Book: Конь в пальто



Конь в пальто

Сергей Донской

Конь в пальто

Ни один из персонажей этой книги не может считаться реально существующим, поскольку все они порождены нашей совершенно бредовой действительностью.

Автор

Глава 1

1

Те, кому доводилось видеть собственными глазами один миллион долларов США наличными, хотя бы даже и в кино, не станут отрицать, что это много, очень много денег. Между прочим, что-то около восьми килограммов, если преимущественно сотенными купюрами. Достаточно весомая и ощутимая сумма.

Бывают, конечно, суммы и побольше – десятки, сотни миллионов, а то и миллиарды. Эти вожделенные нолики действительно существуют, и кто-то где-то ими крутит-вертит, но только правды об этом никто не напишет. Те, кто в курсе, графоманством не страдают. А если и нападет на информированную персону сгоряча словесный понос, то болезного мигом вылечат самыми кардинальными методами. Охладят, так сказать, пыл. До температуры тела значительно ниже, чем 36,6 градуса по Цельсию.

Но историю одного миллиона поведать все же можно. Большинства людей, соприкоснувшихся с ним, уже нет в живых, они возражать, надо полагать, не станут. Таково уж неприятное свойство богатых финансовых урожаев – они произрастают только на щедро удобренной трупами ниве, при наличии свежей кровавой подливы. Образовавшись, эти деньги не питают ни малейшей привязанности к своим заботливым хозяевам, предпочитая переходить из рук в руки, на манер развратной девки капитализма.

Большие деньги обязательно убивают владельцев, как наркотики. Иногда – неотвратимо-медленно. Иногда – молниеносно, это при передозировке, когда кто-то проглотил больше, чем смог переварить и усвоить.

Это не метафора. Для эксперимента возьмите штуку баксов, если они у вас имеются, разложите купюры веером и прогуляйтесь среди бела дня по центральной улице своего города. Без охраны, пешочком. Далеко уйдете? То-то! А ведь речь идет лишь об одной тысячной миллиона! Сейчас время такое лихое, что и за сотню прихлопнут, не моргнув глазом. А уж за миллион долларов США…

Короче, много народу за него полегло. Разные это были люди, они и умирали по-разному.

Но мрачный почин, по иронии судьбы, был положен женщиной, не имевшей к миллиону ни малейшего отношения. С нее мы, пожалуй, и начнем. Вот только…

Малосимпатичной она была, если приглядеться. Лицо давно стало великовато для маленьких глаз. Грудь порастеряла ту налитую упругость, которую некогда все кавалеры наперебой стремились оценить на ощупь. Талия сравнялась с бедрами. Ноги подукоротились под многолетним давлением массивного туловища.

Стоя перед вертикальным зеркалом в спальне, Ирина Дмитриевна Славина, пугающе-далекого года рождения, замужняя, бездетная, несчастная-разнесчастная, уныло разглядывала свое отражение, машинально прокручивая в мозгу самоутешительную мантру-частушку:

Если бабе сорок пять, баба – ягодка опять.

Почему-то «баба-ягодка» сначала скукожилась до «Бабы Яги», а потом в сознании всплыл… арбуз. Иринин муж, Борюсик, при церемонном разрезании арбузов летними вечерами почти никогда не забывал огорошить ее научно-познавательным фактом о том, что: «Это, между прочим, ягода! Вишня – ягода, крыжовник – ягода, и арбуз, представь себе, – тоже я-го-да. Вот так-то!»

Борюсик шумно пожирал купленные Ириной арбузы и рассуждал о их «ягодообразности» столь значительно, словно сам сделал это потрясающее открытие. Он называл это общей эрудицией. Ирина подозревала общий склероз – с тех пор, как услыхала про ягоду-арбуз в десятый или двадцатый раз.

Она вздохнула и попыталась втянуть живот, оценивая изменения, произошедшие с отражением. Сравнивать себя с арбузом было, конечно, рановато, но и на ягодку она уже явно не тянула. Стереть бы с физиономии эту Каинову печать времени! Дело было даже не в морщинах, а в особом выражении лица, в оттиске увядания, который не скрыть никаким макияжем. Хоть прямо сейчас садись на лавочку у подъезда, грей косточки на весеннем солнышке и дожидайся, пока надо будет помирать!

Мышцы ее лица непроизвольно сжались, выдавливая из специальной ямки в лобной кости горючие слезы, искавшие выход наружу. Поползли вниз уголки губ. Собралась в гармошку кожа на переносице.

Но оплакивание невеселой бабьей доли прервал зычный голос Борюсика. К своему изумлению, Ирина Дмитриевна безошибочно распознала в нем некие игривые нотки, воркующие обертончики, сигнализирующие о готовности мужа предаться любовным утехам.

– Ирочка, ты не очень спешишь? Может, задержишься на полчасика?

Вообще-то Ирина Дмитриевна Славина, администратор бойкого привокзального рынка, не любила опаздывать на работу – все самые важные события происходили там, как правило, утром. Однако, как женщине, ей именно сегодня было необходимо ощутить себя желанной, кому-то нужной, хотя бы и опостылевшему Борюсику. И она отозвалась не без томности:

– Ну ты, блин, снесся! Раньше нельзя было сказать? Я уже и морду накрасила…

– А мы аккуратненько…

С этими словами в спальне материализовался Борюсик, голый и мокрый после утреннего душа. Это была традиционная прелюдия. Раз в месяц, обязательно утром и обязательно голый, пятидесятилетний Борис Петрович Славин изъявлял желание пошалить. С годами это однообразие приелось, набило оскомину. Но привередничать, особенно теперь, со стороны Ирины Дмитриевны было бы непростительной глупостью.

Прекратив гипнотизировать свое полуодетое отражение, она оторвалась от зеркала и всем корпусом развернулась к Борюсику, даря ему призывный взор под кодовым названием «особый безотказный».

Посапывая от нетерпения, он умело избавил супругу от всего лишнего, обслюнявил ей оба соска и увлек в гостиную, на заранее приготовленный стул, выдвинутый на середину комнаты. Начиналась не лучшая, но обязательная часть программы. Расслабься и дай мужу получить удовольствие. Потом поднатужься и сама получи удовольствие от расслабленного мужа. Брачная традиция.

Усадив Ирину Дмитриевну на стул, Борюсик с шелковым шнуром в руках принялся привычно обхаживать ее, применяя успокаивающую тактику паука, опутывающего муху-цокотуху:

– Ну-ка, сначала ножку… Другую… Ручки за спину… Ровненько сядь, ровненько… Потерпи, я сейчас… Сейчас…

Привычно отключившись от этой пакостной возни, Ирина Дмитриевна размышляла о чем-то постороннем и не замечала в поведении мужа ничего из ряда вон выходящего. А странности наблюдались – и еще какие! Во-первых, Борюсик затеял внеплановый утренний моцион, поскольку в последний раз играл в свою любимую игру не месяц, а всего лишь неделю назад. Во-вторых, никакой эрекции не наблюдалось, хотя в остальном у Борюсика был возбужденный, даже перевозбужденный вид. В-третьих, путы накладывались слишком тщательно и слишком туго, словно Ирина Дмитриевна являлась настоящей жертвой настоящего садиста, а не законной женой развлекающегося мужа.

Эти странности, а затем и остальные, сложились в общую картину слишком поздно, когда на свет появились перчатки и моток скотча. Но пользы от запоздалого прозрения уже не было никакой…

А ведь самый первый предупредительный звоночек прозвучал значительно раньше!

Прошлым вечером Ирина Дмитриевна набрала из своего кабинета домашний номер и предупредила мужа, что задержится допоздна:

– Цитрусовые должны завезти. Придется проследить за разгрузкой и приемкой.

– Мгм, – буркнул Борюсик неопределенно. – Ясно.

– Что ясно?

– Да все ясно!

– Значит, ясно? – вскинулась Ирина Дмитриевна с яростью лживой женщины, которую пытаются уличить в обмане. – Что именно тебе ясно? Что тебе в твоем долбаном НИИ никак не выплатят зарплату? Или выплатили? За позапрошлый год?

– Нет, пока нет.

– Пока-а-а, – передразнила она ядовито. – И хрен выплатят! Ты же даром согласен штаны протирать! Не способен обеспечить семью, как любой нормальный мужик? Так не устраивай мне сцены ревности! У меня работа, понимаешь, ра-бо-та! И я получаю за нее деньги! В отличие от некоторых.

– Понятно.

Снова никаких эмоций. Или это затаенная обида? Стало вдруг жаль беспомощного Борюсика, утратившего с наступлением рыночных отношений все свои доцентско-кандидатские и просто мужские достоинства. К жалости примешивалось чувство вины. Цитрусы были завезены на рынок значительно раньше и уже реализованы, до последнего мандарина. Сегодня намечалась совсем другая программа. С минуты на минуту в администраторской комнатушке должны были появиться сыны гор, чтобы забрать причитающуюся им наличность, пересчитанную дважды, рассортированную по купюрам и упакованную в полиэтиленовый пакет. Навар Ирины Дмитриевны, обращенный в валюту, запросто уместился в кармашке ее сумочки, но составлял приличную сумму: две тысячи долларов. Было двадцать, стало двадцать две. Первичное наращивание капитала шло по своему непреложному закону: денежка к денежке.

Но деловитый администратор Славина являлась еще и женщиной, стоящей на пороге климакса, поэтому ее загадочную душу согревали не только финансы. Залетные джигиты, домогаясь от нее содействия в скорейшей реализации своего скоропортящегося товара, увивались вокруг Славиной орлами, маняще зыркали, зовуще цокали. Особенно старался тот, кого звали то ли Гурамом, то ли Гиви. Отставив поджарый зад, Гурам-Гиви прижал ее к стеночке, жарко дышал в лицо всеми ингредиентами кавказской кухни, шептал, царапая нежное женское ушко неистребимыми колючками щетины:

– Памагы, да? Такой женьчина, умный, красывый! Вместе дэньга заработаем, слюшай. Гулять станем, шампански-коньяк пить станем. Памагы, Ырочка, памагы, красавыца!..

Она и размякла, превратилась вся в нежную свининку, пускающую сок в предвкушении сладостного мига нанизывания на жесткий шампур. Бросила взгляд на древний плакат своего обожаемого зубастого Кикабидзе. «Па аырадрому, па аырадрому лайнэр прабэжал, как па судбэ-э»… Поправила прическу. Вздохнула и сдалась на милость победителя.

Ирину Дмитриевну даже в жар бросило, когда она вспомнила страстный шепот Гурама-Гиви и невольно сравнила его с вялым голосом Борюсика. Ну нет, такой шанс упускать было нельзя! Подавляя в себе неуместную жалость к супругу, она сухо распорядилась в телефонную трубку:

– На ужин пельмени, они в морозилке. Ветчину трогать не смей – это на завтрак… Не скучай там без меня.

– Да я и не скучаю…

Странный тон, нехороший. Или?..

– Ты что, пьян? – заученно посуровела Ирина Дмитриевна.

– Да выпил немного с одним…

Вот когда прозвучал первый тревожный сигнал, предупреждая: опомнись, Ирка, одумайся. Беги домой, пока не поздно!

Но не распознала она никакого сигнала, только разозлилась, топя в праведном гневе жалость и чувство вины, а заодно мысленно перенося возвращение домой за полночь.

– Немного? – прошипела она. – Я слышу, как немного! Наж-ж-ралс-ся, с-сволоч-чь!

«Тю-тю-тю», – осуждающе заныл зуммер отбоя в ухо Борюсика.

2

Борис Петрович Славин не то чтобы нажрался, но потребил тем знаменательным мартовским днем не так уж и мало.

Юркнув во время обеденного перерыва в ближайший гастроном, чтобы разок – только один разок – «остограммиться» у липкого прилавка, доюркался Борис Петрович в конечном итоге до полного нежелания возвращаться на рабочее место. Тем более что его присутствие или отсутствие там ничего не меняло в материальном плане ни для самого прогульщика, ни для его «НИИЧтоТоТамСтрой».

К двум часам пополудни нездоровое оживление моложавого пожилого мужчины с хемингуэевской бородкой пошло на убыль. Не усталость была тому виной, а полное истощение финансовых ресурсов, поступающих от супруги только под три расходные статьи: проезд в общественном транспорте, обед, сигареты. Экономя, Борис Петрович иногда умудрялся кое-что поднакопить, но на долго ли могло хватить этих жалких грошей? Последняя полуторастограммовая доза, приобретенная в забегальном баре «Минутка», должна была поставить точку на этом мотовстве и разгуле.

Бережно держа в руке пластмассовый стаканчик, Борис Петрович окинул взором три столика, предназначенных специально для малоуважаемых дневных потребителей спиртного. Стульев им не полагалось: нечего тут рассиживаться! Только высокие круглые столешницы – этакие трибуны для высказывания пьяных откровений. Средний столик пустовал по причине блевотной лужи под ним. За левым невразумительно жужжали два крепко вмазавших гражданина, старательно опираясь на стол и на плечи друг друга. Борис Петрович, оказавшись, подобно былинному герою, на распутье, двинулся направо.

Там, спиной к окну, скучал одинокий молодой человек в длинном плаще из черной кожи. Волосы под цвет плаща, только с рыжеватым отливом. В них был намечен боковой пробор, однако прическа выглядела не по моде буйной. Парень имел симпатичное лицо с запавшими щеками, большие глаза, прямой нос, чуточку презрительно выпяченную нижнюю губу и крепкий подбородок. Спокойный парень, приятный, внушающий доверие. Перед ним стоял стандартный стаканчик, но натюрморт дополнялся бутылочкой желтой фанты.

Борис Петрович никому, даже себе самому, не признался бы в том, что к столику незнакомца его подтолкнула надежда не только на шапочное знакомство, но и на дармовое угощение. Просто он пошел направо, отчего его биография направилась в совершенно новое, неожиданное русло.

– Уф! – сказал он вместо приветствия и оправдывающим наличие стаканчика тоном добавил: – Набегаешься за день, как собака, вымотаешься… Надо же как-то снять стресс, верно?

Не потрудившись убрать с голубых глаз нависшую челку, парень смерил подошедшего взглядом, выдвинул фанту на середину стола, поднял свой стакан и предложил:

– Отравимся?

Приняли беленькую, запили по очереди желтеньким. Присмотревшись к глазам Бориса Петровича, подернувшимся мечтательной поволокой, парень улыбнулся уголком губ, сходил к стойке и возвратился с двумя полными стаканами:

– Угощаю.

– Зачем же? Неудобно даже, – нерешительно заговорил Борис Петрович, хотя подношение уже принял и успел взять стакан на изготовку, держа его в согнутой руке на уровне подергивающегося кадыка.

– Ладно, кончай эти китайские церемонии. Лучше отравимся. Давай!

Огненная жидкость вновь побежала по жилам Славина, возвращая ему бодрое, приподнятое настроение духа. Он почувствовал себя таким задорным и молодым, что представился просто Борисом, без всяких «Петровичей». Незнакомец оказался Жекой, именно Жекой, а не Евгением, как вежливо называл его Борис.

Как-то плавно, без резкого перехода, с неизвестно откуда взявшейся бутылкой шампанского в кармане Жекиного плаща, новые знакомцы начали перемещаться по раскисшим улицам Курганска в направлении уютной славинской квартиры. Если Бориса и покачивало, то самую малость, так что дрейф завершился благополучным прибытием в пустую семейную гавань Славиных. Звякнула связка ключей, щелкнули один за другим замки, а вскоре тренькнули фужеры, выставленные на стол, приглушенно хлопнула пробка и вот уже зашипело пенистое шампанское, предлагая свои скромные градусы в дополнение к тем, которые уже бродили в крови мужчин.

Что-то через полчасика, когда обманчиво-теплый день пошел на убыль, сидевшие перед опустевшей бутылкой приятели вступили в новую, доверительную фазу общения.

– Ты пойми, Женя, – горячился Борис. – Я мужик неглупый, как ты мог заметить. И мне в обществе всеобщей коммерциализации тесно! Помнишь, как вскричал булгаковский Понтий Пилат? Тесно мне, тесно мне! Я – такой же. Интеллект нынче не в почете: купи-продай, вот и вся премудрость. Воротит меня от всего этого… Бр-р-р!.. Извини, шампанское… О чем это я? Ах, да… Я принципиально бизнесом не занимаюсь, хотя голова на плечах имеется, а в ней – вот здесь! – мозги, начиненные высшим экономическим образованием. Торговля, скажем, начинается с чего? – Прежде чем ответить, Борис назидательно воздел указательный палец к потолку: – С мар-ке-тин-га! Другими словами, с профессионального изучения спроса и предложения. Я, между прочим, в конце восьмидесятых опубликовал учебное пособие «Основы маркетинга»… В соавторстве с Бучницким, но это к делу не относится… Это что означает? Это означает, что я специалист в области бизнеса. Теперь возьмем мою благоверную. Дура дурой, а маркетинг для нее – тайна за семью печатями. Зато – администратор рынка! И корчит из себя при этом… неизвестно кого! Вот что обидно!

– А ты раздобудь деньги и швырни ей в лицо: на, подавись! – мрачно посоветовал гость. – Докажи свое превосходство.

– Что значит: раздобудь? – раздраженно поморщился Борис. – Деньги зарабатывают, а не раздобывают. И потом, что она, денег не видела? Говорю же: администратор рынка.

– Тогда живи за ее счет и не возникай. Жена тебя кормит, одевает, а ты недоволен.

Что-то враждебное, злое вдруг проглянуло в Жекиных глазах, но Борис, обдумывая его слова, не обратил на это внимания.

– За ее счет? – Он пожевал брошенную фразу и скривился, словно уксусу глотнул. – Да за ее счет особенно не разгуляешься. Пропади она пропадом, такая жизнь. Копит, копит… Рубль на газету и тот приходится клянчить! Не вижу я никаких денег, пойми! Прячет их Ирочка. Сама все покупает, сама все решает… Я ей как-то предложил: давай, говорю, я займусь планированием домашнего бюджета. Подсчитаю, сколько уходит на питание, сколько – на покупки, сколько можно откладывать на черный день… А она мне, знаешь, что ответила? «С какой это стати ты будешь мои деньги считать?» Представляешь? «Мои»! То есть ее личные сбережения – не наши. А квартиру в семьдесят пятом кому дали? Ей? А что оклад у меня тогда был за четыреста рубликов, это как? Нормально? Ты сколько тогда получала? Семьдесят пять?..



Борис так разволновался, что явно перешел на диспут с отсутствующей супругой. Жека смотрел на него с легким презрением и думал: «А чем я лучше? Тем, что моложе? Или тем, что стараюсь не распространяться на эту тему? Но суть-то от этого не меняется. Глядишь, лет через двадцать сам отращу бородку, брюшко, стану на судьбу свою нелегкую жаловаться всем встречным-поперечным… Неужели? Неужели можно превратиться в такое ничтожество?.. Нет, ни за что! – окончательно решил он для себя. – Никогда. Лучше сдохнуть!»

– …да? Или на курорты не ездили? – бубнил Борис, не обращая внимания на отсутствующее выражение лица гостя.

– Да хватит тебе! – выкрикнул Жека. – Заладил одно и то же!

Борис очнулся от хмельного транса и недоуменно переспросил:

– Что? Что ты говоришь?

Смягчив тон до нейтрального, Жека постарался дружески улыбнуться, а когда не получилось, просто очень похоже искривил губы и подмигнул:

– Говорю: дохлая это тема. Баба есть баба, ее не переделаешь. А мы с тобой мужики, наша задача проста: наливай да пей. Усугубим? Я спонсирую, ты обеспечиваешь доставку. Разделение труда.

Жекина рука тем временем нашарила в кармане одну из двух последних сотен и, выудив ее, он лихо припечатал к столу.

– Тут минут десять ходу в одну сторону, – нерешительно произнес Борис.

Он явно колебался, неисполнившись пьяной подозрительности. Жека снял ладонь с купюры, открывая ее для лучшего обзора, и откинулся на спинку стула, как бы говоря: лично мне и без добавки хорошо, никуда я не пойду. Последние сомнения хозяина квартиры были пресечены предложением, сделанным веселым тоном:

– А ты меня на ключик! Чтобы никуда не делся.

3

Оставшись один на чужой жилплощади, молодой человек, назвавшийся Жекой, не кинулся рассовывать по карманам столовое серебро и бижутерию, не стал ковыряться в банках с крупой или рыться между стопками постельного белья, даже в разнообразные вазы и вазочки не заглянул. Сам будучи женатым, знал он все эти стандартные бабские нычки, но ничего существенного обнаружить в них не рассчитывал. Деньги – а таковые в зажиточном доме водились – хранились в каком-нибудь другом, более надежном месте. Их прятали не от залетного домушника, а от родного муженька, располагавшего массой свободного времени для обстоятельных, методичных поисков. У Жеки такой возможности не было. Но из драматического повествования собутыльника он усвоил главное: копит его супруга денежки, а от Бориса скрывает. Значит, есть, что прятать. Значит, есть, что искать.

