? Снова язва кровит.

– Подождите! Я – муж больной! – представился до крайности возбужденный худощавый парень в модных очках. – Возможно, это вам поможет!

– Что? – переспросил я.

– Информация.

– Чего вы тянете, говорите! – не выдержал ординатор.

– Мы вчера удаляли гланды в частной клинике.

– А почему там?

– Ну, в обычной больнице нужно анализы сдать, очереди! Вы меня понимаете? А тут рекламу увидели: вырывают гланды в день обращения.

– Прямо так и написано? – изумился я. – Что ж это за клиника такая?

– Нет! Конечно же нет! – начал оправдываться ботаник. – Там было сказано, что удаляют небные миндалины. Про гланды уже я сам добавил.

– Ясно! Вы пришли, показались доктору, и он тут же удалил миндалины?

– Да! Сразу же!

– Странно, без анализов?

– В том то и дело, что без них!

– А если бы у вашей жены оказалась плохая свертываемость?

– Ну, они спросили у нее, как долго кровь течет, если палец уколет, и там еще чтото уточняли.

– Вот вы, похоже, человек с высшим образованием. И вы согласились? Я вижу, что вы с высшим образованием, ведь так?

– Да, я окончил питерский университет.

– Так как же вы, человек с университетским образованием, согласились в какойто сомнительной конторе оперировать свою жену? Вы ее не любите?

– Люблю! Но…

– Доктор, не ругайте Вовика. Я настояла, чтоб там прооперироваться. У них там все так солидно! И главное, недорого, и очереди нет! – подала голос молчавшая до сей поры пациентка. – Скажите, что у меня?

– Сложно пока с уверенностью сказать. Вы сами не можете назвать, откуда взялась кровь на подушке?

– Честное слово, доктор, не знаю! Я приняла снотворное, когда проснулась, увидела уже спекшуюся кровь.

– То есть старую кровь?

– Да, она уже коркой покрылась! Мы сразу «Скорую» вызвали.

– А больше кровотечения не повторялось?

– Нет! Так что у меня?

– Подозреваю, это както связано с вашим недавним визитом в частную клинику.

– Но там все прошло гладко. Они меня только предупредили, чтоб не ела три часа после операции. А потом – чтобы горячее не пила и не ела три дня. Так я с тех пор и крошки в рот не взяла.

– Ладно, покажем вас для начала лорврачу, там видно будет.

– Ндааа! – протянул Борис Сергеевич, дежурный лорик. – Это надо, а! Полминдалины справа оставили!

– Да вы что? – удивилась дама. – Все так хорошо было!

– Ничего хорошего не наблюдаю! Одну убрали довольно грубо, разворотив окружающие ткани. А вторую и вовсе на половине бросили. В общем, милочка, кровотечение у вас произошло из лунки миндалины. Заберем вас к себе и полечим. Теперь вам представится возможность сравнить частную медицину с государственной.

– Так они чтото не так сделали? – разволновалась девушка.

– Вроде бы не сильно напортачили, – начал сердито растолковывать Борис Сергеевич. – Но так нельзя оперировать. Ни одного анализа не взяли, даже группу крови не определили.

– Я знаю свою группу крови – вторая плюс.

– Неважно, знаете вы свою группу или нет, но должно быть лабораторное подтверждение.

– Но группа крови в течение жизни не меняется, насколько я знаю!

– Верно! Меняются люди, которые ее определяют! Сколько таких случаев было, что неточно определяют. И в паспорт неправильные сведения вписывали! – нравоучительно завершил лорврач.

– Кошмар! Получается, никому верить нельзя? А как же тогда лечиться?

– Это делать надо у профессионалов, а они – перед вами! – подмигнул мне Борис Сергеевич. – Берите свои вещи, отведу вас на лоротделение.

История на самом деле весьма непонятная и запутанная, отдающая криминалом. Обычно частные клиники ревностно следят за своей репутацией, приглашают на работу опытных врачей с регалиями. Им нужно имя, так как скандалы подрывают их деловую репутацию.

Сейчас стало модным подавать в суды. Чуть что не так, народ сразу бежит с заявлением на моральный ущерб. Считают, что раз частная организация, то непременно отхватят приличные отступные. Но на деле у частных медцентров выиграть непросто. В крупных клиниках имеется целый штат опытных юристов, тертых калачей, собаку съевших на такого рода процессах. А мелкие фирмы легко объявляют себя банкротами. Мы нищие, взять с нас нечего. Через какоето время они открывают свое заведение на том же самом месте, но под другим именем. Существовала клиника «Эскулап», вместо нее возник «Гиппократ». И здание, и персонал не поменялись, но именуются теперь подругому, и юридически совсем другая организация. А «Гиппократ» уже не несет ответственность за деятельность «Эскулапа».

Не знаю, какая мотивация была у доктора, который взялся впопыхах оперировать необследованную больную. На что надеялся? На свой профессионализм или постоянное везение? Но, похоже, в этот раз удача отвернулась от него.

В кармане заиграл мобильный телефон: дежурный хирург по отделению приглашает подняться в хирургию, чтобы утрясти очередной конфликт. Надо пояснить, что на послерабочее время, выходные и праздничные дни приходится основная масса всех скандалов. И добрая часть их спровоцирована родственниками пациентов, решивших навестить своих близких. Пик выпадает именно на означенный период.

В центре скандалов выступают дежурные врачи. Лечащих врачей уже к этому времени на отделении нет, поэтому заботливая родня терроризирует врачей дежурных. Причем интересно, что самих пациентов все устраивает. Они прекрасно общаются со своими лечащими врачами, но чересчур заботливым родственникам этого бывает недостаточно. Они порой из кожи вон лезут, чтоб доказать, какие они преданные и внимательные. В отличие от лечащего дежурный врач не владеет информацией по всем больным, это и не входит в круг его обязанностей. Но настырные посетители такого факта понять не могут или не хотят, продолжая доставать дежурантов.

– Скажите, Виноградову из 7й палаты выполнили рентген легких? – гневно вопрошает дородная дама, наступая на щуплого Василия Семеновича, врачадежуранта.

– Почему Слуцкого из 5й палаты не перевели в отдельную? Нам обещали! – шумит длинноногая девица в коротких штанишках.

– А Захарченко почему до сих пор не убрали мочевой катетер? Три дня, как стоит! – набрасывается на Васю короткопалый толстяк в грязной вельветовой куртке. – Где у вас ответственный хирург? Мы хотим его видеть!

Возле ординаторской в коридоре ажиотаж. Столпотворение. Новгородское вече. Бедный Василий Семенович прижался к стене и вжал голову в плечи. Посетители с перекошенными лицами, разбрызгивая слюну, похоже, пытаются его в эту стену живьем вмуровать.

– Так, господа, в чем дело? – спешу на выручку коллеге. – Я – ответственный хирург.

– Вот вы нам и нужны! – переключился на меня толстяк, потирая свои короткие пухлые ручки.

– Не все сразу, давайте по одному! – строгим голосом прикрикнул я. – Здесь больница, а не базар!

– Почему ваш доктор ничего не знает про Захарова? Почему ему до сих пор не убрали катетер?

– По какой причине он должен знать?

– Но он же доктор!

– А вы кем работаете?

– Я? Я работаю электриком в ЖЭКе, – с вызовом ответил короткопалый.

– Тогда скажите: почему Егизарян сегодня не вышел на работу?

– А кто он такой? И почему я его должен знать?

– Егизарян – наш больничный электрик, он обещал утром прийти и вкрутить лампочки в душевой. А сам взял почемуто и не пришел на работу. Вот я у вас и спрашиваю: где Егизарян?

– Странно, почему я обязан знать вашего Егизаряна?

– Ну, вы – электрик?

– Да!

– Так почему вы не знаете?

– Вы что, издеваетесь? – взвился рыхляк. – Если я – электрик, то почему должен знать, где этот самый Егизарян?