В настоящий момент Жеке было достаточно одного этого приятного факта.

Между прочим, его действительно звали именно так – фальшивыми именами парню пользоваться никогда не доводилось. Воровской клички он тоже не имел. Слова типа «наводка», «стрема», «скок» были знакомы ему только понаслышке. Ничего более существенного, чем пластмассовых солдатиков, Жека до сих пор не похищал. Но то были детские проказы. Теперь, в свои тридцать с небольшим лет, он был готов пересмотреть свое отношение к известной христианской заповеди. Возможно, ко всем заповедям сразу. Он был готов на многое ради денег. Практически на все.

Виной тому была не алчность. Просто бедность оказалась невыносимым испытанием для его болезненного самолюбия. Когда Жека осознал, что по уровню благосостояния его семья и он сам очутились в одной из самых низших каст, превосходя разве что селян да бомжей, он заметался, как человек, угодивший в топкое болото. Занял денег, занялся частным предпринимательством. Ничего путного из этого не вышло. Нищета засосала еще сильнее. А в глазах Ленки, его жены, загорелись неугасаемые огоньки немого упрека. Когда же она наконец открыла рот и высказала все наболевшее, надолго замолчал Жека. Закончилось все так, как и должно было закончиться при их упрямых, взрывоопасных характерах влюбленных Овенов: утром рано два барана…

В общем, столкнулись лбами и разлетелись в разные стороны.

Ленка ушла к родителям, забрав дочь. Жека остался в гордом одиночестве. Случившееся он воспринял как вопиющую вселенскую несправедливость. И собирался исправить ее любой ценой. Не знал только, как именно.

Знакомство с подвыпившим мужиком он завел вовсе не потому, что намеревался довести его до невменяемой кондиции и ограбить. Ему нужно было очень много денег – много и сразу, как всем проигравшимся банкротам. Шатаясь по городу и убивая время, он подсознательно ждал редкого шанса, который не собирался упускать. Похоже, таки дождался, раз очутился в одной из квартир, где деньги лежат.

Соображая, как бы получше воспользоваться ситуацией, Жека прохаживался по комнате, озираясь с видом скучающего посетителя музея.

Глаза пробежались по купеческому шику квартиры, оценивая шелкографию на стенах, подвесной потолок, ковровое покрытие, бордовый мебельный гарнитур из натурального дерева. Наконец взгляд остановился на суперплоском экране громадного телевизора – центре обывательского мироздания.

Присев на корточки, Жека взялся перебирать пластмассовые томики славинской видеотеки. Так, «Утомленные солнцем», «Служебный роман», «Основной инстинкт», «Титаник»… Никаких боевиков или ужастиков. Ага, а вот это скорее всего заветная Борина порнушка: на торце кассеты отсутствует полоска с названием – маленькая мужская хитрость для утаивания маленьких мужских слабостей от занудливых супруг. Посмотрим-посмотрим…

Включив видеомагнитофон, Жека развалился было в велюровом кресле, но тут же резко подался вперед, впившись взглядом в экран «Панасоника». Вот так порнушка! Это был домашний любительский фильм, предназначенный только для семейного просмотра в бездетной семье Славиных. Ибо даже на кассетах с настоящим крутым сексом не часто увидишь такой полет неистощимой фантазии, которой, оказывается, обладал седобородый Борис.

Его постановка нашла очень благодарного зрителя. Жеку заинтриговало не неожиданное проворство этого немолодого, рыхлого на вид пузана. И не сомнительные прелести его супруги, выступавшей в роли секс-бомбы. Жеку увлек сюжет. В его мозгу начала прокручиваться собственная версия увиденного. Некого документального фильма с хэппи-эндом для Жеки и с трагическим концом для сладкой парочки, резвившейся на стуле и вокруг него.

По ходу дела Борис все время помнил о включенной видеокамере и старался не заслонять ее волосатыми ягодицами. Супруга явно тоже знала о ней, судя по тому, как воротила лицо от объектива. Жека хмыкнул и переключил запись на просмотр в ускоренном темпе. Теперь пожилые супруги, проделывавшие на экране непристойные акробатические упражнения, выглядели совсем уж полными идиотами, но комичными, а не отвратительными.

Выключив технику, Жека навсегда запомнил их такими: пара безмозглых сношающихся кроликов, обреченных стать добычей выследившего их хищника. Дрыг-дрыг-дрыг. Пых-пых-пых. Потешные персонажи мультика для взрослых, а не живые люди.

Как можно жалеть таких?

Жека улыбнулся. Таким и застал его воротившийся Борис – неизвестно чем довольного, повеселевшего.

4

– Я тут, – шутливо доложил Жека, когда дверь захлопнулась за вошедшим, – в целости и сохранности, как и ваши фамильные драгоценности, сэр. Но, охраняя их, ваш верный страж едва не умер от скуки и жажды.

– Дело поправимое, – откликнулся запыхавшийся и слегка протрезвевший на свежем воздухе Борис. – Вполне даже приличная водочка в магазине обнаружилась.

Ему было неловко, что, уходя, он действительно запер гостя на замок. Такой приличный молодой человек, остроумный даже. Подумав, Борис с неожиданной щедростью предложил гостю угоститься пельменями, которых и ему одному хватало еле-еле. Тот не отказался, благосклонно кивнул. В результате на столе образовалась вполне приличная закуска, под которую было не грех и «отравиться», как привычно предложил гость. Тут же влили в себя по первой.

– Ты почему плащ не снимаешь? – поинтересовался Борис, перемалывая зубами пельмешек, завернутый в подсоленную дольку лимона. – Спешишь?

– Да нет. Время пока есть. Немного, но есть.

– Завидую тебе, – признался Борис. – Ты сравнительно молод, уверен в своих силах, задорен. Не то что я. Как сказано в притчах: «Веселое сердце делает лицо веселым, а при сердечной скорби дух унывает».

– А у меня, значит, лицо веселое?

– Вполне.

– Так ты о плохом не думай, вот и тоже развеселишься. Лично я веселюсь не потому, что на душе радостно, а потому, что некую высшую механику понял. Некому молиться, Боря. И не перед кем отчитываться. Ни добра нет, ни зла. Зверь свежатинку раздобыл – это хорошо, ему хорошо. А кроликам, которых он сожрал, плохо.

– Какие еще кролики? – возмущенно воскликнул Борис, воспитанный на псевдомистической литературе и любивший порассуждать о космической гармонии. – При чем здесь какие-то кролики?

– Когда-нибудь поймешь, – пообещал Жека. – Позже. А пока давай лучше отравимся.

Несколько озадаченный неожиданным красноречием собеседника, Борис попытался присмотреться к нему получше. И, сфокусировав слегка туманный взор, понял, что подсознательно обеспокоило его: отстраненное, даже отчужденное выражение Жекиного лица. Словно он только прикидывался бесшабашным выпивохой, а сам все время что-то обдумывал, что-то не очень хорошее.

Проглотив водку, Борис нанизал на вилку три пельменя, отправил их в рот и хитро посмотрел на гостя:

– О чем задумался, Женя? Только честно.

– Честно? О деньгах. Мне очень нужны деньги, Боря!

Ну разумеется! Деньги! У тех, кто не располагает ими в достаточном количестве, всегда бродят мрачные мысли в голове. Это Борис отлично усвоил на собственной, так сказать, шкуре. Расслабился, загнал за щеку мешающий комок теста с мясцом и подхватил животрепещущую тему. Его страстная, обличительная речь очень напоминала выступление на былых демократических митингах. Жека заскучал. Он не переносил ораторскую патетику и презирал стада баранов, устремляющиеся за каждым, кто блеет громче остальных.

– …э-э… процветает олигархия… э-э… коррупция… в то время, как мы, честные, умные, но совестливые люди, подобно нищим, просим у продажной системы подаяния! – пылко закончил Борис свою невнятную тираду. Переводя дух, проглотил все-таки пельмень, выпил водки, снова закусил, снова наполнил стопку.

«Прожорливый кролик, – подумал Жека. – Глупый, жадный зверек. За окном уже темно, за окном рыскают хищники, а кролик не спит, кролик кушает и попутно обсуждает вопросы государственного устройства».

Сходство с грызуном еще больше усилилось, когда Борис принялся мелко жевать лимонную корочку, скукожив лицо и страдальчески полуприкрыв глаза. Набьет брюхо, по-быстренькому оттрахает свою жирную крольчиху и отправится просить у государства подаяние, робко протянув лапку в окошечко кассы.

– Ты не нищий, Боря, – медленно произнес Жека с непонятной улыбочкой на губах. – Нищий, по своей сути, свободный человек. А ты – раб! Раб обстоятельств. Страстей. Привычек. Всего, от чего ты зависишь.

– А ты, можно подумать, не зависишь? – запальчиво возразил собеседник.

Жека посмотрел ему прямо в глаза, расширившиеся за линзами очков, и отчеканил:

– Почти нет. Я мало от кого и от чего завишу в последнее время. Скажу тебе больше, как человеку симпатичному и случайному. Я полностью освободился от всяких предрассудков. Если мне попадется старая жирная баба, скажем, базарная торговка, прячущая деньги в чулке, я убью ее и возьму эти деньги. А ты?

В наступившей тишине можно было расслышать, как булькнули две порции водки, почти одновременно отправившиеся в пищеводы обоих мужчин. С кажущимся безразличием Жека лениво гонял пельмень по промасленной тарелке, а сам напряженно ожидал ответной реакции хозяина квартиры. Тот не встал и не указал гостю на дверь, не возмутился, что было уже неплохо. Борис лишь облизывал влажные губы и шумно дышал. Но это, возможно, было вызвано незакушенной водкой, проглоченной одновременно с наживкой. Клюнет? Если да, то останется поводить его немного за нос и подсечь.

– Ты на что намекаешь? – почему-то шепотом спросил Борис.

Сколько бессонных ночных часов провел он в постели, обдумывая, как бы половчее изменить свою судьбу! Он не мечтал о сказочном богатстве. Для полного счастья ему требовалось не так уж и много: вкусненькие нарезки, выдержанный коньячок, тугенькие девочки раз в месяц. И книги, книги – сейчас так много интереснейших изданий. Долгими одинокими вечерами он листал бы дорогие фолианты, впитывая в себя мудрость веков, а над ухом не зудел бы раздраженный голос супруги, который временами становился таким невыносимо пронзительным!

В своих грезах Борис никогда не доходил до убийства. Ирина погибала сама. Например, ее сбивала машина. Или лучше трамвай, чтобы наверняка. Он одевался в траур, плакал над могилой, а потом, сантиметр за сантиметром, обшаривал квартиру и находил спрятанные деньги. Честно говоря, при живой супруге его поискам не доставало целеустремленности. Она все равно не позволила бы Борису воспользоваться этими деньгами по его усмотрению. А вот в случае ее отсутствия, в случае безвременного исчезновения…

– Так на что ты намекаешь? – повторил он свой зависший в воздухе вопрос. – Что за старая жирная баба?

– Да ты все прекрасно понял. А что? Прогонишь? Или все же допьем водочку?

– Сиди-сиди! – всполошился Борис. – Погоди. Дело в том, что…

В припадке пьяной откровенности Борис признался гостю, что завидует его решимости и сожалеет, что сам не способен на радикальные меры. Ирина – ошибка его молодости. Вздорная баба. Именно старая, именно жирная.

Описывая свое отношение к ней, Борис говорил все более путано, приводя зачем-то перевранные цитаты из Ницше, выворачивая душу наизнанку, как будто не малознакомый парень перед ним сидел, а Зигмунд Фрейд собственной персоной. Припомнил, кстати, как однажды взял фотографию жены да и выколол ей ножницами глаза, а потом еще пририсовал фломастером клюв вместо носа.

– Клюв? – изумился Жека. – Зачем клюв?

– Сам не знаю, – признался Борис. – Она мне гусыню напоминает. Глупую, самодовольную птицу. Ходит по дому вразвалочку и командует: «Борюсик – туда! Борюсик – сюда!»

– Борюсик? – восхищенно переспросил Жека. – И ты отзываешься? Терпишь?

Чем сильнее задеть человека за живое, тем легче повести его в нужном направлении, заставить лезть в воду там, где нет никакого броду.

– Я терплю ее вот уже двадцать три года! – трагически объявил Борис.

– Ну и дурак. Вместо того, чтобы шаманствовать над фотографией, давно бы избавился от нее, и всех делов!

– Идеальные убийства бывают только в детективах, – горько вздохнул Борис, поставил на стол поднятую рюмку и преувеличенно твердой походкой направился к ожившему телефону.

Наблюдая за ним, Жека прикидывал: не перебрал ли господин психоаналитик, не назюзюкался ли сверх меры? Нет, решил он, в самый раз. Воспринимает действительность адекватно, а пьяный кураж помогает ему преодолеть излишнюю щепетильность.

– Понятно, – бубнил Борис в телефонную трубку. – Да я не скучаю… Выпили немного… Эй! Ира! Ира!.. Стерва!.. Чтоб ты сдохла!

И хотя последние слова Борюсик бросил явно в пустоту, было ясно, что гипнотический сеанс по превращению кролика в кровожадного зверька закончился успешно.

5

– Их величество задерживаются! – саркастически доложил Борис, возвращаясь к наполненной рюмке.

Потом он снова завел свою тягомотину про нелегкое житье-бытье, а Жека, пропуская бесполезную информацию мимо ушей, думал.

Было бы крайне глупо попытаться оглушить хозяина и броситься рыться по сусекам. Если не удастся свалить его с первого удара, то потом будет очень трудно совладать со здоровым пьяным мужиком, который способен если не дать решительный отпор, то сопротивляться, ронять на пол различные предметы и истошно голосить.

Не глушить, а подпоить посильнее и предложить поискать тайник вместе? Только на кой хрен Борюсику нужен для этого посторонний? Из христианского желания поделиться с ближним? Смешно. Посторонний требовался этому эрудированному борову только в том случае, если он действительно хотел избавиться от жены – чужими руками. А он хотел, он уже внутренне был готов к этому.

До появления на горизонте Жеки супруги Славины годами упирались лбами, но абсолютного перевеса не имел ни один, ни другой. При этом каждый из них сохранял наиболее удобную для себя позицию. Ирина зарабатывала хорошие деньги, некоторую часть их тратила на Борюсика, а за это получала право попрекать его куском хлеба и жить в свое полное удовольствие, не слишком заботясь о конспирации своих шашней. Борюсик при этом морально страдал, но сытно ел, сладко спал и искать какую-нибудь старшего научного сотрудника не порывался.

Ирина не воспринимала мужа всерьез. Она полагала, что достаточно скрывать от него свои кровные тысячи, а больше никакой другой угрозы Борюсик собой не представляет. Разве догадывалась она, что пропажа одной-двух бумажек из долларовой пачки – не самая большая беда? Борюсик никогда бы не осмелился взять больше, а уличенный, ползал бы на коленях, вымаливая прощение. Но, лишенный возможности пощупать, понюхать и полизать воплощение семейного благополучия, он оказался по другую сторону баррикады. По ту сторону, где униженные и оскорбленные вынашивают планы о справедливом перераспределении собственности. Ирина даже не подозревала, какой опасный враг завелся рядом. Отзывается на забавную кличку Борюсик, выпрашивает вкусненькое, изредка ластится. А теперь вот привел в ее дом подозрительного незнакомца, выбалтывает ему семейные тайны, и язык у него – как помело…

– Я ее ненавижу, – глухо вещал Борюсик, с хрустом перебирая суставы волосатых пальцев. – За лживость ненавижу, за подлость, за скупость. Все лучшее, что было заложено во мне природой, растоптала эта тварь. Это моя трагедия, Женя, не надо улыбаться…

– Ты сам придумал трагедию, – спокойно ответил гость, не до конца сгоняя ухмылку с лица. – Все можно решить одним махом. Стоит лишь еще разок сыграть со своей женушкой в вашу любимую игру под названием «Я-Изнасилую-Тебя-Дорогая». Начало стандартное: стульчик, веревочка… Победитель получает все!

Борюсик поперхнулся водкой, натужно закашлялся и бросил быстрый взгляд на тумбочку с видеотекой. В считанные секунды его глаза преисполнились страшной догадкой, затем – обличительным гневом, молча выплеснутым на Жеку, который, впрочем, встретил яростный взгляд с самым непринужденным видом:

– Я не нарочно, честное слово. И сразу выключил.

– Зачем? Ты? Взял? Эту? Кассету? – драматически вскричал Борюсик, все сильнее раздуваясь с каждым произнесенным словом. – Как ты посмел?!

Жека зевнул, прежде чем сказать:

– Тебя волнуют деньги или кассета? Получишь и то, и другое, только не мельтеши!.. Да сядь ты, сядь! И послушай меня. Твои причуды – твое личное дело, у каждого свои отклонения. Но это – прекрасный повод затеять финальную игру. С суперпризом… Итак…

По мере того, как Жекины рассуждения выстраивались в логическую цепочку, холодная враждебность в стеклянных глазах Борюсика постепенно таяла, уступая место здоровому человеческому любопытству. Звучал детективный сюжет очень даже убедительно.

Приступ неуемной утренней похоти. Шелковый шнур. Перчатки, желательно резиновые. А еще кляп, лучше даже скотч. Мычать и дергаться жертва начнет только потом. Сначала она решит, что партнер просто немножечко заигрался, увлекся.

Рабочий день начинается у Бориса в девять? А если он опоздает на час-полтора, ничего страшного? Ничего. Отлично. Связав супругу, он, вместо того, чтобы заниматься с ней всякими глупостями, собирается и чинно шествует в институт. В спальне перед уходом включается уютное бра – днем его свет с улицы незаметен, а вечером эта деталь пригодится. Ключи от входной двери забываются дома, а сама дверь на замок не захлопывается – Жека сделает это позже. Почему? А потому, что он нанесет покинутой супруге Бориса краткий неофициальный визит. Скажем, минут через сорок после ухода Бориса, когда тот доберется до НИИ и вольется в свой дружный трудовой коллектив. С этого момента он должен постоянно находиться на глазах у сотрудников, даже у писсуара. Потому что в это время развернутся главные события, а позже судебно-медицинская экспертиза легко установит момент наступления смерти гражданки Славиной…

– Смерти! – не произнес, а выдохнул обреченно Борюсик.

– Ты не бледней, это лишнее. Пока что все живы-здоровы. Да и завтра ты останешься в стороне.

Борюсик проглотил сорокаградусную, как воду, откликнулся унылым эхом:

– Завтра…

– Завтра или никогда! – усилил нажим Жека. – Принцип всех победителей. А вариант беспроигрышный, сам посуди. У тебя будет алиби, самое настоящее, не фальсифицированное. Когда я войду сюда, ты будешь находиться среди своих сотрудников чистенький и невинный, как дитя. В это время я… Ну ладно, ты человек впечатлительный, так что подробности я опускаю… В общем, место преступления будет выглядеть так, словно на квартиру совершили налет. Дело житейское, как говорил Карлсон. Вот пусть менты и ищут грабителей. – Заметив, как морщины на высоком челе Борюсика переплетаются в причудливый знак нежелания объясняться с милицией, Жека твердо добавил: – Ну, без этого никак не обойтись. Допросят, а как же без этого? Но у тебя будет железное алиби? Я, уходя, дверь захлопну. Ты возвращайся вечерком, трезвонь, стучи! В окошке-то свет горит! Или жена любовника прячет, или что-то нехорошее с ней приключилось, верно? Она тебе открыть, как ты понимаешь, не сможет. Зови на подмогу соседей, ломайте дверь…

– Соседи зачем?

– Чтобы были. Пусть собственными глазами увидят и запомнят потрясенного горем мужа. Лишние свидетели не помешают. Они же и милицию вызовут – у них это естественнее получится, не находишь? Ты, главное, не дрейфь. Ведь ты действительно не грабил, не убивал. В момент совершения преступления чаи с сотрудниками гонял или анекдоты травил. В общем, когда уходил на работу, супруга, цветущая и здоровая, порхала по квартире. А когда вернулся, она, бледная и холодная, сидела на стуле. На все вопросы тверди: нет, не знаю, не имею представления. Побольше надрыва – это у вас, людей творческих профессий, хорошо получается. Изображай убитого несчастьем супруга, слезу подпусти. Как только следователь окажется на расстоянии вытянутой руки, цепляйся за него и пускай сопли прямо ему на костюм. Ему это быстро надоест, и через пару дней он сам начнет от тебя бегать. Только не забывай потом раз в неделю выступать с требованиями найти и покарать преступников. Чем сильнее ментов достанешь, тем скорее дело закроют, навесят на кого-нибудь.

Жека слушал свою речь как бы со стороны и дивился тому, как убедительно звучит его голос. Словно он годами только тем и занимался, что инсценировал ограбления. И Борюсик, похоже, твердо уверовал в это после того, как инструкция с новыми подробностями была продиктована по второму разу.

– Допустим, я согласен… допустим, – медленно заговорил он, поднимая на Жеку воспаленные спиртным и нравственными муками глаза. – А деньги?

– Вот это вопрос не мальчика, но мужа! Если только они существуют в природе, то ты их отыщешь. Делить станем фифти-фифти. Разумеется, не в первый же день, когда по квартире будут шастать посторонние. Для них не было никаких сбережений, не было и все тут! Иначе всплывет совершенно ненужный корыстный мотив, из-за которого менты станут землю рыть. Согласен?

Борюсик упрямо наклонил голову, смотрел уже поверх очков, исподлобья.

– А вдруг ты сам полезешь искать? Найдешь деньги и сбежишь с ними! Почему я должен тебе верить?

Жека как можно равнодушнее сказал:

– На то есть две причины. Первая: поскольку ты до сих пор не знаешь, где хранятся капиталы супруги, найти их не так-то просто, а я не собираюсь в квартире с трупом задерживаться надолго. Теперь вторая: если бы я надеялся справиться самостоятельно, я бы так и поступил. Обрати внимание, мы просидели с тобой за одним столом целый вечер, а я не проломил тебе голову бутылкой. И знаешь почему? Потому что у тебя гораздо больше шансов отыскать деньги. Кстати, на сколько тысчонок мы можем рассчитывать, по твоим прикидкам?

Растерянный Борюсик посмотрел на массивную бутылку из-под шампанского, машинально потрогал голову: цела. Убрал пустую емкость со стола, от греха подальше. Неприветливо буркнул:

– Не меньше десяти. Но, наверное, раза в два-три больше.

Жека удовлетворенно кивнул: «годится», и встал, сунув руки в карманы плаща. Борюсик последовал его примеру. Переговоры вступили в завершающую фазу.

– Смотри не ошибись, когда станешь мою долю отсчитывать, – будничным тоном напомнил Жека. – Мне остается лишь полагаться на твою порядочность.

– А я? Ты предлагаешь мне довериться первому встречному…

– Правильно. Риск существует. Ты мог ошибиться, и никаких денег нет. Или лежат они не дома, а на каком-нибудь банковском счету. Где гарантии того, что это не так, Боря? И где гарантии, что ты не вздумаешь меня сдать, чтобы остаться единственным претендентом на кубышку убиенной мной Ирины… Как ее по батюшке?

– Дмитриевна, – буркнул Борюсик.

– …Ирины Дмитриевны. Так что рискую в основном один я. Но я готов рискнуть. Человек ты умный, понятливый, вряд ли решишься меня подставить. Мы ведь в одной связке, Боря, в одной опасной связке. В Уголовном кодексе это называется преступный сговор, за который сроки набавляют чуть ли не вдвое. Вывод: самое лучшее – обоим держать слово и язык за зубами. Поделили и разбежались. Ну? По рукам? Или выпьем водочки на посошок и попрощаемся навсегда?

– Когда я увижу тебя снова? – вопросом на вопрос откликнулся Борюсик, заметно осунувшийся за минувший час.

– Если завтра утром дверь окажется гостеприимно открытой, то дня через три, когда шум поуляжется. Думаю, ты к этому времени со своей задачей справишься.

Борюсик кивнул:

– Ладно, я согласен. Но учти, если что не так – я неожиданно вспомню, что напросился ко мне в гости любопытный мужчина запоминающейся внешности. И сообщу о своих подозрениях следствию. Никакого преступного сговора не было. Потом не обессудь.

– А ты еще тот жук! – восхитился Жека.

На что Борюсик с достоинством наклонил голову. Хотя, возможно, он просто спрятал от собеседника глаза, прежде чем сказать:

– Тебе пора, Женя. Но удачи я тебе желать не стану.

На том и расстались.

6

Приговоренную к смерти Ирину Дмитриевну не охватила беспричинная тоска, ее грудь не сдавил тяжкий обруч предчувствия беды, внутренний голос не заверещал в панике: «Караул! Убивают!» Более того, женщина, входившая в чужие планы только мертвой, выглядела накануне трагических событий как раз очень оживленной и энергичной.

Бросив телефонную трубку, она тут же постаралась забыть о муже, оставшемся на другом конце провода. И уж совсем забылась она, когда в кабинете возникли сыны гор, мягко, почти бесшумно ступая по полу подошвами своих кожаных мокасин. Все трое носили черные немнущиеся штаны из переливающейся ткани, замшевые тулупчики и золотые коронки на зубах. Натуральные же зубы, если и не были белоснежными, то казались таковыми, проглядывая сквозь заросли проросшей щетины.

Ласкательно-уменьшительное «Ирочка» они по-прежнему произносили как «дырочка» – через букву «ы», и это приятно будоражило. Гомоня, гости обступили стол, на который был выложен пакет с деньгами. Содержимое было молниеносно распотрошено в шесть рук и превращено в три пропорциональные денежные кучи. От сладостной истомы и мелькания пересчитываемых купюр у Ирины Дмитриевны голова пошла кругом. Несколько горячих мужчин и много-много денег! И то был не сон!

Когда наличность опять перекочевала в пакет, головокружение у нее прекратилось так резко, словно кто-то остановил веселую карусель, жульническим образом прервав аттракцион на середине. Сыны гор, неся возбужденную тарабарщину на своем наречии, направлялись к двери, явно рассчитывая отделаться от Ирины Дмитриевны цветистыми заверениями в вечной любви и дружбе.

– Эй! – возмутилась она. – С вас причитается!

– Что ты гаварышь, женьчина? Твой ынтерес был в цену заложен, зачем абижаишь?

– А банкет? – обиженно напомнила она.

Троица нетерпеливо загарцевала у выхода:

– В другой раз, слушай, да? Оч-чинь спешим. Ызвини, Ырочка.

– Другого раза не будет! – отчеканила она, оскорбленно воротя лицом. – В другой раз будете сами жрать свои гнилые мандарины. На рынок больше и не суйтесь даже!

С этими словами Ирина Дмитриевна подошла к зарешеченному окошку, кожей ощущая замешательство в рядах джигитов за своей спиной. Как она и надеялась, они капитулировали.

– Ырочка, красавыца, – окликнули ее после трехминутного клекотания залетные орлы. – Адын только астанэтся, да? Дэл еще много, мамой клянемся!

Она обернулась и наградила гостей взглядом смилостивившейся императрицы. Подталкиваемый собратьями, Гурам-Гиви покорно плыл ей в руки, улыбаясь с такой же отчаянной решимостью, как его далекий пращур в тигровой шкуре, собирающийся вступить врукопашную с барсом.

– Годится, – согласилась Ирина Дмитриевна. – Вы, я вижу, без шампанского заявились, но я баба запасливая. И выпить найдется, и закусить… До свиданья, мальчики. Заглядывайте, если что… А ты присаживайся, Гурамчик, не стесняйся…

– Я Гиви! – гордо поправил он, но приглашением воспользовался и стал наблюдать, как оживившаяся хозяйка мечет на стол консервированные деликатесы.

Спиртное распивали под такие умопомрачительные тосты, что у Ирины Дмитриевны снова закружилась голова, приводя мысли и страсти в подобие бурлящего водоворота. Разомлела она, истаяла прямо-таки до молоденькой Ирочки, благосклонности которой домогается страс-с-стный южный ухажер. Ей мнилось, что темно-ореховые глаза Гиви глядят на нее с грустным вожделением голодного Кикабидзе. Или Шеварднадзе. Может быть, даже Валерия Меладзе, чье гладкое лицо бериевского потомка она всегда выделяла в общем телехороводе. «Девушка из вы-ы-сшего об-щест-ва…» Ах, ах! Хотелось быть очаровательной, дерзкой, игривой!

– Царица Тамара красивая? – допытывалась Ирочка со все возрастающей хмельной настойчивостью. – Красивее принцессы Дианы?

Гиви напряженно улыбнулся и произнес тост за хозяйку кабинета, самую красивую из всех встречавшихся ему женщин.

– Ты тоже ничего, видный мужчина, – одобрила Ирочка. – И не носатый совсем… Ты черкес или осетин? Или арык… нет, абрек?

В этих немногих известных ей экзотических словах чудилась чарующая музыка гор, и она никак не могла понять, отчего Гиви все морщится, словно от приступа большой или малой нужды. Пришло время расшевелить его немного. Ирочка перебралась поближе к гостю, устроилась рядышком на диване.

– А что мы курим, ну-ка? «Кэмел»? А я думала, что все урюки… абреки курят «Казбек». Скачут, жеребцы такие, в бурках, объезжая свои гаремы… У тебя сколько жен?

– Адна!

Гиви величаво изогнул бровь, напыжился.

– Смотри, обидчивый какой! – умилилась Ирочка. – Джугашвили какой! Вылитый абрек! Скажи: зарэжу – абреки так всегда говорят. Скажи! И пронзи меня кинжалом прямо в сердце!

В театральном порыве она рванула платье, и кнопки послушно разошлись в стороны, приглашая кавалера немедленно заняться поисками Ирочкиного сердечка, бешено колотящегося под одной из обнажившихся грудей.

И… Наступила внезапная тишина. Заливаясь удушливым багрянцем, администратор рынка Ирина Дмитриевна Славина принялась неуклюже натягивать полы платья на вяло провисший бюст, взывающий к состраданию сразу всеми своими прожилками. Она все поняла по расширившимся глазам Гиви. Так не смотрят на полуобнаженных дам. Так смотрят на дохлую лягушку, подложенную на блюдо вместо обещанного десерта.

Праздника для души и тела не получилось, сплошной стыд и срам.

Вот почему Ирина Дмитриевна возвратилась домой не так поздно, как предполагала. Вот почему на следующее утро она очутилась у зеркала, пытаясь взглянуть на себя чужими глазами. Взглянула. И ужаснулась.

Очень скоро, ужасаясь неизмеримо сильнее, она оказалась на проклятом стуле, связанная по рукам и ногам.

7

Она спохватилась, когда могла лишь шевелить пальцами, ерзать по сиденью и мотать головой. Даже упасть на ковер вместе с массивным квадратным стулом не удавалось. Зачем упасть? Но хоть что-то же нужно было предпринять! Это стало совершенно ясно, как только она увидела руки Борюсика и то, что они держали. Моток скотча, трескуче разматываемый пальцами, затянутыми в тонкую резину перчаток для стирки!

– Ты!.. – вот и все, что удалось сказать до того, как на лицо лег первый слой липкой ленты.

Все произошло обыденно, так просто… Через несколько минут Борюсик, избегая встречаться взглядом с ее округлившимися, молящими глазами, уже перемещался из комнаты в комнату, одеваясь, причесываясь, что-то жуя на ходу. Невозмутимо собирался на работу по отработанной за многие годы программе. Его необходимо было остановить.

– Бммм, – жалобно позвала она сквозь скотч. – Нннт!

Ноль внимания. Он просто прошел мимо, насвистывая. В спальне, за ее спиной, раздался щелчок выключателя бра, такой родной и знакомый. Зачем ему понадобился свет? Еще не вечер!

Звякнули в пепельнице ключи – это уже в гостиной, но все равно за ее спиной. Борюсик собирается уйти из дома без ключей?

«Почему мы не завели ребенка? – неожиданно подумала она и тут же сама себе ответила: – Да потому, что он не хотел. При детях он не осмелился бы связать тебя и делать с тобой что угодно!»

Что угодно? Нет, Борюсик не мог задумать что-то страшное! Это шутка! Неумная шутка ревнивого мужа. Сейчас он снимет с ее губ этот дурацкий скотч, развяжет и скажет: «Это тебе наука! Чтобы не шлялась по ночам где попало!» А она упадет ему в ноги и попросит прощения, пообещает, что подобное не повторится никогда-никогда! Он простит, он обязательно простит, и тогда они заживут по-другому. Ведь ближе друг друга у них нет никого на свете! И пускай он рассказывает ей про ягоду-арбуз хоть каждый день, это ее больше не будет выводить из себя. Нужно только объяснить все это Борюсику. Чтобы он дал ей возможность говорить и выслушал.

– Сними скотч! – взмолилась она. Получилось: – Н-мм ккк-тч!

Он остановился перед ней и слушал, наклонив голову набок. Потом его яркие губы, обрамленные серебристой порослью, зашевелились, произнеся убийственно-короткое:

– Перебьешься! Сама виновата, дура!

Что ему нужно? Как до него докричаться?

– Рр-р-рвв… Пжж-ж… – Это означало: – Развяжи, пожалуйста.

Борюсик медленно покачал головой. Он не собирался ее освобождать. Вместо этого то ли всхлипнул, то ли коротко хохотнул и опрометью бросился в прихожую, а затем – прочь из квартиры.

Щелчок захлопываемого замка не прозвучал, сколько Ирина Дмитриевна ни прислушивалась.

А вскоре… А вскоре она почувствовала, что в квартиру проник кто-то чужой. Кожей почувствовала. Входная дверь открылась совершенно бесшумно, но впустила легкий сквознячок, настороживший каждый волосок на ее голом теле. Резво-резво побежали по коже мурашки, оповещая организм об опасности: холодно, простудишься!

Она не боялась простудиться, сидя раздетая на сквозняке. Она боялась совсем другого. Шумно задышала носом, замычала, задергалась. Зачем здесь чужой? – лихорадочно соображала она, предугадывая ответ сердцем, но отвергая его рассудком.

Чужой вошел, вкрадчиво шурша полами длинного черного плаща. Он не прятал своего лица, и это было хуже всего. Не потому, что лицо выглядело страшным или уродливым. Нет, его можно было назвать симпатичным, даже красивым. Если бы не застывшее, неподвижное выражение. Не лицо, а маска, скрывающая внутреннюю мерзлоту. В блекло-голубых глазах незнакомого парня плавали и не таяли холодные льдинки.

Он остановился напротив, не произнеся ни слова. Поразительно, но собственная нагота абсолютно ее не смущала. Почему-то парень напомнил ей хирурга из какого-то старого фильма. Черно-белый персонаж. С таким же отрешенным выражением бледного лица он готовился приступить к ответственной операции. Но никакая операция ей не требовалась! Ей нужно было лишь поскорей проснуться!

Только не снилось ей это, несмотря на то что состояние ее было поистине кошмарным. По щекам уже катились самые настоящие слезы, горячие и наверняка соленые, хотя не было никакой возможности попробовать их языком на вкус.

Все в том же гробовом молчании незнакомец взял с тумбочки видеокамеру, включил, вставил в нее кассету, извлеченную из кармана, и направил объектив на Ирину Дмитриевну. Только теперь она машинально попыталась соединить колени, но путы резко напомнили ей об истинном положении вещей. К тому же ее нагота совершенно не интересовала незнакомца. Повод для его визита был явно гораздо более серьезным.

Когда съемка закончилась, он подошел совсем близко. Она сидела, ни жива, ни мертва, парализованная и лишенная способности сопротивляться. Теперь не только путы мешали ей вскочить со стула и не только скотч глушил крик. Это был шок, вызванный предчувствием неизбежного.

Он склонился над ней и внимательно посмотрел в ее глаза – неожиданно кротким, чуть ли не сочувствующим взглядом:

– Страшно?

Она с готовностью кивнула.

– Так и должно быть, – успокоил он. – Мне тоже страшно.

В поле зрения возникла рука, медленно приближающаяся к ее лицу. Средний и указательный пальцы растопырились, целясь ей прямо в глаза. Ирина Дмитриевна сомкнула веки, но пальцы покушались вовсе не на ее зрение.

– Мм-чч-кк! – завыла она, делая безнадежные попытки высвободить нос из тисков.

Воздух хотелось втянуть так сильно, что в какое-то мгновение она поверила, что способна прорвать скотч, залепивший рот. Это был самообман. Но через тридцать секунд, когда жжение в грудной клетке стало невыносимым, когда Ирина Дмитриевна побагровела от натуги и конвульсивно задергалась, доступ кислорода в ее раздувшиеся ноздри был возобновлен. Дав ей время на то, чтобы немного отдышаться, незнакомец заговорил снова:

– Слушай внимательно. Сейчас я буду спрашивать. Если соглашаешься, кивай головой. Если нет – отрицательно мотай. Но отвечать «нет» лучше не надо. Иначе я снова перекрою кислород, а в этом деле трудно гарантировать, что остановишься вовремя. Пока тебе все понятно?

Энергичный кивок.

– Хорошо. Я перечислю комнаты, а ты дай знать, когда я назову ту, где ты прячешь деньги. О них не горюй. Сейчас это для тебя не самое важное. Так ведь?

Кивок.

– Начали! Гостиная… Спальня… Кладовка… Туалет… Ванная… Кухня… Прихожая…

Не дождавшись условного знака, он снова потянул руку к ее лицу, но она так негодующе замычала, так красноречиво повела глазами куда-то вправо, что он замер и проследил за ее взглядом. Задумался.

– Не понял. Все-таки гостиная?

Голова женщины заметалась из стороны в сторону.

– Тогда что?

– Лл-дд-жж!

– Лоджия?

Два кивка подряд.

– Умница, – похвалил незнакомец. – Теперь я отправлюсь туда и буду перечислять предметы. Правила игры не меняются. Отрицаниями утруждать себя не стоит. Я жду от тебя одного-единственного кивка. Итак…

8

Жеке пришлось перебрать всю рухлядь, хранимую Славиными на застекленной и зарешеченной лоджии. Банки с консервированием, остатки проросшей картошки, ведра, кипы пожелтелых газет, картонные ящики со старой обувью и ее неизгладимым запахом, бутылки, рулоны ковров, мешки с сахаром и мукой, какие-то гвоздастые деревяшки, железяки непонятного назначения. Тайник обнаружился в корпусе допотопной швейной машинки «Белочка». Маленькая белочка на эмблеме держала в передних лапках орешек, очевидно, гордясь своей находкой. Пролистывая пачку долларов, Жека в точности повторил жест белочки, завладевшей добычей.

Он насчитал ровно двести приятно пахнущих, шершавых на ощупь, новехоньких сотенных купюр, перетянутых резинкой крест-накрест. Аккуратно положив внушительный денежный брикет во внутренний карман плаща, он прикрыл за собой дверь лоджии и вернулся в комнату. Жена Борюсика, неудобно вывернув шею, неотрывно следила за ним. Понимала, что настал момент истины. Ждала его решения. Или приговора.

Вчера ночью, выйдя от Борюсика, Жека все спрашивал себя: неужели он и в самом деле готов отнять чужие деньги вместе с чужой жизнью? Раз сто, наверное спросил, но так и не пришел к внутреннему согласию.

Выходило, он просто рисовался. Блефовал. Настроение портилось с каждым шагом по темной улице. Рука теребила в кармане последнюю сотню.

Избегая попадать под фонтаны брызг из-под колес снующих туда-сюда машин, Жека держался от дороги подальше. Очень даже водопроницаемые туфли старался ставить только на кочки и островки посреди весеннего разлива холодных луж. Но встречные фары слепили глаза, делая ночь еще более непроглядной, и Жека, оступившись несколько раз, перестал разбирать дорогу. Шлепал по лужам, чавкал грязью, хрустел гранулированным снежком.

Дошлепался, дочавкался, дохрустелся!

Огромный серебристый джипище, одни только наружные прибамбасы которого тянули тысячи на две, вынырнул из темной арки, предупредительно мигнув фарами. Жека сначала замер в неустойчивом равновесии на бордюре, но тут же шагнул вперед: «Хрен вам! Подождете! Я тоже спешу!»

Обманутый его секундным колебанием, джип газанул. Он затормозил, едва соприкоснувшись бампером с Жекиным бедром, но этого оказалось достаточно, чтобы Жеку швырнуло сначала на лаковый капот, а затем – в противоположном направлении, на асфальт. Было совсем не больно. Но, растянувшись во весь рост, он почувствовал себя жалким отбросом общества на обочине жизни.

Нависший над ним автомонстр презрительно фыркал, дожидаясь, когда двуногое ничтожество освободит проезд. Жека медленно поднялся на ноги, отряхнул плащ, выпрямился, щурясь от ослепительного сверкания фар. Он не отошел в сторону. Он остался на месте, преграждая путь джипу.

Сидевших внутри рассмотреть на удавалось. Но Жека и без того примерно представлял, как они должны выглядеть. Непременно раскормленные, непременно одетые с иголочки. Имеют разрешение на ношение оружия и золотых цепей. Гладко выбритые, коротко стриженные, благоухающие дорогим одеколоном. Готовые разрешить все вопросы, не говоря уже о том, чтобы мимоходом стукнуть по голове тупорылому пешеходу, не соблюдающему субординацию.