– Что вы нервничаете? Вы только что напали на доктора насчет некоего Захарова по той причине, что он доктор.

– Не на некоего, Захаров это мой отец!

– Так, граждане! – как можно громче объявил я. – Мы – дежурная бригада, среди нас нет врачей, постоянно работающих на отделении, поэтому попрошу всех оставить нас в покое. – А вашего папу, больного Захарова, из нас никто в глаза не видел! – повернулся я к толстяку. – И мы не можем ответить, почему у него не убран катетер. Лечащий врач так посчитал нужным!

– Скажите, почему Слуцкого из пятой палаты не перевели в отдельную? – надула губки длинноногая девица.

– Я же вам только что русским языком объяснил: не знаю! Владею информацией только по больным, оставленным под наше наблюдение, которые поступили сегодня!

– Так. И как узнать?

– Да, как нам узнать? – снова встрял в разговор короткопалый.

– Виноградову сделали рентген? Можно сообщить о результатах? – проснулась дородная дама.

– Так! Граждане, все вопросы переадресуйте к лечащим врачам! – как можно спокойней произнес я, чеканя каждое слово. Они, в конце концов, для этого и поставлены.

– Дайте мне телефон нашего лечащего врача! – стала напирать на меня своими мощными грудями полнотелая дама.

– Нет!

– На каком основании?

– На том, что у него сегодня законный выходной день. И я не позволю вам нарушить его покой. Приходите в будние дни на отделение. С 900 до 17–00 лечащие доктора всегда на отделении. Тогда они и удовлетворят все ваши запросы. А сейчас извините!

– Это черт знает что! Неслыханно! Я когда могу, тогда и прихожу! Мне в будние дни неудобно, я то же, знаете ли, работаю!

– Простите, где вы работаете?

– Это неважно!

– Важно! Это с какой такой работы вас не отпустят на час пораньше, чтобы переговорить с лечащим врачом вашего близкого?

– Я сказала, что неважно!

– Вы в торговле работаете? – улыбнулся я.

– Да. Как вы догадались? – смутилась дама.

– Ну разве дух работника советского прилавка когда выветрится? – ответил я вопросом на вопрос.

– А что вы имеете против работников торговли?

– Советской торговли! – поправил я. – Ничего! Милые люди! Если бы были все такими, как вы, то мы давно жили при коммунизме!

– Это вы на что намекаете?

– Что человек человеку – друг, товарищ и брат! Поэтому идите в палаты, навещайте родственников. Насчет всего остального приходите в будни, с девяти до семнадцати!

– Дмитрий Андреевич, я чтото не понял, что вы там про коммунизмто ей говорили? – спросил Василий Семенович, когда недовольная толпа понемногу разошлась.

– Вы помните, как нас учили? При коммунизме все будет общее и все люди – равны!

– Ну, и что с того? При чем здесь работники советской торговли?

– Как? Это же первые расхитители социалистической собственности были! Вспомните, кто создавал дефицит? Еще бы пару десятков лет застой продержался, и они нас бы всех уровняли в социальном плане, как при коммунизме. Все, как под копирку, одеты в ботинки «прощай, молодость», пальтишко на рыбьем меху и прочее.

– Гляжу, вы не любите торгашей!

– Я не люблю хамов! Терпеть не могу людей, привыкших всюду и всегда без очереди проходить. Вам не доводилось бывать на пограничном переходе Благовещенск – Хэйхэ?

– Нет! А где это?

– Это на российскокитайской границе, в Амурской области.

– Ну о чем вы говорите! Я с трудом представляю, где она расположена.

– Не суть! Важно другое! Как там наши граждане переходят эту границу? Львиная доля соотечественников, желающих оказаться на той стороне, – челноки, те же торгаши. Закупают по одной цене товар, после перепродают втридорога. Они же все наглые, привыкли нахрапом в первых рядах везде проходить. Обычных туристов за людей не считают. Стараются без очереди, по привычке, просочиться. А там все торгаши, так как обычных туристов через другой вход пропускают, за редким исключением, кроме тех, кто решил не в составе группы, а дикарем прокатиться. И вот эти челноки, как только таможню открыли, устремляются в узкий проход! Никто друг друга не пропустит! Никто место не уступит! Все хотят быть первыми! Поначалу таможенники пытались организовать жалкое подобие очереди, но куда там! Разве ж можно наших граждан вразумить? Так и прут с баулами, тележками, кости трещат, по мордасам друг дружку лупят, матперемат стоит! Никто своего не уступит! Прут на рожон! Каждый норовит соседа оттеснить! А рядом китайцы проходят таможню. Выстроились в затылок друг другу и ровненько, не спеша, проходят контроль. Я засекал: пока наших пять человек пролезет, 25 китайцев границу пересечет.

– Да, Дмитрий Андреевич, складно вы тут все рассказываете. Только какой вывод напрашивается?

– А он на поверхности, Василий Семенович! Многие наглецы путают больницу с рынком. Пытаются все переиначить. Нужно им объяснять, что медицина – сфера служения, а не обслуживания. Мы им – не обслуживающий персонал. Вот вы сегодня стояли и мямлили чтото родственникам, меня вызвали. А сами не можете?

– Ну, они вон как насели!

– И что? Вы какой год работаете?

– Шестой. Но так первый раз попал.

– Вы врач, поэтому должны четко дать понять, кто в доме хозяин. Иначе они вам на шею сядут. Как вы сможете лечить пациентов, если не уверены в собственных силах и правоте? Нельзя, чтоб вами помыкали! Так дело дойдет до того, что будут в операционной указывать, что надо отрезать!

– Не будут! – покраснел Василий. – Я все понял, Дмитрий Андреевич, больше такого не повторится.

– Будем надеяться! Идите, работайте!

Не успел вытянуть на кровати в дежурке ноги, как срочно вызывают в операционную. Тревожная ситуация: нет свободных операционных столов, а подали шок!

– Подойдите и как ответственный хирург разрулите создавшуюся ситуацию! – просит дежурный анестезиолог.

– Что за проблема? – вбегаю через минуту в операционную.

– Идут операции на трех столах. У нас всего три операционные сестры и три анестезиолога. «Скорая» привезла еще одного больного, – в телеграфном стиле доложил вызвавший меня анестезиолог.

– С чем больной? – задаю вопрос шоковому хирургу.

– Похоже, внутрибрюшное кровотечение. Падение с высоты. Но нам, если что, его негде оперировать. Столы все заняты.

– Вы отзвонились в бюро госпитализации?

– Конечно. И через 10 минут его доставили.

– Что можно предпринять?

– Ничего, пока стол не освободят!

– А что оперируют?

– На двух столах трепанация идет, на третьем – внематочная.

– А сразу нельзя было в другую больницу отправить?

– Да пробовали, но «скорики» даже слушать не захотели. Нас, говорят, ваши проблемы со столами не интересуют. Мы вам клиента доставили, теперь он на вашей совести!

– Хорошо, про совесть потом! Давай ему УЗИ выполним.

– Уже выполнили. Полный живот крови!

– Что же делать?

– Звоните главному хирургу!

Ситуация вышла изпод контроля: звонили Ржеву, тот комуто перезванивал, искали сестру, сняли с палаты анестезиолога. Все через ругань и повышенную нервозность. Наконец через час с горем пополам закатили пострадавшего в плановую операционную.

– Похоже, ему помощь уже не нужна! – тихо молвил шоковый хирург, когда стали перекладывать пациента с каталки на стол.

– Реанимируйте! – крикнул я анестезиологу.

– А стоит?

– Да! Его живого привезли!

– Полтора часа назад! – огрызнулся он и добавил, взявшись за дефибриллятор: – Отойти всем от стола!

Как написали в истории болезни, реанимационные мероприятия в полном объеме в течение тридцати минут не увенчались должным успехом, и в 03–30 была констатирована биологическая смерть.