Все четыре дверцы джипа синхронно распахнулись, выпуская наружу соответствующее количество седоков. Трое крупных парняг и мужчина постарше, с чуточку более осмысленным лицом.

– Что столбычишь, убожище? – просипел один из парняг угрожающе. – Жить надоело?

– Погоди, – остановил его взмахом руки мужчина, выбравшийся из-за руля и возглавляющий компанию.

Приблизившись к Жеке, он оглянулся, прикидывая, виден ли отсюда номерной знак автомобиля. Убедившись, что да, он обратил взгляд на Жеку и дружелюбно сказал:

– Извиняй, братишка. Не нарочно. Держи деньги и топай дальше.

– А один вопрос можно? – вежливо осведомился Жека, не спеша протягивать руку за подачкой.

– Слушаю.

– Вы бандиты, что ли?

Мужчина вытаращил глаза, а потом вдруг радостно захохотал, жестами обеих рук приглашая спутников повеселиться с ним вместе. От него исходил острый запах коньяка, выпитого не с горя, не от тоски, а просто для лучшего ощущения полноты жизни. Отсмеявшись, он покровительственно хлопнул Жеку по плечу:

– Спасибо, братишка, развеселил. Бандиты, говоришь? Ну, ты даешь! Попал пальцем в небо! Я мент, братишка. Не веришь? Замначальника налоговой полиции. Что уставился? Не похож?

– Не похож, – признался Жека. – Вылитый бандит.

Мужчина нахмурился.

– Много базаришь, умник. Берешь деньги?

Жека бросил взгляд на пухлую пачку отслюнявленных ему сотен и взял. И когда шикарный джип умчал приблатненного полицая-налоговика в неизвестную даль, принялся считать премию и обнаружил, что под сиротливой сотней прячутся жалкие червонцы общим количеством пятнадцать штук. Его кинули! Как всегда, кинули!

– Вот же твари! – сказал Жека почти весело, имея в виду всех тварей скопом, а не какую-то одну конкретную. Твари, они и есть твари – не различишь по рылам.

Разбрызгивая весеннюю кашу, он двинулся в обратном направлении. В мире, где представители закона открыто ведут себя, как бандюги, глупо строить из себя бедного, но честного. Есть деньги – ты человек. Нет – тебя тоже не существует.

На ходу он выгреб из кармана жалкие купюры, смял их в бумажный ком и швырнул под ноги. Все, хватит пресмыкаться! Или завтра утром он заимеет настоящие деньги, или медленно подохнет от голода. Две крайности. А третьего не дано. Жека не признавал никаких компромиссов.

До утра зябко приплясывал он в такт своим мыслям за трансформаторной будкой в знакомом дворе. Оттер колючим снегом грязь с плаща, докурил три последние сигареты. Его лихорадило не только от покусываний морозца, но и от азартного возбуждения.

Время тянулось невыносимо медленно, особенно после того, как все вокруг окутал непроглядный предрассветный мрак. Когда окна домов начали одно за другим наливаться уютным светом, стало еще холоднее, но Жека выстоял, не побежал греться в соседний подъезд, чтобы не настораживать жителей округи. К счастью, ненастное утро не располагало их к пробежкам и дальним прогулкам с собаками. Никто притаившегося Жеку так и не заметил.

Он слишком замерз и устал, чтобы обрадоваться, когда наконец из подъезда выскользнул Борюсик, повертел головой по сторонам, ссутулился и быстрым шагом удалился за угол дома. Никакой обещанной форы во времени Жека ему давать не собирался. Досчитал до ста и поспешил в его квартиру. Дверь оказалась незапертой. Значит…

Значит, плохи твои дела, нелюбимая жена рефлексующего Борюсика, подумал Жека, соболезнующе глядя на связанную пленницу чужих страстей, но вслух этого не произнес. Вопрос, светившийся в ее глазах, был немым. Каков вопрос – таков ответ.

Левую полу плаща приятно оттягивала весомая пачка долларов в кармане, та самая, которую жаждет заполучить Борюсик. Вот, наверное, взвоет, когда перероет весь дом вверх дном и ничего не найдет! Впрочем, вряд ли успеет. Не останется у него ни времени на поиски, ни шансов выпутаться.

Жека хотел было пощупать пачку, чтобы еще раз удостовериться в реальности денег, но остановил себя. Со стороны это походило бы на то, что он массирует занывшее сердечко, а он не хотел выглядеть слабым и нерешительным. К тому же сердце действительно билось ровно, не частило, мерно отстукивало мгновения.

Жека бросил взгляд на часы: 10:14. Борюсик, вероятно, находился на подступах к своему институту. Нужно было поспешить с завершающими штрихами.

Так, спортивная сумка. В нее – фотоаппарат, колечки, цепочки, шубейку. Поверх барахла – видеокамеру, это главное. Сумку – в кладовку, небрежно прикрыть грязным бельем. При обыске обязательно найдут. Для милиции рыться в чужом белье – святое дело. «Награбленное», спрятанное в квартире, наведет их на мысль об инсценировке. Это первый сюрприз для Борюсика, решившего и женушку порешить и невинность сохранить.

Второй сюрприз кроется в той же сумке. Кассета, вставленная в видеокамеру, сразу вызовет здоровое следовательское любопытство. Сначала ошеломленные зрители увидят сексуальные сцены, которые вчера заинтриговали Жеку. Пусть полюбуются, как Борюсик, возбужденный как павиан, развратным способом пользует супругу, изображающую для него жертву насилия, нагишом привязанную к стулу. К тому самому стулу и в той самой позе, между прочим! Самый интересный сюжетец ожидает милицейскую публику в конце. Жертва, скончавшаяся во всей своей неприглядной красе, возникнет перед сыщиками на экране – еще живая, испуганная, опять же связанная, но с узнаваемой наклейкой на лице. Подвох заключается в том, что несчастную женщину увидят за несколько минут до ее трагической гибели – в правом нижнем углу экрана высветятся белые циферки с датой и точным временем съемки! Те самые десять часов утра, когда муж-извращенец только-только выбрался из дома. Пусть попробует доказать, что в это время он уже спешил на работу! Пусть попробует доказать, что снимал и убивал супругу не он!

Вот и все. Осталось в последний раз наведаться в гостиную, прежде чем уйти отсюда навсегда. Жека постоял немного, соображая, не упустил ли он чего-нибудь из виду? Отпечатки пальцев? Мало ли в квартире отпечатков, главным образом, славинских? Под судом и следствием Жека не находился, в картотеках не фигурирует. Излишнюю настороженность сыщиков могло бы вызвать как раз полное отсутствие отпечатков.

Борюсик, тот орудовал в перчатках. Вот они, лежат на краешке журнального столика. Обычные резиновые перчатки для разнообразных хозяйственных нужд: раковину там отдраить с порошочком, или женушку снарядить на тот свет. Рядышком примостился заурядный моток клейкой ленты и такие же заурядные ножницы. Борюсик оставил этот реквизит на виду по рекомендации Жеки: мол, так будет естественнее – грабители воспользовались тем, что попалось под руку. Действительно, это покажется очень естественной, очень натуральной деталью. Особенно после просмотра кассеты. Любой следователь придет к выводу, что все происходило тихо-мирно, по-домашнему, так сказать, в любви и согласии.

Жека с трудом заставил себя посмотреть на обреченную женщину. Не хотелось ему убивать. И самому подпадать под расстрельную статью не хотелось. Оставить ее в покое и уйти с деньгами? Но тетка – не последняя фигура на крупнейшем рынке города. Значит, контактирует с местным рэкетом. А деньги немалые. Вычислят, непременно вычислят – у них особые, более надежные, чем у милиции, методы. Найдут, отнимут чужое плюс все, что у Жеки есть своего. Включая здоровье. И что же, дальше топать по жизни лохом сохатым? Да ни за что!

Приблизившись к живому изваянию на стуле, Жека тихо предложил:

– Глаза закрой. Не так страшно будет.

Нет, не закрыла. Вытаращила их так, что они лишь чудом не вылезли из орбит. Тогда он поспешно нацепил ей на нос бельевую прищепку, прихваченную в лоджии, а глаза закрыл сам. Он ничего не видел. Но чувствовал, как бьется, трепещет, извивается в пародии на оргазм сильное живое тело, никак не желающее умирать.

Десять секунд… двадцать… сорок…

– Пф-фф-фф-уу-уу!

Дух убиенной вырвался наружу. Но какой же он оказался зловонный!

Глава 2

1

В своем вечном оцепенении дожидалась бездыханная Ирина Дмитриевна возвращения мужа, а он все не появлялся, семенил где-то десятой дорогой, оттягивая момент встречи.

Но тем же вечером, часом раньше, часом позже, произошло еще одно событие, на первый взгляд с убийством никак не связанное, однако изящно вписавшееся в предопределенную роком схему.

Еще далеко не старый, хотя изрядно потрепанный жизнью алкаш, добиравшийся на автопилоте домой баиньки, не был знаком ни с двумя заговорщиками, ни с их жертвой. Казалось, уж кто-кто, а он тут совершенно ни при чем. Так только казалось.

Он попал в эту грязную историю прямиком из притормозившей у тротуара белой «девятки», мягким кулем вывалился на мокрый асфальт, но тут же собрался в одно вертикальное целое и зашагал к маячащим в двухстах метрах огням девятиэтажки.

– Во дает! – искренне восхитился наблюдавший за ним из машины крепыш с коротко остриженной колобкообразной головой. – Точно по курсу!

– Сейчас упадет, – предположил его сосед за рулем. У него была точно такая же круглая башка, но очень уж здоровенная, чтобы сравнивать ее с озорным колобком. У колобков не бывает таких чугунных физиономий, оловянных глаз и сигарет в желтоватых клыках. И вообще у парня имелось погоняло – Бур. За «колобка» можно было очень запросто схлопотать.

– Навернулся! – радостно подтвердил третий седок «девятки». Всем, кто ему не импонировал, он обычно предлагал что-нибудь полечить: мозги, зубы, печень. В зависимости от пола «пациента» обещал кастрировать или вывернуть матку наизнанку. У него имелось какое-то человеческое имя, но в своих кругах он проходил как Лекарь, и его это вполне устраивало.

– Подмогнем? – неохотно предложил безымянный колобок, ничем не заслуживший написания с прописной буквы. – Хан велел проводить до самой двери. Чтобы без этих… аксессуаров, во!

– Лично мне в падлу, – не согласился Лекарь. – Сам дошкандыбает, чмо болотное.

– Встанет, – поддержал его Бур, азартно перебрасывая сигарету из одного угла рта в другой. – Алконавты, они живучие.

И снова интуиция его не подвела.

– Ты гля, оклемался! – умилился колобок. – Потопал! А я боялся, что его придется из муляки вытаскивать. Корочки-то новые, сегодня в первый раз набул…

– Лучше бы носки новые набул, – проворчал Бур. – Ты их реже меняешь, чем ботинки.

– Вчера только поменял!

– Ага, с левой ноги на правую.

– Лекарь, подтверди!

– Подперди-подперди, Лекарь, раз дружбан просит.

Того долго упрашивать не пришлось. Дурашливо объявил газовую атаку и первым опустил стекло со своей стороны. Ржали в три глотки, перекрывая звуки потешных лекарских потуг.

Им было весело. Свое ответственное задание «три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой» выполнили с честью.

Позавчера этого же вусмерть пьяного тридцатилетнего доходягу не высадили из «девятки», а, напротив, бережно в нее погрузили. Инструктаж Хана, под которым ходил экипаж, был лаконичным и однозначным. Встретить на улице. Заманить бутылкой и вежливым обхождением. Передать с шестью бутылками водяры на руки Лариске Защеке. Лариску предупредить, чтобы поила «тело» до усирачки, выполняла все его прихоти, а за порог не выпускала. Подкармливать, чтоб не сдох. В очень умеренных дозах клофелин. Через двое суток тело забрать и доставить к месту проживания, но без копейки денег, чтобы оно никуда не рыпнулось.

Лариске поручение понравилось. Хлопот с временным постояльцем было всего ничего. А ей, одноногой, списанной по инвалидности проститутке, – и харч, и развлечение. С четким интервалом в четыре с половиной часа постоялец пробуждался, похмелялся и заново знакомился со своим безногим ангелом– хранителем.

– Михаил, – говорил он вежливо. – Очень приятно. Мы где?

Лариска резво ковыляла к нему, подливала водочки, подсовывала яичко или огурчик. Перед тем, как провалиться в новое забытье, гость обязательно отчетливо произносил: «Праздник, который всегда с тобой». Но больше всего потрясло Лариску то, что один раз он ее вполне грамотно поимел. И в ее короткой памяти это был второй или третий случай, когда кому-то вздумалось целовать ее в губы.

Она опечалилась, когда за Мишей пришли, расшевелили его немножко и объявили, что курорт закончился.

– Нечего ждать, незачем жить, некуда больше спешить, – продекламировал он, глядя мутными глазами примерно в направлении парней, но явно не видя их в упор. – Я остаюсь. Принесите гитару.

Лекарь сунулся было к нему с предложениями вставить клизму и прочими оздоровительными процедурами, но Бур отстранил его, взвалил алконавта на могучее плечо и понес к выходу.

– Оставили бы мужчинку еще на одну ночку, – робко пискнула Лариска, за что схлопотала от Лекаря по редко целованным губам.

Миша не сопротивлялся. Его доставили к дому, но во двор заезжать не стали, побрезговав марать свежевымытую «девятку» глинистой жижей, расползшейся с курганов развороченной земли: микрорайон отгородился от внешнего мира окопами и оборонительными рвами.

По этой сильно пересеченной местности и перемещался Миша, не глядя под ноги, ничего не соображая, а лишь подчиняясь заданной инерции, как пуля на излете. В этот момент он вряд ли смог бы вспомнить, как его зовут. Причудливая траектория каким-то чудом уберегала Мишу от расставленных строителями ловушек. Подвернись ему яма, он бы туда сверзился и ночевал скорее всего не дома. Что, впрочем, не так уж сильно и нарушило бы планы Хана.

Выпасть из ханских планов живым редко кому удавалось. Если сравнить этого человека с шахматистом, то играл он всегда черными, но ходил когда вздумается, как вздумается и куда вздумается, сметая мешающие фигуры противника с доски по своему усмотрению. Своих пешек Хан жаловал не больше, чем чужих.

Повинуясь его воле, пьяная до полной невменяемости и неузнаваемости фигура все же пересекла грязное поле, уткнулась в родительскую дверь и потянула руку к звонку…

2

Дзк!.. Дзззк!..

Пипочку звонка Борис Петрович трогал пальцем робко и деликатно, как вечный хорошист, впервые щупающий девочку за самое нежное местечко. Виноватой осанкой он тоже походил на положительного ученика, неожиданно заявившегося домой с двойкой за прилежание.

Борис Петрович даже боялся себе представить, что произойдет, если дверь откроется и встретит его на пороге освободившаяся супруга. Чем она его встретит, он примерно догадывался и даже слегка жмурился заранее. Как объяснять свое идиотское поведение? Что говорить в оправдание? В общем, это были пренеприятнейшие мгновения в его жизни.

Дверь, однако, не распахнулась.

Указательный палец Бориса Петровича вернулся в исходную позицию, нерешительно завис над звонком и вдруг ткнулся с отчаянной решимостью.

Дззззк! – Пауза… – Дзззззззк!!!

Что такое?

Вместо того, чтобы позвонить в третий раз, Борис Петрович отдернул руку, как ошпаренную. Ему почудилось, что за дверью кто-то перемещается, осторожно отдирая липнущие к линолеуму босые ступни. Обливаясь холодным потом, он вслушивался до звона в ушах. А когда попытался успокоить себя, убедить в том, что шаги – плод больного воображения, до него донеслось… пение.

Голос Ирины по ту сторону двери стих только после того, как Борис Петрович впился зубами в кулак, оставив на нем розовые полукружья.

Галлюцинация? А что, если Ирина свихнулась от злости, в бешенстве разорвала путы и бродит теперь нагишом по квартире, распевая пугачевские песни? Или, – что еще хуже, – сумела лишь прогрызть скотч и до сих пор сидит на стуле, безумная, разъяренная, мечтая о моменте, когда у нее развяжутся руки? Женя мог все наврать по пьяни, забыть. Мог струсить. Мало ли что могло произойти. Или уже произошло?

Борис Петрович на всякий случай снова приналег на дверь. Нет, замок был определенно защелкнут. И пора было что-нибудь предпринять.

Как ни странно, хватило одного решительного напора мясистого славинского плеча, чтобы дверь подалась внутрь, приглашая хозяина растянуться на полу прихожей. Борис Петрович на ногах устоял, но потом не меньше минуты ушло на то, чтобы унять крупную дрожь в руках. Затем он боязливо отгородился от подъезда дверью, включил свет и преувеличенно шумно завозился в прихожей. Бессмысленно уставившись на свое отражение в зеркале, чтобы не видеть происходящее в гостиной, позвал дискантом:

– Ира? Ты дома?

«Дома, дома, – откликнулся в мозгу незнакомый насмешливый голос. – Сидит в темноте, тебя дожидается!»

Опять эта дурацкая дрожь! Бросив прощальный взгляд на свое растерянное отражение, Борис Петрович медленно двинулся навстречу неизвестности.

– Ирочка!

Стул стоял на прежнем месте. В полумраке казалось, что на него взгромоздилась исполинская белая птица. Борис Петрович мог поклясться, что отчетливо различает… клюв. Совсем маленький клювик для такой внушительной фигуры.

Шаря дрожащей рукой по обоям, он очень долго искал выключатель и удивлялся тому, что не падает в обморок. А когда нащупал клавишу, слегка пригнулся, готовясь ринуться наутек, если… Он не знал, что «если», но твердо знал другое: при любом шорохе, при малейшем постороннем движении в квартире следует немедленно бежать отсюда, бежать сломя голову. Лишь бы ноги не подвели в самый ответственный момент.

Чтобы заставить себя включить свет, пришлось мысленно сосчитать до трех… потом до пяти… и дальше.

Девять… десять…

Одновременно с щелчком клавиши вспыхнула люстра под потолком, заливая комнату беспощадным светом.

Никакой птицы на стуле не было. Там сидела, порываясь упасть на бок, Ирина. Клюв превратился в обычную бельевую прищепку на ее носу. Эта деталь выглядела кощунственно-карикатурно, но Борис Петрович смотрел уже не на прищепку, а чуть выше: туда, где над поникшей Ирочкиной головой заколыхалось, заклубилось что-то серое, будто призрачная тень промелькнула и сгинула, вспорхнув с безжизненного тела.

– Господи-Иисусе-Христе-Сыне-Божий-помилуй-мя-грешного, – затараторил, размашисто крестясь, набожный в трудные моменты биографии Борис Петрович.

Но наваждение уже исчезло. Теперь мешал сосредоточиться лишь яркий электрический свет, в котором покойница выглядела слишком уж реалистично. И слишком развратно. Борис Петрович пригасил две лампочки. Да, так стало лучше. Еще не совсем хорошо, но лучше. «Совсем хорошо станет, когда отсюда уберут эту толстую тварь», – подумал он.

3

Страдания начались после того, как в славинскую дверь решительно позвонили.

Чужие люди обутыми сновали по квартире, входили и выходили, терзали телефон, шумели, трогали вещи. У Бориса Петровича от этой кутерьмы ужасно разболелась голова. Его попросили сидеть на кухне и не мешать, а сами постоянно ему мешали, бесцеремонно тревожа его по каждому пустяку. Невозможно было сосредоточиться. А в душу Бориса Петровича закралось подозрение, что он больше никогда не увидит ни Жени, ни Ирининых денег. Ситуацию требовалось срочно обдумать, но ему не давали. Стоило лишь уцепиться за хвостик любой малюсенькой мысли, как в кухню вторгался карликовый капитан в штатском и сбивал Бориса Петровича с толку очередным глупым вопросом. Ну вот, опять…

Фамилия этого человека, возглавлявшего оперативную следственную группу, была Зимин. Выглядел он бодрым и оживленным, как будто не на место преступления приехал, а на дармовой фуршет. Прежде чем сесть за стол, он сделал странный для мужчины жест, несколько раз огладив ляжки обеими ладонями. Эта странность, вкупе с почти детским росточком, плохо вязалась с обликом представителя одной из самых мужественных профессий на земле. Зато лицо капитана, неожиданно крупное, с волевым подбородком, соответствовало.

Борис Петрович неприязненно ожидал, когда наконец Зимин выложит из папки бумагу, ручку, деловито откашляется и произнесет неизменное милицейское: «Итак…» Дождался. Началось скрупулезное фиксирование в протоколе показаний Славина Бориса Петровича, «обнаружившего по месту проживания труп законной супруги Славиной Ирины Дмитриевны, носящий на себе явные признаки насильственной смерти».