Вот так в XXI веке в многопрофильной больнице в Петербурге скончался пациент от продолжающегося кровотечения. Не дождался помощи в одном метре от операционного стола, который оказался занят. Не повезло.

Вышел из операционной, на душе кошки скребут. Если минус месяц учебы, то сегодня исполнился год, как я тружусь в качестве городского хирурга. Прошел новый виток моей медицинской деятельности. Ничего не меняется. Все одно и то же. Теперь практически узнал всю подноготную нашего хирургического быта. Декорации и главные действующие лица все те же. Меняется только массовка.

До конца сдачи дежурства оставалось около пяти часов. Я спустился в приемник и помог там.

Зарождался новый день. За окном забрезжил рассвет. Около пяти часов утра поднялся в операционную. Стояла не совсем привычная тишина. Из персонала никого нет. Отдыхают. Все три стола стоят пустые. Чистые, отмытые, готовые к приему новых пациентов. Редкая картина, когда все операционные столы не заняты. Эх, повернуть бы время вспять, часа на три назад!

До конца дежурства больше ничего экстраординарного не произошло. Передал смену без эксцессов. Перед уходом домой глянул на себя в зеркало. Вроде бы за эту ночь прибавилось седых волос. Или мне показалось?

Эпилог

Мой дорогой читатель, вы закончили чтение записок хирурга Правдина. Перед вашими глазами промелькнули герои медицинских будней. Вероятно, что часть историй вы сочтете курьезными или придуманными. Это ваше право. Однако я устами своего героя старался, чтобы приоткрылось закулисье, тщательно оберегаемое от постороннего взгляда. Тайной за семью печатями являются те проблемы, что здесь прозвучали. К сожалению, не на все вопросы мы получили желаемые ответы. На другие и вовсе нет никаких разъяснений. Но в этом вины автора нет. Увы, это наша система. Круговая порука и упорное молчание, трактуемое в миру как врачебная тайна.

Дмитрий Правдин описывает в «Записках» то, что наблюдал сам. Но все вышесказанное повествование не надо воспринимать как документальное творение. Доля художественного вымысла, без сомнения, присутствует. Это не мемуары, а художественное произведение. И прошу не искать в нем себя или какихто общих знакомых. Все персонажи – собирательные образы. Реальных людей с такими именами и фамилиями я не встречал. Любое совпадение – это чистая случайность.

Но все случаи и истории, описанные здесь, произошли на самом деле. За основу взяты подлинные эпизоды из собственной практики. По этическим соображениям многое пришлось завуалировать, ибо суровая действительность в некоторых местах может вызвать нежелательную реакцию. Слишком впечатлительных читателей у нас предостаточно.

«Записки городского хирурга» ни в коем случае не надо сравнивать с произведениями Вересаева, Чехова или Булгакова. Слишком разные у нас задачи. Начать с того, что я описываю ХХI век. И проблемы наших дней неуместно сравнивать с концом ХIХ или началом ХХ вв. То, что было актуально в ИХ время, нам кажется довольно забавным и представляет интерес больше исторического, чем житейского плана. Я выношу на суд читателя проблемы наших дней, злободневные сейчас. Через сто лет и мои записки станут анахронизмом. Что делать? Такова жизнь.

Дмитрий Правдин продолжает работать хирургом. Занят вполне богоугодным делом: спасает людей независимо от их социального положения и статуса. Он – весьма наблюдательный малый. Все замечает и аккуратно записывает в специальную тетрадочку: все интересные случаи и мысли, родившиеся под воздействием увиденного. Тетрадь день ото дня наполняется новыми строчками. Возможно, мы снова когданибудь с ним встретимся. Если читателю будет угодно, то доктор Правдин снова выйдет на сцену.

Примечания

1

Панкреонекроз – сильное, зачастую смертельное воспаление поджелудочной железы, сопровождающееся омертвением органа и рядом осложнений – кровотечение, перитонит, интоксикация, нагноение и др


home | my bookshelf | | Записки городского хирурга |     цвет текста   цвет фона