– Но-ся-щей, через «е», – желчно сказал Борис Петрович, ткнув в написанное пальцем. – Мы имеем дело с женским родом.

– Мы имеем дело с трупом, – отрезал Зимин и отвел славинскую руку в сторону. – Не надо отвлекаться. Я спрашиваю – вы отвечаете. Понятно? Только по существу, пожалуйста… Во сколько вы появились на рабочем месте и кто может это засвидетельствовать?

– Ну… Приблизительно в десять тридцать, даже раньше. Вахтер уволился, так что при входе в НИИ меня никто не видел. Впрочем… Дашевский, да, Дашевский, мэнээс из экономического сектора. Он еще пиво нес и окликнул меня, давай, мол…

Зимин прервал Бориса Петровича:

– При чем здесь пиво? И что такое «мэ-нэ-эс», расшифруйте. Потом имя-отчество Дашевского, попрошу…

Так, с горем пополам, добрались до возвращения Бориса Петровича домой. Массируя кончиками пальцев виски, он заунывно начал:

– Я глазам своим не поверил, когда вошел… Боже, какой кошмар! Окликаю ее, а сам…

Черствый следователь прервал его воспоминания на этом драматическом моменте. Оказалось, что он хочет услышать распорядок сегодняшнего утра Бориса Петровича, начиная с того момента, как он свесил ноги с кровати и заканчивая тем, как вышел из квартиры, забыв ключи.

Шаг за шагом проделали этот путь, кое-где запинаясь, останавливаясь, а то и дважды прохаживаясь по одному и тому же месту. На милицейском языке это называлось: «подробненько, по порядочку».

И хотя повторение пройденного материала обычно идет на пользу, в случае со Славиным это произвело обратный эффект. Он стал путаться, сбиваться, забывать очевидные факты, а вспоминать, наоборот, пустяковые, ничего не значащие детали. Например, что напор воды в кране был слабым. Или что не удосужился позавтракать. Или как раздражает его вечная вонь на лестничной площадке.

– …Все, кому не лень, в подъезде мочатся, – бубнил он с таким видом, будто запах доносился и сюда, в квартиру. – Проходу нет от алкашей и хулиганья. А потом после них воняет… Вот вы, как представитель законности, что скажете по этому поводу?

– Аммиак, – пожал плечами Зимин.

– Простите?

– Моча обладает специфическим запахом аммиака. Это еще цветочки. Вам повезло, что не нужно опознавать труп в морге – вот там бы вы нюхнули чего похлеще. Трупы – они мастера пахнуть.

– Но нельзя же так цинично, в самом деле! – обиделся Борис Петрович. – Нужно же хоть немного уважать человеческие чувства! За стеной покойница, а вы…

– Мы отклонились от темы, Борис Петрович, – вежливо напомнил Зимин. – Вы рассказывайте. Я слушаю.

4

Зимин поймал себя на мысли, что ему хочется подмигнуть собеседнику. Ему был симпатичен этот вздорный интеллигент с седой бородкой, так бездарно удушивший свою жену. Убийство само по себе давно не вызывало у Зимина ни положительных, ни отрицательных эмоций. Убил и убил – значит, на то имелись причины. Славин был симпатичен ему потому, что наградил его не очередным «дохлым висняком», а, напротив, выгодным следствию быстрораскрываемым преступлением. Эффектное убийство, эффектное дело, о котором приятно отрапортовать начальству. Вот почему Зимин воспринимал убийцу как своеобразного коллегу, соавтора.

Уже при беглом осмотре места преступления ему стало ясно, что женщину прикончил кто-то из близких, свой. Замки и решетки оказались неповрежденными, если не считать последствий небольшого взлома, проведенного хозяином квартиры. Что касается захлопнутой двери, то это можно было сделать как изнутри, так и снаружи.

Ни в квартире, ни на трупе не наблюдалось следов, которые говорили бы о сопротивлении жертвы. А вы попробуйте среди бела дня проникнуть в дом крепкой горластой торгашки, заставьте ее раздеться, усадите на стул и свяжите – да так, чтобы соседи не слышали ни возни, ни криков, ни звуков борьбы!

Нужно было очень постараться, чтобы запугать женщину до полного паралича воли. Какие-нибудь жуткие киллеры в вязаных колпаках с прорезями для сверкающих глаз? Ну да, вломились в квартиру, угрожая автоматами, непонятно зачем устроили дурацкий стриптиз, укокошили хозяйку и бросились сгребать ее барахлишко. Абсурд! Только случайные, неопытные налетчики могли проявить такую неразборчивость в выборе вещей: аппаратура, пара побрякушек, носильные вещи. А сумочку, дамскую сумочку, которая лежала на самом виду – в прихожей на тумбочке, – никто из грабителей не удосужился открыть! Это пришлось сделать Зимину, и он был вознагражден за любопытство, разбогатев на целых две тысячи долларов…

Вспомнив об этом, Зимин не расплылся в улыбке, а нахмурился. Не было в сумочке никаких денег и нет, значит это не факт, установленный следствием, а так, миф, о котором можно будет поразмыслить на досуге.

А пока что предстояла работа по раскалыванию орешка, оказавшегося насквозь гнилым. Зимин убедился в этом, когда опера шепотком вызвали его из кухни и похвастались сумкой с «добычей», обнаруженной в кладовке. Подозрительную кассету вставили в зев видеомагнитофона и просмотрели, азартно толкая друг друга локтями и прыская в ладони, словно на экране демонстрировались проказы Бенни Хилла или еще более комичного персонажа, очень похожего на самого Генерального прокурора России, называющего себя просто Юрой.


Киносеанс приятно разгорячил Зимина. Позабавила и гражданка Славина, которая при жизни, оказывается, выкидывала ого-го какие фортеля, и гражданин Славин в первую очередь – он, сексуальный выдумщик и доморощенный киллер, обеспечивший следствие уликами, о которых можно только мечтать.

Энергично поводя руками по штанинам, как бы удостоверяясь в их наличии, Зимин возвратился в кухню и устроился на табурете, с любопытством наблюдая за комичными попытками Славина изобразить убитого горем мужа. По-видимому, он полагал, что для этого необходимо прерывисто вздыхать и придавать бровям трагический излом. Картину довершала ладошка, прижатая к груди, плавно переходящей в живот.

– Болит? – осведомился Зимин сочувственным тоном.

– Немного, – признался Славин и тут же мужественно добавил: – Ничего, потерплю.

– А вы соды, соды. Помогает.

– Сода? От сердца?

– Сердце? – удивился Зимин в свою очередь. – Тогда руку приложите повыше, сюда… Вы же за желудок держитесь, Борис Петрович. Я решил, у вас гастрит.

Не выдержал Славин простенький следовательский эксперимент. Не возмутился, промолчал, лишь обиженно засопел в две ноздри. А тестирование только начиналось. Зимин был классным специалистом, знающим все тонкости игры в кошки-мышки. Его внимание уже включилось в автоматический режим анализа речи и поведения подозреваемого. Артикуляция. Мимика. Жесты. И т. д. и т. п. Азбука, без которой невозможен мало-мальски грамотный допрос.

Напустив на лицо многозначительное выражение, Зимин неспешно извлек из кармана красную резиновую перчатку, прихваченную в гостиной, натянул ее на правую руку, задумчиво пошевелил пальцами.

– Размерчик не ваш, Борис Петрович. Мне и то тесноваты.

Славинский взгляд скользнул прочь, через секунду возвратился к перчатке, потом опять переметнулся.

– Разумеется, – выдавил он из себя. – Это не мои перчатки.

– Вы хотите сказать, что они только сегодня появились в вашей квартире? Раньше вы их не видели, так? Смотрите сюда, внимательно смотрите!

Красные пальцы продолжали шевелиться, напоминая щупальца осьминога, подманивающего загипнотизированную рыбешку. Стараясь сохранять серьезность, Зимин наблюдал за собеседником. Глазки: морг-морг. Губки: дерг-дерг. Сердечко: скок-поскок. Но еще хорохорится, пытается сопротивляться.

– Ну, смотрю! И узнаю! Это наши перчатки!

– Как же так, Борис Петрович? Неувязочка получается. Вы же только что сказали, что это не ваши перчатки. Я уже и запротоколировал.

– Не мои – в смысле не мои, а Ирины, Ирины Дмитриевны! – почти плаксиво выкрикнул Славин. До истерики ему оставалось всего ничего.

Зимин тонко улыбнулся:

– А не находите ли вы странным, что убийца воспользовался не собственными перчатками, а вашими? Откуда он мог знать, что таковые обнаружатся на месте преступления?

Тут Славин растерял остатки самообладания, вскочил с места, зацепив угол стола, заорал, затопал ногами, размахивая руками и брызгая слюной. Не глядя на него, Зимин невозмутимо черкал что-то в своей протокольной анкете. Пропустил мимо ушей и «произвол», и «грязные инсинуации», и даже сакраментальное «я на вас управу найду». Дождался, пока Славин заткнется, вернется на место, и сказал бесцветным будничным тоном:

– Вредно так волноваться, особенно, в вашем положении. И кричать на меня не советую, я этого не люблю. Давайте лучше вместе сформулируем ваш ответ на мой простой вопрос, отнеситесь к нему со всей серьезностью, хорошенько подумайте, прежде чем отвечать. Вопрос такой: хранились ли в вашем доме деньги, где именно и сколько? Поверьте, это очень важный вопрос. От вашего ответа на него зависит многое. Вы меня понимаете?

– Нет, – поскучнел лицом Славин настолько, что даже стеклышки очков утратили свой блеск. – Для меня это далеко не самый важный вопрос сейчас. При чем здесь деньги? Меня гораздо больше интересует, когда будет арестован убийца.

Зимин укоризненно покачал головой:

– Борис Петрович, вы глубоко заблуждаетесь. Лично меня, как следователя, не могут не интересовать ваши денежные сбережения. Их наличие или отсутствие во многом предопределят, будет ли убийца вообще найден. Я ясно выражаюсь?

– Вы очень туманно выражаетесь, – возразил Славин. – Не было у нас никакой кубышки. Да и вообще – какое вам до этого дело?

– Большое дело, – бесстрастно сказал Зимин. – Огромное. Знаете, на сколько лет тянет? Зря вы запираетесь, Борис Петрович. Помогли бы следствию, глядишь, все и образуется.

Прозрачнее намека быть не могло, вернее, Зимин не мог себе этого позволить. Пока. Он предложил Славину сделку и с напускным равнодушием ожидал ответа.

И Славин понял, конечно же, понял. Встрепенулся, подался было вперед, как бы собираясь шепнуть Зимину что-то на ухо, но вдруг отшатнулся, и по лицу его скользнула тень мрачной решимости бороться до конца.

– Что значит помочь следствию? – спросил он неприязненно. – Материально, что ли? Вы это имеете в виду?

– Нет, – ответил Зимин, не скрывая неудовольствия. – Я имею в виду, что чье-то внезапное обогащение часто выводит на преступников. Кроме того, необходимо выяснить мотивы убийства. Корыстный умысел или садистические наклонности? Но вы, как я понимаю, ничего не можете сообщить следствию по поводу денежных сбережений своей супруги?

– Совершенно верно, – высокомерно ответствовал Славин, преображаясь на глазах из перетрусившего подонка в благопристойного гражданина.

Подобная поза не понравилась Зимину, хотя он и знал, что спесь со всяких там славиных сбивается быстро и бесповоротно. Протянув руку на прощание, он уверенно завладел потной ладонью Славина и не выпускал ее до завершения заключительного монолога:

– Что ж, до сви-да-ни-я. Жду вас утром, к девяти часам. Буду рад, если вы порадуете меня новыми фактами. Сосредоточьтесь, подумайте. Преступник фактически у меня в руках. Так что вы про денежки вспомните, непременно вспомните.

И было не понятно, пожелание в его словах прозвучало или угрожающее обещание.

5

Борису Петровичу Славину предстояло провести на свободе еще некоторое время, по истечении которого опросы перешли в допросы, а снисходительное отношение следователя поменялось на диаметрально противоположное.

Отсрочка была вызвана даже не тем, что Зимин не торопился с возбуждением уголовного дела против Славина по своим особым соображениям, которые не допускали преждевременного вмешательства прокуратуры. В интересах следствия Зимин намеревался завтра же засадить Славина сначала в КПЗ, а при необходимости и в СИЗО. У него, как у каждого уважаемого и уважающего себя следователя, имелись загодя оформленные ордера на арест, в которых оставалось проставить лишь нужную фамилию. За трое суток предварительного заключения можно сломать любого дилетанта, знакомого с процессуальным кодексом только понаслышке. КПЗ показалось мало? Тогда трое суток легко растягиваются в тридцать росчерком следовательской ручки: «Ввиду особой тяжести совершенного преступления мерой пресечения для подозреваемого избрать содержание под стражей в следственном изоляторе». Конец.

Славин был далеко не первым и даже не миллионным посетителем милиции, приглашенным на невинное утреннее собеседование с последующим распитием чая – уже в тюремной камере. По зиминским прикидкам, на выжимание из Славина слез и полной искренности требовалось каких-нибудь двадцать четыре часа, а он был очень работоспособным и умел добиваться намеченных результатов. Удивительнейшие метаморфозы происходили с людьми, попадавшими в его невзрачный кабинетишко. Гордецы неожиданно становились заискивающе-предупредительны. Наглые отказчики превращались в милейших граждан, суетливо предлагающих следствию посильную помощь. В том числе и материальную, как верно предположил Славин.

Но пока что Зимину пришлось лишь алчно облизнуться и взять новый след. Утром следующего дня, когда он держал путь в свое РО ГУ МВД, однозначно нацеленный на допрос Славина, его перехватили, задав новое направление.

Сделал это незнакомый большей части человечества, но зато хорошо знакомый Зимину гражданин Бойченко, улыбчиво стоящий у предупредительно распахнутой дверцы «Москвича» редкого жемчужного колера.

– Подвезти?

Это означало, что у Бойченко имеется к следователю конфиденциальный разговор, наверняка от имени их общего знакомого, главаря преступной группировки Валеры Ханурина. В оперативных сводках банда именовалась Золотой Ордой, поскольку Валеру все знали не по фамилии, а по кличке Хан.

Ханский эмиссар Бойченко, изрядно облысевший, легко потеющий крепыш, представлявшийся всем адвокатом, никакой юридической практики не имел. Соответствующего образования он тоже не получил. Это был просто скользкий, паскудный человечишко, в славном прошлом – директор театра оперы и балета, в темном настоящем – «шестерка» при блатных. Прозвище Адвокат он получил за свою характерную роль посредника между правоохранительными и правонарушительными структурами.

Между Зиминым и Адвокатом не наблюдалось ничего похожего на крепкую мужскую дружбу. Не испытывали они и взаимной симпатии. Встречаясь с Адвокатом, Зимин не упускал ни малейшей возможности подчеркнуть свое превосходство над ханским послом – срабатывал древний служебно-розыскной инстинкт, побуждающий показывать зубы по поводу и без.

Вот и теперь Зимин у адвокатского «Москвича» не задержался, руки знакомому не подал, а прошел мимо, бросив на ходу:

– Я утречком люблю пешком прогуляться. Догоняй.

И зашагал дальше, незаметно усмехаясь. Пока Адвокат закроет одну дверцу, пока – другую, пока обогнет машину… Придется ему Зимина вприпрыжку догонять, пыхтя и отдуваясь. Какая уж тут представительность!

Тяжелое несвежее дыхание Адвоката настигло следователя несколько раньше, чем он предполагал. Видать, дело было важное, неотложное. Это и хорошо. Чем настоятельнее проблема, тем больше платят за ее разрешение. Зимин даже слегка замедлил шаги.

Семеня все время чуточку позади и сбоку, Адвокат изложил капитанской спине примерно следующее.

Живет на свете такой парень, Миша Давыдов. Годков ему около тридцати, но серьезности никакой – суетный малый, безалаберный, безответственный. Квасит по-черному несколько раз в год, тайком вынося вещички из родительского дома. Ни на одной работе, естественно, долго не задерживается. Неделями пьянствует, шляется где попало, а когда деньги кончаются, приползает, жалкий и несчастный, к папе с мамой и плачется на свою горькую долю, обещая на этот раз завязать. Как ни странно, попал этот презренный алкаш в поле зрения самого Хана, известного своим негативным отношением к пьянству. Хан судьбой Миши обеспокоен и желает направить его на путь истинный, преподав суровый, но необходимый урок. Какой именно? Нет ли у капитана Зимина нераскрытого темного дельца, которое можно было бы шутейно примерить к личности неисправимого оболтуса? Желательно «мокрого», впечатляющего. Неделю назад Миша снова сорвался в штопор, а вчера вечером, обессиленный и поиздержавшийся, возвратился домой – каяться, мыться, отъедаться и отсыпаться. И наблюдается у него обычный в таких случаях провал памяти.

– За эти дни, в таком невменяемом состоянии он мог натворить что угодно, – журчал вкрадчивый адвокатский баритон. – Ограбить, изнасиловать, убить. Надежного алиби у него наверняка не имеется – счастливые часов не наблюдают, суток не считают, собутыльников не запоминают. И если ткнуть Мишу носом в скверно пахнущее дело, хорошенько ткнуть, он, глядишь, и расколется… И тогда… Уф!.. Да погоди ты, Зимин! Мы же не на марафонской дистанции!

– Хан желает на этого Давыдова что-то конкретное навесить? – деловито уточнил Зимин.

– Ничего конкретного… И не навесить, а попугать, только попугать… Допросы, улики, свидетельские показания… Как в той милицейской прибаутке говорится? Под давлением неоспоримых улик преступник был вынужден признать свою вину… Верно излагаю? – жизнерадостно хохотнул Адвокат и тут же понизил голос: – Вот конверт. Здесь только задаток…

Зиминский карман от передачи заметно не потяжелел, но настроение резко улучшил. К отчаянию Адвоката, капитан взбодрился настолько, что походка его изменилась от умеренно-быстрой до стремительной. Именно с такой скоростью специфический милицейский менталитет просчитывал разные подленькие варианты, выбирая беспроигрышный.

– А что, есть у меня для вашего алкаша невеста, свеженькая, вчерашняя. Постарше Миши будет, но сосватать их можно. Говоришь, он вчера вечером пьяный домой пришел?

– Готовый, – уточнил Адвокат. – В состоянии полной невменяемости.

– Клофелинчик?

– Он самый.

– Годится. Но это будет просто эпизод, без приобщения к делу. Обычная оперативная разработка. Устраивает?

– Это как раз то, что нужно. Главное, чтобы он чистосердечное признание нарисовал. Тогда и у тебя зад прикрыт, и Хан доволен…

– Дальше что? – резко оборвал Зимин Адвоката. – Быстрее выкладывай. Мы почти пришли.

– Когда Миша расколется, надо пригласить его отца, ознакомить с показаниями и нагнать пурги пострашнее… Чтобы по-настоящему испугался, конкретно.

– А если Миша упрется?

– Не должен, Зимин. Понимаешь, не должен! Мы хотим его отца за жабры взять. Мол, кранты твоему драгоценному сыночку, если станешь выпендриваться… Мир не без добрых людей, но эти люди жаждут ответной любви. Так и намекни Давыдову-старшему.

– Он кто? – коротко спросил Зимин.

– Да какая разница? Твое дело…

Зимин внезапно остановился – трусивший следом Адвокат налетел на него с разбегу. Появился повод брезгливо оттолкнуть его болезненным тычком под ребра.

– Ты чего, капитан? Больно же!

– Кто? – повторил Зимин свой вопрос, сократив его до единственного слога.

Адвокат изобразил на лице кроткую улыбку, которая, впрочем, не прибавила его физиономии святости, и с деланным равнодушием пожал плечами:

– Можно подумать, ты без меня не выяснил бы… Ну, директор завода «Металлург». Как только он у тебя объявится, подготовь его морально и перезвони нам, что и как. Номер помнишь?

Зимин смерил Адвоката долгим взглядом, таким долгим, что тот успел представить, каково это – мочиться кровью, да еще когда ноги не держат.

– Я никогда ничего не забываю, гражданин Бойченко, – сурово отчеканил Зимин после томительной паузы, отвернулся и, не прощаясь, энергично зашагал ко входу в райотдел.

Адвокат тупо потоптался на месте, сплюнул и заспешил к своему перламутровому «Москвичу». Очень хотелось по малой нужде. Дурацкий рефлекс, выработавшийся еще после самой первой встречи с Зиминым.

6

«Первый, я Шестой… хррр… Контакт состоялся… Снимаю на хррр…ужное наблюдение… Следую на базу…»

«Понял тебя, Шестой… хррр…»

Если бы кто-то неискушенный сдуру подключился к этой линии связи, его, бестолкового, ожидало бы сразу два неприятных сюрприза. Во-первых, разговор представился бы ему невразумительным дельфиньим щебетанием. Во-вторых, его бы непременно засекли и полюбопытствовали бы мрачно: что за гражданин такой деятельный выискался? Кто таков? Чем дышит? С чем его едят?

Глядишь, и слопали бы – без всякого гарнира.

Ибо линия принадлежала, как и очень многое в этом мире, одной серьезной конторе с грозной аббревиатурой.

Несмотря на полную засекреченность этой конторы, о ее существовании знали все. Одни поминали ее всуе уважительно, используя сплошь одни большие буквы: КОНТОРА. Другие произносили магическое слово без энтузиазма, но заключали в опасливые кавычки. На всякий случай.

«Контора» располагала поредевшим, но все еще обширным и очень профессиональным штатом конторских служащих. В их число входил, например, тот самый боец невидимого фронта, который прохрипел по рации, что контакт Зимина и Адвоката состоялся при его негласном присутствии. В интересах национальной (может быть, и интернациональной) безопасности, не стоит уточнять, как именно звали этого человека. Сам он представлялся иногда так, а иногда этак. Настоящие же его фамилия, имя и даже одно только отчество были засекречены настолько, что только он сам, ближайшие родственники и непосредственное руководство могли с достаточной долей уверенности сказать, как зовут его на самом деле. Очень вероятно, что он действительно носил майорское звание, как говорил своим домочадцам.

С другой стороны, этот загадочный человек свои документы в чужие руки не отдавал, ограничиваясь при необходимости небрежным взмахом удостоверения. Редко кто успевал что-либо прочитать в этой книжечке, прежде чем она вновь исчезала в кармане. А посему мужчина мог быть вовсе никаким и не майором, а так, самозванцем. Это очень полезно помнить людям, которые расценивают действия безымянных майоров, как противозаконные. Как говорится: «Любые совпадения с реально существующими лицами и организациями являются случайными». Мало ли сейчас расплодилось разных контор?

И в каждой второй, наверняка, имеется свой собственный майор.

Почему именно этого майора и таинственную контору, которую он представлял, так заинтересовали заурядные персоны Адвоката и Зимина? Ну, этот интерес простирался значительно дальше – вплоть до неординарной фигуры Хана, манипулировавшего обоими на манер кукловода. Интерес пристальный, недоброжелательный. По этой причине под наблюдением конторы находилась вся ханская «семья», от мала до велика. Каждого члена группировки Золотая Орда, включая главаря, можно было в любой момент выдернуть с криминальной грядки, передать в руки правосудия с кипой изобличающих сопроводительных документов и… в бессильном гневе наблюдать, как эти фрукты вновь процветают под солнцем.

Юридический статус конторы не позволял ей вмешиваться в запутанные взаимоотношения милиционеров и бандитов. Хан не являлся агентом иностранной разведки, не был террористом или фальшивомонетчиком, не призывал к свержению существующей власти и даже не имел доступа к государственным тайнам. Значит, не представлял собой угрозу национальной безопасности.

И все же в конторе без лишней помпы был создан специальный отдел, собиравший и анализировавший информацию о криминальных структурах. По масштабам он являлся миниатюрной копией любого районного ОБОПа. По статусу – чем-то вроде кружка самодеятельности. Никаких юридических полномочий. Слабенькая материально-техническая база. И очень, очень высококвалифицированные конторские служащие. На вид серенькие такие, неприметные клерки.

Случилось так, что возникновение аналитического отдела совпало с невиданными по размаху бандитскими войнами в Курганске и области. На протяжении всего лета 1991 года местные группировки занимались только тем, что азартно мочили друг друга. Чуть ли не ежедневно убоповцы мотались по городу, собирая и опознавая трупы знакомых уголовников. Они нервничали и терялись в догадках. Самые первые убийства авторитетов, породившие цепную реакцию, мало напоминали кровавый, но неумелый почерк тогдашних спортивных разборщиков. Ни одной осечки. Ни одного промаха. Ни случайных жертв, ни случайных свидетелей. Больше всего это походило на тщательно спланированную военную операцию, готовившуюся не один месяц.

Майор тогда возглавлял при конторе тот самый отдел, куда стекалась вся информация о криминальной междуусобице. Славное было время! Из дюжины авторитетов в городе уцелели только двое, самые осторожные из всех. Итальянец и Хан. Первый, вместо того чтобы включиться в вендетту, попросту драпанул отсиживаться на средиземноморских курортах. Хан угодил на операционный стол, но выжил и тоже не сразу взялся мстить за погибших бригадиров.

Это казалось недолгой отсрочкой. Майор был убежден, что и эти двое должны лежать не на пляже, и даже не в реанимации, а в земле.

Он просчитался. Наверху всполошились, когда общее количество бандитских трупов в Курганской области перевалило за сотню. Кое-кто с весомыми генеральскими звездами на плечах переговорил с кое-кем в штатском, и в область пришло распоряжение не лезть не в свои дела. Аналитический отдел расформировали.

С той поры немало воды утекло, немало крови, пота и слез. Оба выживших авторитета успели обрасти новыми бригадами, подняться на дрожжах награбленных миллионов и расширить поле своей деятельности до полной беспредельности. За рулем каждой двадцатой иномарки, зарегистрированной в области, восседали бандиты или полубандиты. Владельцы прочих иномарок либо платили им дань, либо имели свою долю в бандитском котле. Такая густая криминальная каша не заваривалась еще ни в одной стране.

В столице опомнились на пороге демократических выборов монарха и думских бояр XXI века, когда наметилась перспектива делить с разбойниками не только деньги, но и реальную власть, причем не в свою пользу. Тут-то и всполошились, заволновались. Сообразив, что уголовные областные авторитеты стали разрастаться до величин республиканского значения, их решили рубить под корень, пока не поднялись слишком уж высоко. Всех поголовно.

Вот тогда-то и вспомнился заинтересованным лицам опыт конторы. И в областных филиалах вновь начали создаваться скромные отделы по анализу криминогенной обстановки. В Курганске такую службу возглавил неприметный, если бы не запоминающийся взгляд, майор.

В свое время именно он спрогнозировал грядущее поредение рядов местных авторитетов, и тогда его прогноз оправдался почти на восемьдесят три процента. Оставшиеся в живых шестнадцать – Хан и Итальянец – переродились уже в стопроцентную мафию. Мародерская армия одного и полулегальная вотчина второго. Расклад пятьдесят на пятьдесят. Очень взрывоопасная ситуация. Равновесие до сих пор поддерживалось лишь благодаря примерно равному балансу сил.

Странная возня, затеянная вокруг завода «Металлург», означала, что Хан расширяет свои владения. Отлично! История учит: все войны начинаются именно с территориальных претензий. Нарушение границ – умелая провокация – вооруженный конфликт. Майор знал каждое звено этой короткой цепи. Цепи разжигания вражды… Нужно только вовремя замкнуть эту цепь.

7

Так что не случайно, совсем не случайно ханские прихвостни были взяты под усиленное наблюдение. На свою беду, они слишком привыкли к вседозволенности, чтобы остерегаться чужих глаз.

Усиленное наблюдение позволяет узнать о людях массу всякой всячины, о которой не подозревают даже их родные и близкие. Многое такое, о чем сами люди стараются не вспоминать в свободное от грехов время. Такое, о чем лично майор предпочел бы вообще никогда не знать.

Крылатый афоризм «Человек – это звучит гордо» вызывал у него скептическую улыбку. Этот самый человек, взятый под круглосуточный надзор, выглядел кем угодно, только не царем природы и не венцом творения. Нужно еще разобраться, кто именно создал человека по своему образу и подобию.

От полной мизантропии майора спасал черный юмор. Например, он изощрялся в сарказме, присваивая псевдонимы фигурам каждой партии, разыгрывавшейся на его глазах.

Точно так же майор поступил в отношении Адвоката и Зимина.

Гражданин Бойченко, бывший служитель Терпсихоры, ныне канающий под юриста подонок, превратился для службы безопасности в Театрала. Следователь Зимин, типичный перерожденец, как называли чекисты изменников родины в тридцатые годы, стал Оборотнем.

Стандарт? Узость мышления? Нет, майор умудрился соединить в этих кодовых кличках не только внешние признаки двух мужчин, но и их подноготную. Имелась в обоих псевдонимах особая изюминка, даже клубничка с неподражаемым тухлым запашком.

Когда Театрал оставался дома один, наивно полагая, что никто его не видит, он выуживал из тайника за платяным шкафом в супружеской спальне заветный полиэтиленовый кулечек на веревочке. Свой допинг. Не банальный нюхательный порошок, нечто пооригинальнее. Из свертка благоговейно извлекались древние театральные святыни: полное балетное обмундирование бывшей примы-любовницы Театрала плюс крахмальные юбочки-пачечки совсем юных, неименитых маленьких лебедей. Эти реликвии были похищены некогда не с целью наживы. Они удовлетворяли неиссякаемую тягу Театрала к прекрасному. В минуты молчаливого мужского одиночества Театрал свои тряпичные сокровища по возможности расправлял, раскладывал на кровати и нюхал, с особым вожделением тычась носом в промежность белых приминых колготок с вытянутыми коленками и грязными ступнями. Волнующий его едкий запах с годами выветрился, сделался призрачным, но богатое воображение позволяло Театралу дорисовывать в мыслях то, что навсегда было утрачено в действительности. Оборотень в своих сексуальных фантазиях был значительно примитивнее, приземленнее. У него дома тоже имелся тайник, в котором тоже хранились предметы дамского туалета. Вся эта ажурно-прозрачная амуниция служила ему реквизитом для маленьких домашних маскарадов. Дико и нелепо смотрелся низкорослый мужчина с волевым лицом, напяливающий на жилистое волосатое тело бюстгальтер, паутинные бикини и чулки на подвязках. К чести Оборотня, он и сам это сознавал, а потому носил поверх дамского белья обычную мужскую одежду, приличествующую должности следователя милиции. Нежные касания тайной сбруи приятно щекотали не только плоть, но и подсознание. Время от времени Оборотень незаметно поглаживал ляжки, желая убедиться в том, что все на своих местах и брюки надежно скрывают от посторонних глаз его вторую оболочку тайного трансвестита.

Жена Театрала давным-давно вычислила сверток за шкафом, но мужа им не попрекала, открыв для себя, что его невинные забавы положительно сказываются на половой потенции.

О тайной страсти Оборотня не ведал никто из его окружения. Он ни разу себя не выдал, не заявился, к примеру, при полном параде в спортивный зал, в сауну, на пляж. Как он сказал Театралу на прощание? «Я никогда ничего не забываю!»

Майор усмехнулся. Темпераментный, эмоциональный Театрал и суховатый педант Оборотень. Ничего удивительного в том, что столь разные натуры испытывают друг к другу атавистическую неприязнь.

Ничего удивительного, ничего странного. Совсем ничего. После двадцати лет работы в конторе майор перестал поражаться многообразию отклонений в человеческой психике.

И все же майору бывало порой муторно, так муторно, что, оказавшись в застольной компании, он предпочитал общаться не со взрослыми, а с их маленькими детишками, существами открытыми, невинными и ясными во всех своих проявлениях. По той же причине он души не чаял в четырехлетней внучке Анечке.

Вот и сейчас, следуя в контору, он не удержался от того, чтобы воспользоваться спецсвязью в личных целях.

Трубку подняла Анечка:

– Вас слушают. Я Аня.

– Здравствуй.

– Привет, дедушка. А зачем ты прихрюкиваешь? Чтобы смешно было, да?

У нее получилось: «пьихьюкиваесь». И это действительно было смешно. Отсмеявшись, он спросил:

– Как дела? Чем занимаешься? Где мама Лена?

Ответы внучки прозвучали именно в этой последовательности:

– Дела никак. Занимаюсь ничем. Мама на кухне. Даю ей трубку.

Пристукнула положенная на тумбочку «тьюбка». Анечка терпеть не могла разговаривать по телефону. Как и ее мама Лена, единственная майорская дочь.

– Лена? Какие там у вас новости? – поинтересовался он, заслышав далекое «алло».

– Ты хочешь спросить: звонил ли Женька? Нет, папа, не звонил.

– И долго вы так собираетесь?

– Как так?

– Порознь…

– Я с Анечкой вам в тягость? Ты прямо говори, не стесняйся.

– Не болтай вздор! – прикрикнул майор. – Просто я хочу, чтобы вы помирились и жили вместе. Хоть у нас дома, хоть у себя – но вместе. Я понимаю, что в последнее время вам было трудно. Но не в деньгах же счастье!

– А в чем счастье? В любви? Так мы друг друга любим… Любим, любим, а жрать нечего. Надеть нечего. Как только Женька эту второстепенную проблему решит, мы станем жить вместе. И будем по-прежнему любить друг друга, но уже сытые, одетые и обутые.

– Мы с твоей мамой…

– Знаю-знаю… Только в ваше время все жили в нищете, потому и не обидно было. Теперь все по-другому.

– По-другому, – печально признал майор.

– Вот и любовь другая!

– Ну ладно, не заводись… Слушай, может, мне ему позвонить? Поинтересуюсь, что и как…

Ленкино «нет» оборвало его на середине фразы. Стараясь загладить невольную резкость, она пояснила:

– Не стоит унижаться. Он тоже мог бы позвонить, поинтересоваться, что и как.

Похоже, в ее голосе зазвенели слезы. Злые, горячие. Майор откашлялся и нерешительно предложил новый вариант:

– Хочешь, я ему какую-нибудь работу у нас подыщу? В мастерской, например. У Жени золотые руки…

– И дурацкий характер! Он не пойдет к вам. Он не умеет служить. Никому. Он все хочет делать и решать сам. Вот пусть и решает!

– Я не знал, что ты такая жестокая.

– Не жестокая, а прагматичная.

– Это одно и то же.

– Ладно, па, некогда мне философствовать. Суп закипает. Я побежала, чао!

«Взрослые дети всегда куда-то спешат, – грустно подумал майор. – Всегда в противоположном от родителей направлении. Многое бы он отдал за то, чтобы услышать от дочери: «Я бегу к тебе, па!»

Неужели для этого обязательно оказаться при смерти?

8

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Товарищей всех давно в расход пустили, майор. Остались сплошь господа и граждане.

Сдержанно посмеялись традиционной полковничьей шутке, которой встречали в этом кабинете далеко не всех. Посторонним улыбаться здесь не полагалось да и не хотелось. Их моментально настраивал на серьезный лад немигающий взгляд наемного рыцаря революции, аскетический образ которого возник на стене даже раньше, чем завершилось строительство здания. Мушкетерская бородка, семитский нос, раскосые глаза иноземного завоевателя. Сверху фуражечка, маскирующая лысину. Все вместе – фирменный знак конторы. Грозный идол. Длинные руки, холодное сердце, железная голова.

Прямая ковровая дорожка красного цвета привела майора прямиком к письменному столу полковника, огромному, но единственному в помещении. Приставной стол для оперативных совещаний с сотрудниками был здесь неуместен. Сотрудники приглашались поодиночке, реже – парами. Им незачем было знать, чем занимаются коллеги. У каждого были свои задачи и свои методы их решения. И своя голова на плечах, которую хотелось сохранить до лучших времен. Это напрочь отбивало всякое любопытство и дух коллективизма.

– Ты присаживайся, присаживайся, – ободрил замешкавшегося майора полковник. – Дай полюбоваться твоей наглой физиономией… Ты почему вчера не явился соратников в последний путь проводить? Нехорошо, майор. Не по-христиански.

– Сратники они, а не соратники, – отчетливо выговорил майор. – Не понимаю, за что им почести воздавать?.. Надеюсь, без залпов обошлось?.. В выгребной яме таких надо хоронить, а не на кладбище!

– Ну-ка, ну-ка, интересно! Кардашенко и Мазур погибли при исполнении, так сказать, а ты их в дерьмо!

– Вот именно, что так сказать! На бандитской стрелке их завалили, потому что в разборки они полезли. Они же крышу давали, разве не знаете? Уже треть фирм в городе под нашей крышей работает. Позорище!

– Ты так полагаешь, майор?

– Именно так и никак иначе!

– Совестливый ты, майор, как я погляжу. И знаешь почему-то больше, чем тебе по должности положено. Но все равно мало знаешь. Кардашенко и Мазура, конечно, никто к лику святых причислять не собирается. Так и нас с тобой – тоже. Рылом не вышли для икон. Но не подонки мы, не ублюдки, это ты зря…

– Я не нас имел в виду, а их!

– А ты не спеши отмежевываться, не спеши. Нет среди нас чужих. Все свои! Понимаешь, майор?

– Простите, нет. Туповат-с.

Съехидничав, напрягся, как человек, приготовившийся встретить выстрел в упор. Лишь это позволило не отшатнуться от яростного полковничьего взгляда, метнувшегося через стол.

– Оно и видно, что туповат! – пророкотал полковник, с видимым усилием подавляя вспышку гнева. – Поручик Ржевский какой выискался! Конторские крыши тебе не нравятся? Коммерческую шелупонь жалко? А ты задумывался хоть раз, на какие шиши мы существуем? Из каких фондов тебе зарплату выдают и твои операции финансируют, задумывался? Нет никаких фондов, майор. Кончились! И никакого бюджета больше нет – это фикция для теледебатов. Сначала коммуняки рыло в казну запустили, прежде чем самоликвидироваться. Потом националисты с демократами на объедки слетелись. А теперь бандиты у кормушки. Бабки вместе с членами правительства дербанят, так это у них называется! Корефаны, чтоб их!.. Семьями они дружат!..

Случайно попавшая под тяжелую полковничью руку оперативная сводка, всплеснув страницами, перепорхнула через весь кабинет, врезалась в полированную обшивку стены и с робким шорохом сползла на паркет. Обернувшись, майор проследил за ее коротким полетом и пожал плечами:

– Чем Кардашенко с Мазуром лучше? Тоже кореша. Тоже бабки дербанили…

– Так ничего и не понял, – печально констатировал полковник. – И уже не поймешь, я вижу. Но на кладбище все же сходи, не побрезгуй. На цветочки расщедрись, на водочку за упокой души… Хорошие мужики были, грех не помянуть по-православному…

Блуждающий взгляд майора остановился, замер, упершись в одну точку на поверхности стола.

– Такого греха не знаю, – сказал он. – Зато помню другой. Не укради!

– Есть и еще один, – прищурившись, вставил полковник: – Не суди и не судим будешь.

– Разрешите остаться при своем мнении?

– Только до выхода из моего кабинета, – прозвучало сквозь начальственно выпяченные губы.

Светлые глаза майора оторвались от стола и выстрелили навстречу полковничьему взгляду. Если бы хозяин кабинета не знал, что это их природный цвет, он решил бы, что они побелели от ярости. И все равно под прицелом двух немигающих серых зрачков он почувствовал себя неуютно, настолько неуютно, что примирительно сказал:

– Да не зыркай ты на меня! На домашних своих зыркай!.. Как они, кстати? Чем Леночка занимается?

Цвет глаз не изменился, только поблек, словно в их глубине внезапно погасили холодные огоньки.

– Лена варит суп, – доложил майор. – Постоянно варит суп. Поэтому на разговоры со мной у нее не остается времени. Я не знаю, чем она занимается.

– Суп? – развеселился полковник. – А моя коза другую отмазку придумала: английский. Ду ю спик инглишь, батя? Нет? Вот и не мешай!.. Но ты от меня так легко не отделаешься, майор. Хватит мне мозги пудрить! Докладывай.

9

Никакого супа на плите не было, соврала Лена отцу. Просто ей не хотелось, чтобы вновь начала прокручиваться заезженная пластинка сомнений в правильности своего решения. Решила – и точка! Нечего нюни распускать!

Обхватив себя за плечи, она стояла у окна, бездумно обозревая двор, где прошло ее детство. Прошло навсегда. Бесследно.

Всякий раз, оказываясь в родительском доме после ссор с Женькой, она часами стояла так, дожидаясь, когда он явится за ней. Он обязательно являлся. Хмурый, независимый. С таким видом, словно забрел от нечего делать. Но без нее и Анечки не уходил. Так было всегда. Теперь получилось по-другому. И неизвестно было, чем закончится эта затянувшаяся разлука. Если вообще закончится.

Лена почувствовала, что ногти слишком сильно впились в приподнятые плечи, и ослабила хватку. Сама себя обнимай не обнимай – легче не станет.

– А куда ты смотришь?

Голос Анечки заставил ее вздрогнуть.

– Никуда, – призналась Лена.

– А раз никуда, то скучаешь! – авторитетно заявила Анечка. – А раз скучаешь, то давай поиграем в больничку!

Пришлось претерпевать бесчисленные укольчики, высовывать язык, глотать воображаемые лекарства и мерить температуру. Как ни странно, Анечке надоела эта возня еще раньше, чем матери. Плюхнувшись на диван, она поболтала ногами и спросила:

– Мам, тебя ведь Леной зовут?

– Нет, Дульсинеей Тобосской.

Даже не улыбнувшись, Анечка упрямо повторила:

– Леной?

– Вроде бы так.

– А почему папа тебя всегда Ленкой зовет? Дразнится?

– Да нет… Мы так привыкли. Он для меня тоже не Женя, а Женька. Он, когда знакомился, Жекой представился.

– Как вы познакомились? Расскажи!

– «Л-ласскажи», – передразнила Лена. – Тысячу раз уже рассказывала.

– Еще раз расскажи, – настаивала Анечка. – А то забудешь.

Как же! Такое не забывается…

Они познакомились в троллейбусе, по пустому дребезжащему салону которого гулял летний ветерок. За окнами проплывала глубокая ночь с редкими проблесками электрических огоньков. Ленка и Жека возвращались домой – каждый со своего неудачного свидания, как выяснилось позже.

Сидевший через несколько сидений лицом к Ленке парень выглядел то ли пьяным, то ли чокнутым. Он трижды ловил на себе любопытный взор ночной попутчицы и трижды отводил глаза, мгновенно забывая о ее присутствии. На четвертый раз он ответил ей прямым вызывающим взглядом. Не дождавшись смущенной реакции, встал и валко пошел навстречу по колыхающемуся в ночи троллейбусу. Остановился рядом. Сказал требовательным тоном:

– Дай руку. Не бойся, не обижу.

Ленка возвращалась со смотрин, устроенных ей родителями парня, считавшегося ее женихом. Он весь вечер улыбался, как идиот, и переводил влюбленный взгляд с Ленки на мать и обратно, не задерживая его надолго ни на одной из женщин. А вот его мать глаз с гостьи не сводила, даже когда раскладывала угощение по тарелкам. Голос у нее был ласковый, певучий. Этим самым голосом, вызвав Ленку якобы помогать мыть посуду, она живописными штрихами нарисовала картину светлого будущего своего сыночка, картину, в которой не было места полунищей студентке медучилища. И если она рассчитывала окрутить маминого сыночка и присосаться к его семье, то уж после этой беседы у кухонной мойки ее коварные замыслы были разрушены. То, что Ленку называли при этом «деткой» и «лапушкой», не скрашивало обиду, а усугубляло ее. Именно с этими ласковыми словами, именно с этой сладкой интонацией обращался к Ленке жених. Он оказался слишком похож на маму, чтобы его можно было по-прежнему воспринимать как мужчину.

Темноволосый парень, потребовавший, чтобы она подала ему руку в пустом троллейбусе, явно не умел сюсюкать и глупо улыбаться от счастья. Неожиданно эта мысль понравилась Ленке, понравилась настолько, что она послушно протянула руку и не отдернула, когда он молча надел на ее безымянный палец тонкое колечко.

– Ты что, спятил? – поинтересовалась она, дерзко щуря глаза.

– Чтобы спятить, надо сначала быть нормальным, – наставительно заметил он.

Троллейбус затормозил на конечной остановке и с неприязненным лязганьем собрал двери в гармошки, предлагая пассажирам выметаться в темноту. Они вышли и очутились в круге мертвенно-голубого света, сконцентрировавшегося возле одинокого фонаря. Отсюда их пути-дорожки расходились в разные стороны, что они и сделали даже не попрощавшись.

Кольцо Ленка не сняла – это сделал за нее кто-то из ватаги местной шпаны, встретившейся на пустыре. Одному из них, бывшему однокласснику, которого звали то ли Витей, то ли Колей, она однажды позволила затащить себя на стопку матов в спортивном зале, и его охватил острый приступ ностальгии. Били не так, чтобы очень, но нехорошие воспоминания о себе оставили. Такие, что с Анечкой ими не поделишься. Для дочери существовала упрощенная версия.

Через несколько дней, когда небольшой синяк на правой Ленкиной скуле побледнел, а разбитая губа почти зажила, она встретила парня из ночного троллейбуса. Кажется, Ленка несла какую-то чушь, а он молча рассматривал ее лицо, после чего так же молча взял ее руку и поднес к глазам. «Что случилось?» – спросил его взгляд. Ленка расплакалась.

Когда Жека добился ответа на свой вопрос, побледневшая кожа обтянула его лицо так туго, что желваки едва наружу не выскочили. Он пригласил Ленку в гости, вечером проводил ее домой, а ночью отправился на поиски ее обидчиков. Навестив его на следующее утро, она сразу догадалась, что поиски оказались результативными. Узнать Жеку можно было с большим трудом. Сплошной синяк с расквашенными губами.

– Больше не ходи туда, – попросила Ленка. – Не надо из-за меня…

– Это не из-за тебя, – прозвучало в ответ. – Кольцо помнишь? Я должен вернуть его на место.

– Зачем?

– Затем! – буркнул он.

Через некоторое время Жека оклемался, встал и опять отправился в одиночную карательную экспедицию. А потом Ленка застала его в состоянии еще худшем, чем прежде. Целыми днями он валялся на диване, навещавшей его Ленке грубил, родителей к себе не подпускал. Походило на то, что злополучное колечко навсегда выброшено из его головы. Ленка так и не поняла, что заставило этого странного парня снова встать на ноги, но он встал. Встал и ушел.

Поздним вечером нетерпеливо дилинькнул звонок в Ленкиной прихожей, она отворила дверь и увидела перед собой Жеку, сияющего улыбкой и свежими кровавыми ссадинами. На его раскрытой ладони лежало знакомое колечко. Если бы он купил новое, Ленка тысячу раз подумала, прежде чем сделать то, что сделала тогда: взяла протянутое кольцо и медленно надела его на палец, глядя Жеке в глаза…


– Мама, – встревожилась Анечка, когда сага подошла к концу. – А где колечко? Раньше ты его никогда не снимала!

– Раньше, раньше… – раздраженно проговорила Лена. – Мало ли что раньше было? Было и сплыло.

– То, что было, никуда не девается, – возразила дочка с рассудительностью четырехлетнего ребенка. – Ты колечко надень. Оно счастливое.

– Я подумаю.

– Не надо думать! Надень! А то опять будешь у окошка стоять и плакать!

– Никто и не думает плакать! – пренебрежительно дернула плечами Лена. – Было бы из-за чего!

Смешная женщина. Глупая. Каждому есть из-за чего плакать. Только некоторые плачут раньше, некоторые – позже, одни проливают слез больше, другие – меньше. Вот и вся разница.

Кто там на очереди? Мишей тебя зовут? Давай, Миша, поплачься, ментам в жилетку. Она у них пуленепробиваемая, слезонепроницаемая…

Глава 3

1

Два вертлявых молоденьких опера, приехавшие по Мишину душу, пробубнили что-то про свидетельские показания и стали торопить его так бойко, что он и сам не заметил, как очутился сначала в разболтанном «жигуленке», а двадцать минут спустя – в коридоре милицейского учреждения перед закрытой дверью, открывать которую ужасно не хотелось, но все же пришлось.

Миша кашлянул, привлекая к себе внимание хозяина кабинета, и сипло осведомился:

– Вызывали?

– Фамилия?

– Давыдов… Я хотел бы…

– Ждать!

Дверь захлопнулась, обрушив на истоптанный до бесцветности линолеум пласт штукатурки. Поняв, что он попал сюда не по ошибке, Миша забеспокоился, задергался. Очень захотелось домой.

– Давыдов! – донеслось из-за двери после получаса томительного ожидания.

Почему-то он протиснулся в кабинет бочком и с непроходящей хрипотцой повторил ненужный вопрос:

– Вызывали?

Ответом был стеклянный взгляд, выражавший ничуть не больше эмоций, чем пуговицы на рубахе сидевшего за столом мужчины. Теперь он не выглядел низкорослым. Маленьким почувствовал себя Миша, неловко переминающийся с ноги на ногу.

– Моя фамилия Зимин, – веско сказал мужчина, когда ему надоело молчать. – Я следователь по твоему делу.

– По ка… – Миша громко сглотнул набежавшую слюну, – …кому делу?

И снова удручающая пауза. Только шорох, с которым Зимин задумчиво водил ладонями по невидимым Мише штанинам. Наконец руки вынырнули из-под стола и улеглись на него, как два сторожевых пса, охраняющих красную пачку «Мальборо», разместившуюся между ними.

– Садись, Давыдов, – вздохнул Зимин. – Обычно у нас предпочитают присаживаться, но тебе придется именно сесть.

Не очень-то доверяя своим ушам, Миша робко приблизился и опустился на шаткий стул, возмущенно пискнувший под его весом. Он понимал, что смотрит на следователя откровенно заискивающими глазами, но ничего изменить во взгляде не мог и не хотел. Скорее из надежды вызвать к себе снисхождение, чем из осознанного желания закурить, Миша осторожно нарушил молчание:

– Сигаретку можно?

– Перебьешься! Тут тебе не бар. Может, еще сто грамм поднести на похмел?

Миша удрученно понурился. Он окончательно понял, что ему грозят большие неприятности. Какие именно? Из-за чего? Многодневные спиртные пары гасили мысли на взлете, не давая им выстроиться в цепочку рассуждений.

«Колоть» его было легко и просто, как податливое сосновое поленце. Когда Зимин начал бомбить его короткими отрывистыми вопросами, Миша не сразу смог вспомнить дату рождения и перепутал номер дома с номером квартиры.

– Юлить вздумал?

– Что вы! Оговорился…

– Пьешь часто?

Миша жалко улыбнулся, пытаясь изобразить браваду:

– Не то чтобы часто, но бывает.

– Оно и видно! Запойный?

– Вообще-то нет…

– Врешь! Запойный. Где деньги берешь на водку? Воруешь?

– Как можно! – неуверенно возмутился Миша. – Я в жизни чужой копейки не взял!

– Опять врешь.

Зимин оторвался от протокола, откинулся на спинку стула и завел сплетенные пальцы за затылок, чтобы хорошенько потянуться и энергично поводить корпусом из стороны в сторону. Выглядел он при этом слегка комичным, но добрым дядькой, которому наскучила процедура допроса и он придумывает повод, чтобы выставить посетителя из кабинета. Едва Миша решил, что можно расслабиться и перевести дух, как Зимин подался вперед и выбросил вперед руку с изобличающе торчащим указательным пальцем. Это было не опаснее воображаемого детского «пистолетика», но Миша невольно отшатнулся.

– Ты! – желтоватый палец продолжал целиться в Мишину грудь. – Кончай тут из себя невинную овечку строить! Выкладывай, где был, чем занимался?

– В смысле? – глупо спросил Миша.

– Где шлялся последние три дня? Подробно! Поминутно, желательно даже, посекундно! С адресами и фамилиями!

– А в чем дело? Тут какая-то ошибка…

На последнем слоге Мишин голос сорвался, сбился на сиплый выдох, будто воздушный шарик сдулся.

Зимин улыбнулся, отчего его зрачки слегка съехались к переносице, придавая лицу отнюдь не шутливый вид. Указательный палец втянулся в кулак, неожиданно обрушившийся на стол.

– Ты сам ошибка природы! Память тебе освежить, да? Вот, перед тобой фотографии с места происшествия, показания очевидцев! Ты почитай, почитай! Интересно. А потом пиши. Я вернусь через два часа, и если ты с заданием не справишься, пеняй на себя! Гульки кончились, дорогой товарищ… Ляшенко-о-о!! – рявкнул Зимин так внезапно, что Мишина голова трусливо ушла в плечи. – Ляшенко, мать твою долб! Уснул? Сюда иди!

Крик адресовался стенке, кое-как обтянутой веселенькими обоями, но сердце Миши давно ушло в пятки, оставив в груди ноющую пустоту. Еще страшнее стало, когда в кабинете возник таинственный Ляшенко, некто в штатском, с невыносимо тяжелым взглядом.

– Звал, Зимин?

– Знакомься, – предложил ему следователь, указав подбородком на Мишу, скорчившегося на стуле. – Это Давыдов.

– Тот самый? – неискренне обрадовался Ляшенко. – Вот кому я рога обломаю, так обломаю!

– Погоди, – поморщился следователь. – Надеюсь, он сам даст показания, добровольно. Ты просто посиди с ним, покарауль, пока я смотаюсь по одному адресочку. Позаботься, чтобы он писал и не отвлекался.

С этими словами Зимин удалился, оставив Мишу прислушиваться к поскрипыванию половиц под грузным Ляшенко, остановившимся за его спиной. Не решаясь оглянуться, Миша осторожно придвинул к себе стопку черно-белых глянцевых снимков, которые ему было рекомендовано посмотреть. Придвинул и тут же отпихнул подальше. Женщина, посмотревшая на него с верхней фотографии широко раскрытыми глазами, была мертвой. Маска смерти угадывалась сразу и безошибочно.

– Скромничаешь, сучок?

Железные пальцы обхватили Мишин затылок, встряхнули. Другая рука Ляшенко вернула снимки на место, разложила их веером. Раздутое лицо. Голые груди, свисающие на складчатый живот. Раздвинутые ляжки. Миша ткнулся в них носом раз, второй, третий.

– Любуйся, сучок! – рокотал над ним издевательский голос. – Смотри внимательно! Можешь даж вздрочить!

Бум!.. Бум!.. Бум!..

– Нравится тебе?.. Нравится?.. Нравится?..

Это был лишний вопрос. Конечно же, Мише не нравилось. Правая рука Ляшенко все сильнее сдавливала шею. Левая змеей скользнула ему между ног и безжалостно смяла там все, что удалось сгрести в кулак.

– Ай! – крикнул Миша шепотом, потому что голос куда-то пропал. И снова был провезен носом по жутким фотографиям. Покойница равнодушно следила за его мучениями. Ей довелось испытать кое-что похуже. Вертикальный разрез между ее растопыренными ляжками напоминал злорадную ухмылку.

Когда Ляшенко наконец убрал свои лапищи, Миша хотел было оглянуться на него и слезно попросить пощады, но короткая затрещина вернула его голову в исходное положение, одновременно с не менее веским предупреждением:

– Не вертись, не рыпайся! Сиди и пиши, что тебе велено. Если опять замечтаешься, сучок, я тебя еще не так расшевелю!

За спиной Миши обреченно всхлипнул стул, оседланный Ляшенко. Он сидел совсем рядом – достаточно руку протянуть. Ни на секунду не забывая об этом, Миша шмыгнул носом, схватил со стола ручку и занес ее над чистым листом бумаги. Что писать, он решительно не знал. При чем здесь эти кошмарные снимки? Ах, да, нужно всего-навсего объяснить, что он к мертвой женщине никакого отношения не имеет! Для этого, как подсказал следователь, потребуется восстановить в памяти три последних дня, хотя бы по часам, если не по минутам.

«По существу заданных мне вопросов я могу сообщить следующее. Женщина (зачеркнуто). Мертвая женщина, предъявленная мне (зачеркнуто). Труп неизвестной мне женщины…»

Оказалось, что Миша ничего не может сообщить по поводу заданных ему вопросов. На то имелись две простые причины. Во-первых, никаких конкретных вопросов не прозвучало – было велено писать сочинение на вольную тему, вот и все. Во-вторых, Миша с отчаянием понял, что мозаичные фрагменты воспоминаний никак не желают укладываться в единую связную картину. Какие-то обрывки, видения. Граненый стакан, наполненный водкой. Сковорода с остывшими остатками яичницы. Серая простыня с влажным пятном посередине. Ухмыляющиеся рожи совершенно незнакомых парней. Полураздетая девка, которая почему-то скачет по комнате на одной ноге… Какая уж тут картина! Сплошной сюрреализм…

«Находясь в квартире своей случайной знакомой Людмилы (зачеркнуто). Марины (зачеркнуто). Ларисы, провел там несколько дней…»

А сколько именно дней? И, главное, как их провел? Что за Лариса? Какая нелегкая занесла его к ней? Неужели эта толстуха с фотографий тоже была в их компании?

Мишу затрясло, отчего ручка выписала на бумаге пару нечитаемых кренделей. Его явно подозревали в причастности к зверскому убийству, а он не знал, что говорить в свое оправдание. В памяти зиял сплошной провал, просветов в котором не намечалось.

– Я же предупреждал, не мечтай, а пиши, сучок поганый!

В поле зрения возникла волосатая лапа Ляшенко, но больно не сделала, а с прихлопом разложила на столе какой-то листок, исписанный неразборчивым почерком и снабженный внизу закорючкой подписи.

– Вот, читай! «Я… такая-то такая-то… проходила мимо подъезда… молодой человек с сумкой… бросился бежать… успела опознать бывшего соученика по средней школе номер… вид имел нетрезвый, испуганный… Число, подпись…»

Миша успел отчетливо услышать вступительное «я», а потом до него долетали только обрывки фраз, потому что одновременно с декламацией Ляшенко опять возил Мишиным лицом по столу, пристукивая его лбом при каждом знаке препинания.

Миша не сопротивлялся, уже ощущая если не вину, то полную обреченность.

2

– Вста-ать! Встать, говорю!

Громыхая обломками стула, Миша с трудом поднялся, ойкнул и схватился за правый бок.

– Ты зачем падаешь, сучок? Зачем мебель ломаешь?

– Не бейте, – попросил Миша.

– Что-о? Что ты сказал? Кто тебя бил, гнида ты отвратная? Я? Или ты сам упал?

Тут Миша и в самом деле повалился на пол. Вторично. Опять пришлось подниматься, собирая непослушное тело сустав за суставом.

– Я сам, – прошептал Миша. – Сам упал. Нечаянно.

– А зачем врешь, что я тебя ударил? Врешь зачем, сучок поганый? Да я тебя!..

Ляшенко замахнулся, но ударить не успел – попятившийся Миша зацепился за искалеченный стул и сел на пол сам, со всего маху. С ненавистью глядя на него сверху-вниз, Ляшенко пообещал:

– Вечером я за тебя возьмусь по-настоящему. Ты у меня все подпишешь, как миленький. Будешь новым Чикатилой.

– Не надо, – быстро сказал Миша. – Я все вспомню, честное слово. Отпустите, товарищ милиционер. У меня здесь не получается. Я напишу и приду…

– Отпустить? – Ляшенко даже задохнулся от возмущения. – Тебя? Сдурел, что ли? Тебе отсюда дорога одна – прямиком за решетку! Юра! Юра!!! – заголосил он, бухнув кулаком в стену. – Иди, на клоуна полюбуешься!

Полюбоваться бесплатным цирком явился симпатичный курносый парень в дорогой курточке, черных джинсах и сияющих ботинках с квадратными носами и пряжками. Миша опознал в нем одного из утренних визитеров, коварно заманивших его в эту комнату ужасов, за стенами которой притаилось неизвестно сколько безжалостных мучителей.

Миша на всякий случай попятился, волоча за собой перекосившийся каркас стула, в который угодила нога. Он чувствовал себя зайцем, попавшим в волчий капкан. Или каторжником в колодках.

Но Юра, как ни странно, агрессии не проявил, даже смеяться над жалким пленником не стал. Наоборот, смотрел он на Мишу с плохо скрываемым сочувствием.

Это совсем не походило на грубые манеры Ляшенко, который вытряхнул Мишу из деревянного капкана, цепко ухватил его за ухо и провел по кабинету, демонстрируя коллеге со всех сторон.

– Ты глянь на этого сучка, Юрец! Домой просится. В обмороки падает, как барышня. Писать показания отказывается. Что с ним сотворить, а?

– Отпусти его, Ляшенко, – попросил Юра. – Нормальный парень. С ним по-хорошему можно договориться… Да, Миша?

Кто же не хочет по-хорошему, после того, как все время по-плохому? И по почкам…

Вот Миша и кивнул с благодарной готовностью. Ляшенко разочарованно разжал пальцы и вздохнул:

– Ну попробуй сам, Юрец, раз такой добренький. Я – в столовку. Если он к моему возвращению пластинку не сменит, то песец ему! Знаешь такого зверька, Миша? Есть такой песец – он к тебе подкрался. Гы-ы!..

Миша едва сдержал слезы облегчения, когда этот хам исчез за дверью.

– Кури, – предложил вежливый Юра, как только они остались одни. – Досталось? Я в милиции полгода, а привыкнуть так и не смог. Рапорт написал, увольняюсь через неделю… Тут не умные нужны, а сильные и безмозглые, как Ляшенко…

– За что он меня? – жалобно спросил Миша, пытаясь как-то совместить пляшущую в губах сигарету и дрожащий язычок пламени. – Почки, гад, отбил…

– Нет, – авторитетно сказал Юра. – Он пока аккуратненько. Вот когда ногами месить начнет, будет худо. Ты, главное, яйца прикрывай и зубы стискивай, чтоб не повылетали.

Прикуренная с таким трудом сигарета вывалилась из открытого Мишиного рта:

– Яйца?

– Зубы, – успокоил Юра.

Миша поднял сигарету и сунул ее обратно, заранее стиснув челюсти так сильно, что прогрыз фильтр.

– Значит, бить будет? – обреченно спросил он.

– А как же? Ты же в несознанку пошел?

– Это как?

– Ничего не помню, ничего не знаю, ничего никому не скажу, – довольно музыкально пропел Юра.

– Почему в несознанку? – забеспокоился Миша. – Я действительно не помню!

– Тогда так и пиши: «не помню… пьян был».

– Ну да! Получится, что я и впрямь мог эту женщину… того!..

Юра философски пожал плечами:

– Мог. Ну и что?

– Как это, что? Я же не виноват!

– У нас невиновных не бывает. Да ты скоро сам убедишься. Все равно подпишешь все, что скажут. Поупрямишься немного и подпишешь. Зря только здоровье потеряешь. Оно тебе в камере ой как пригодится…

– В к-камере?

– Ты же сам туда напрашиваешься, Миша. Кто на свободе хочет остаться, тот по-быстрому строчит показания. Предварительные, понимаешь? Подписывает подписку о невыезде и баста – иди на все четыре стороны…

Миша вспомнил седобородого, который беспрепятственно покинул следовательский кабинет, и оживился немного:

– Неужели отпустят?

– А как же? – воскликнул Юра, рыскнув взглядом в сторону, но скоренько возвратив его назад. – Как только пишутся показания, дело передается в прокуратуру, а там народ внимательный, обходительный, не то что в нашем отделении. Являешься туда по повестке, пишешь отказ от прежних показаний и гуляешь себе, пока прокурор разбирается. На это месяц уйдет, а то и два. За это время найдут настоящего убийцу, а про тебя и думать забудут. Главное для тебя сейчас – выбраться отсюда целым и невредимым. У нас с тобой церемониться не станут. Зимину важно из тебя показания выбить и поскорее по инстанциям сплавить. Тут ваши интересы и пересекаются, Миша. Он – галочку в отчете, ты – домой. Так что соображай, пока не поздно. Пиши, что велено. Сейчас Зимин или Ляшенко вернутся, а у тебя лист чистый. Схлопочешь…

Юра накаркал. Дверь распахнулась, впуская следователя. Прежде чем направиться к своему столу, он оценил доверительную обстановку в кабинете и нахмурился.

– Секретничаете? А Ляшенко где?.. Обедает? Я ему пообедаю, пузатому! На нас труп висит, а он прохлаждается… Написал, Давыдов?

– Он напишет, – вступился Юра, заслоняя Мишу спиной. – Ляшенко тут его перевоспитанием занимался, некогда было…

Зимин покосился на обломки стула, распрямил брови, но неодобрительный тон менять не стал:

– Добренький, да? Адвокат какой выискался! Вали отсюда, пока не разозлил меня окончательно! Тут не детский сад, а уголовный розыск!

Незаметно подмигнув Мише на прощание, Юра испарился. Зимин расположился на своем месте и вонзил в Мишины глаза пронизывающий взор.

– Возьми другой стул. Сядь. Рассказывай.

Запинаясь и путаясь, Миша заговорил, с тоской понимая, что исповедь его звучит как полная ахинея, малоубедительная и беспредметная. Слушая его, Зимин брезгливо воротил лицо, малевал какие-то каракули, нетерпеливо ерзал на месте.

– Лариса? – недоверчиво переспросил он в конце Мишиного повествования. – Фамилия? Адрес? Где и при каких обстоятельствах познакомились?

Миша опустил голову.

– Напрасно Юра за тебя заступался, – вздохнул Зимин. – Опять юлишь. Достал ты меня, Давыдов. Заколебал…

– Я…

– Молчать! Слушай сюда! Я расскажу, что будет с тобой дальше, Давыдов, если до тебя до сих пор не дошло. А будет тебе звездец. Полный и окончательный, как победа капитализма в девяноста первом году. И мне тебя не жаль. Ты для меня никто. Отброс общества. Алкаш и подонок. И знаешь, почему я к тебе так плохо отношусь? Потому что ты испытываешь мое терпение. Убил? Попался? Так имей мужество сознаться! Нечего тут хвостом вилять, понимаешь!

– Я не убивал! – возразил Миша с угасающей уверенностью в голосе.

– Откуда ты знаешь? Ты же ни хрена не помнишь, Давыдов! Показания свидетельницы читал? Как ты оказался возле славинской квартиры? Что за сумка была у тебя в руках? Почему побежал? Можешь объяснить?

Голова Миши вяло дернулась из стороны в сторону, как маятник часов, у которых заканчивается завод. Зиминская голова качнулась иначе: сверху-вниз, с законченной убежденностью молотка, загоняющего последний гвоздь в крышку чужого гроба:

– Молчишь? То-то же! Можешь продолжать упрямиться, если такой тупой. Сейчас Ляшенко подзаправится и возьмется за тебя с новыми силами. Отсюда ты отправишься прямиком в тюрьму. Там сразу станет известно, что ты обвиняешься не только в грабеже и убийстве, но и в совершении изнасилования. Мы позаботимся об этом. В камере с тобой проделают все, что полагается в таких случаях. Все, о чем ты догадываешься и не догадываешься… Твои родители никогда не мечтали о девочке? Если да, то обзаведутся таковой на старости лет!

– Товарищ следователь… Пожалуйста…

– Встань! – заорал Зимин. – Встань с колен, говорю! Молиться в церкви будешь, если повезет!.. Потому что шанс у тебя есть. Малю-юсенький шансик, Давыдов. Хочешь им воспользоваться? Вижу, что хочешь… Ладно. На ночь я определю тебя не в общую камеру, а в отдельные апартаменты. Что такое КПЗ, знаешь? Камера предварительного заключения…

Расшифровка Мишу воодушевила, подняла с колен. Симпатичный Юра тоже толковал о предварительных показаниях, как бы невзаправдашних. Показания понарошку, и заключение понарошку. Это обнадеживало и успокаивало. Да и тон Зимина утратил жесткость, стал баюкающим, почти отеческим. Слушать его было все приятнее и приятнее.

– Посидишь в одиночестве, подумаешь о своем поведении, – продолжал Зимин. – Тебе выдадут бумагу, ручку и… – заостряя внимание на главном, следовательский палец распрямился перед глазами Миши: —…бутылку водки ноль-семь! Чтобы думалось лучше. Напишешь на мое имя покаяние. Мол, я, такой-сякой, сознаюсь в том, что мои неосторожные действия повлекли за собой угрозу для жизни гражданки Славиной И.Д., которой я собственноручно перекрыл дыхательные пути, находясь в состоянии алкогольного опьянения… Похищенные вещи намеревался сбыть с целью получения наживы… В содеянном глубоко раскаиваюсь… Запомнил? Подведу тебя под статью о неумышленном убийстве. За него полагается условное наказание, да и то, если прокуратура захочет с тобой возиться… Утречком мы встретимся снова, почитаем вместе твой роман, обмозгуем дальнейшие действия…

Миша кивал. Он подозревал, что за любое убийство, даже неумышленное, в прокуратуре по головке не погладят, но помнил Юрины наставления. Лишь бы вырваться из милицейских застенков, а там Мишу только и видели! Родители в обиду не дадут, выгородят. Он пересидит трудные времена у бабули в деревне, пока настоящий убийца не отыщется. Главное – вырваться на свободу. Любой ценой.

– Завтра вы меня отпустите? – уточнил он.

Зимин изобразил на лице неудовольствие:

– Рановато торговаться начинаешь, Давыдов. Сначала определись в своей позиции. Тебя на ночлег куда? В общую или в отдельный полулюкс? Девочек не обещаю, но водка будет, слово офицера. В обмен на твое честное мужское слово, что завтра утром на мой стол ляжет твое чистосердечное признание. Итак?

Итак, как вы думаете, что выбрал Миша Давыдов?

Правильно, водку…

3

До вручения заветного приза Мишу на несколько часов упекли в приемник милицейского отделения. Для этого помещения, отгороженного от остального мира железными прутьями, как нельзя лучше подходило название «обезьянник». Правда, возле вольера не толпились зрители с поощрительными подачками. Сотрудникам отделения беспокойные обитатели клетки давным-давно надоели, а гражданские лица, являющиеся в РОВД как бы на добровольных началах, старались быстро прошмыгнуть мимо, демонстративно воротя носы. Каждый из них наивно полагал, что уж ему-то в «обезьяннике» не место. Однако подобных мест у родины на всех припасено с лихвой. Сказано же: от тюрьмы да сумы не зарекайся.

Ввиду отсутствия аудитории каждый из обитателей зарешеченной сцены являлся одновременно и зрителем, и исполнителем. Лично Миша, правда, предпочитал оставаться незамеченным. Ему не хотелось общаться ни с провонявшим мочой бомжем, ни с буйным детиной в берете десантника, ни с двумя матюкливыми девочками тинейджерского возраста, закутанными, не к месту и не по сезону, в простыни, на одной из которых удалось разглядеть клеймо гостиницы «Турист».

Миша даже немного завидовал всеобщему равнодушному спокойствию. Он с трудом сдерживал нарастающую панику. Ему казалось, что о его существовании забыли, а напоминать о себе сержантам с дубинками было еще страшнее, чем ждать.

Сидеть на одном месте не удавалось. Все сильнее тянуло сырым холодом из разбитого окошка, и озноб накладывался на другую дрожь – нервную. Миша встал и пошел: десять шагов в одну сторону, столько же в другую. Когда он перешагнул через ноги бесчувственного десантника в девятьсот восемьдесят первый раз, за его спиной заскрежетал замок.

Сержанты ждали у порога, выразительно поигрывая дубинками.

– На выход, Давыдов.

– Зачем?

– Расстреливать поведем, – хохотнул мент. – Перебирай ножками.

В дежурке Мишу освободили от всего мелкого имущества, принудив снять ремень и даже шнурки. Проанкетировали. Повели дальше. Когда перед Мишей тяжело распахнулась массивная металлическая дверь камеры, он едва не потерял сознание от густого смрада, ударившего в нос.

– Пообвыкнешься, – пообещал конвоир. – Через полчаса будешь дышать полной грудью и радоваться теплу. В обезьяннике за ночь околеть можно… Вот бумага, ручка. А это водяра. Про закусь никаких инструкций не было.

Миша нетерпеливо махнул рукой, другой подхватил передачу и, жмуря заслезившиеся от вони глаза, шагнул в каменный застенок, оштукатуренный неизвестными садистами так, чтобы гости долго помнили, как соприкоснулись с мрачной реальностью подневольной жизни. Вся мебель – тусклая лампочка под потолком да что-то вроде эшафотика, на котором полагалось ждать и гадать, что с тобой сотворят дальше. Дизайн – настенная живопись, поэзия и проза.

Первый глоток пошел туго, застопорился в горле, заставив сплевывать тягучую слюну. По накатанной дорожке водка заскользила легко. Отсутствие закуски и стакана Мишу не смущало, так как это позволяло растянуть мокрый паек до утра. Еще меньше волновало Мишу отсутствие собутыльников.

– Одиночка… в одиночку… в одиночке, – скаламбурил он, одобрительно кивнул своей формулировке и, воспользовавшись ею в качестве тоста, булькнул запрокинутой бутылкой.

Вонь в камере действительно перестала ощущаться. Страха тоже как не бывало. Миша забыл о том, где и почему оказался, всецело поглощенный увлекательным занятием. Абзац – глоток – пауза, и опять все сначала.

Чистосердечное признание? Пусть Зимин им подавится! Но сперва подотрет им свою милицейскую задницу! Всегда можно отказаться от показаний, вытянутых угрозами и пытками. Миша не кретин, а у его отца достаточно связей, чтобы не допустить милицейского произвола.

По мере того, как бутылка пустела, Мишины предложения становились все более сложноподчиненными, путаными. Но переделывать ничего не хотелось. Сойдет и так. Все равно это…

– Филькина грамота, – отчетливо произнес Миша, наслаждаясь своим уверенным тоном.

Поставив последнюю точку, он отметил это дело особенно щедрой дозой и обнаружил, что находится в камере уже не один.

– Меня зовут Скрхндж, – представился тот, кого Миша увидел прямо перед собой.

Имя представлялось смутно знакомым, только не удавалось сообразить, где и когда Миша мог слышать его раньше.

– Как-как?

– Скрхндж, – повторил появившийся.

И вновь слово обожгло полузабытой знакомостью. Причем произносилось оно не совсем так, как звучало, а чуточку иначе. Существовала какая-то досадная помеха, мешавшая Мише воспроизвести имя правильно.

– Скр… Скрн…

– Нет! – негодующе взвизгнуло в его ушах. – Не смей произносить это вслух! Даже мысленно не смей!

Обличье визитера ежесекундно менялось, то приближаясь, то удаляясь, плясало перед глазами.

– Ты… Не надо, – тихо попросил Миша, отстраняясь. – Я устал от тебя. Ты слишком… разный.

– А я так играю с тобой. Ты тоже со мной играй. Хочешь, я стану твоей белочкой?

Миша потянулся было ее погладить, но она обернулась крысой, пасть которой не закрывалась из-за огромных желтых клыков. Укусить она не могла, зато все сильнее вдавливала в Мишино лицо свои теплые зубы, напоминающие на ощупь пластмассу. Он притворился, что спит, чтобы тварь оставила его в покое, но она не поверила и настойчиво пробасила:

– Э, проснись, писатель!

Пришлось открывать глаза. Над Мишей склонился вчерашний сержант, тыча ему в скулу свою дубинку.

– В темпе вставай, в темпе!

– Уже домой?

– В обезьяннике твой дом. Мемуары оставь, я передам, кому следует… Да не дыши ты на меня перегаром, бля! С ног прямо валит! – бубнил милиционер, волоча Мишу по знакомому коридорчику.

Тот покорно переставлял ноги. Лицо у него было жалобным, словно он никак не мог вспомнить что-то очень важное для себя.

4

Утром мытарства Миши Давыдова подошли к концу. Востребованный Зиминым, он был встречен приветливо, удостоен рукопожатия и даже сигаретки. За неровный стиль сочинения, оказавшегося полной белибердой, следователь Мишу наказывать не стал, ограничился мягким внушением. Покачал головой и сказал:

– Не годится твоя беллетристика. Будем корректировать. Я подскажу, как надо. Но пиши без помарок, набело.

Шариковая ручка забегала по бумаге, подчиняясь полету милицейской фантазии. Когда словесных цепочек набралось достаточно, чтобы ими можно было связать подследственного по рукам и ногам, Зимин распорядился:

– Поставь автограф на каждой странице, пронумеруй. Внизу добавь, что писал собственноручно, опять распишись… Поставь дату… Все.

– Все? – оживился Миша. – Значит, я могу…

– Пока что ты ничего не можешь, зато очень много должен, – остановил его Зимин. – Тебя сейчас обратно отведут, но, думаю, ненадолго.

На гупанье следовательского кулака в стену явился сердобольный опер Юра, ободряюще хлопнул Мишу по плечу и направил его в коридор. Там, у двери кабинета стоял… Мишин отец. Прямой, высокий, седой. Надменный и одновременно растерянный. Никогда в жизни Миша не видел столько боли в его взгляде. И никогда прежде отец не казался ему таким старым.

– Это правда? – спросил он, не поздоровавшись.

– Папа, я ниче…

Опер прицельным тычком оборвал Мишу на полуслове:

– Не разговаривать! Вперед!

Через несколько минут Миша очутился в том самом обезьяннике, откуда произошел вчера. Было самое начало рабочего дня, поэтому на этот раз обошлось без беспокойных соседей. Хочешь – спать ложись, а хочешь – песни пой. Но исстрадавшийся Миша даже места себе не сыскал определенного, без конца пересаживался, бродил по обезьяннику, заглядывал сквозь решетку.

Отец забрал его вечером и повез домой в служебной «Волге». Он ничего не спрашивал, ничего не говорил. Придав голове виноватый наклон кающегося грешника, Миша тоже молчал.

Дома, выслушав материнские рыдания, он повздыхал-повздыхал и поплелся в свою комнату, где сразу завалился спать. Кошмар, едва не поглотивший его за минувшие полтора суток, отступил, затаился на время.

Но Мишин отец не поддался убаюкивающему спокойствию ночи. Держа под языком сладковатый комочек нитроглицерина, он прислушивался к биению своего сердца. Оно тревожно ныло в груди и не могло поведать обладателю ничего утешительного. Влип, влип, влип – вещало сердце.

Он понял это сразу, когда прочел показания сына и услышал туманные намеки следователя на влиятельных лиц, готовых исправить ситуацию. В читанном давным-давно романе «Крестный отец» это называлось «предложением, от которого невозможно отказаться».

– Где и когда я могу встретиться с этими людьми? – спросил Давыдов, не тратя время на пустопорожнюю болтовню.

– А вы прогуляйтесь в скверике напротив отделения, – посоветовал следователь, глядя куда-то выше головы собеседника. – Подышите воздухом, успокойтесь. Часика через три возвращайтесь, и мы продолжим беседу. Все может оказаться не так плохо, как кажется… – сделав многозначительную паузу, он добавил: – И наоборот.

Одновременно с последними словами следовательские глаза переместились на корпус телефона, который он погладил ладонью, как прикорнувшего на столе зверька.

В скверике директора завода «Металлург» отыскал рано облысевший мужчина, представившийся юристом. От него отчетливо тянуло прокисшим хотдоговским майонезом и чуточку пивком. Был он весел, хотя старался сохранять на лице обеспокоенное выражение.

– Как Миша? – частил он, суетливо вертя головой по сторонам. – Молодцом держится? Его уже на довольствие поставили или голодом морят, как это у них принято?

– Да бросьте! – поморщился Давыдов. – Говорите дело. Я вас внимательно слушаю.

Юрист усмехнулся и заговорил. Он брался не оставить камня на камне от обвинений в Мишин адрес и гарантировал, что сегодня же парень может оказаться на свободе. Большой человек готов похлопотать за беднягу. Такой большой и авторитетный, что…

– Что вам от меня нужно? – деревянным тоном спросил Давыдов. – Деньги? Назовите сумму.

Юрист оказался бессребреником. Деньги его не интересовали. Он просто волновался за Мишу, а заодно предлагал его отцу выгодную сделку. Совместную деятельность с каким-то ограниченным, но весьма ответственным обществом с бодрым названием «Надежда». В папке случайно обнаружился проект договора. Его условия были откровенно разорительными для завода, но, как догадался Давыдов, спасительными для сына.

– Давайте ручку, я подпишу, – сказал он.

– Зачем же такая спешка? Пока достаточно вашего принципиального согласия. С договором подъедет директор «Надежды», а я лицо частное, юридическими полномочиями не наделенное. Главное, чтобы вы не передумали. Милиционеры – народ непредсказуемый. Сегодня выпустили, завтра назад забрали… Вы меня понимаете?

– Отлично понимаю. Мишу освободят, а его показания придержат. Так?

– Я счастлив, что мы достигли полного взаимопонимания, – гаденько улыбнулся юрист. – Следователя известят, и он вас примет. Всего доброго. Рад был познакомиться…

Давыдов не видел в происходящем ничего доброго и состоявшемуся знакомству рад не был. Мишины объяснения он тоже не хотел слушать. Они ничего не меняли и ничего не значили. Сработал бессмертный милицейский афоризм: «У нас невиноватых не бывает. Попался, значит, в чем-то да виноват». И Давыдов не собирался оспаривать эту истину. Миша, по его мнению, вполне заслужил того, чтобы провести за решеткой не сутки, а весь остаток своей непутевой, безалаберной жизни дармоеда и пьяницы.

Почему уступил шантажистам и вызволил его? Для Давыдова это был символический акт. Последний родственный жест, которым он слагал с себя дальнейшую ответственность за судьбу взрослого сына. Теперь они были квиты.

– В следующий раз я ради тебя и пальцем не пошевелю, – произнес Давыдов одними губами. Нитроглицериновая сладость давно рассосалась, сменившись горечью, прозвучавшей в окончательном отцовском приговоре: – Живи, как знаешь!

Маленький семилетний Миша укоризненно посмотрел на него с фотографии: как же так, папа?

Смешные вихры, аппетитные щечки, оттопыренные ушки. Этот портрет висел на стене давыдовского кабинета… пятнадцать?.. Двадцать?.. Ага, двадцать три года, что-то около того. К своему стыду, Давыдов обнаружил, что не помнит, какого числа отмечался Мишин день рождения в позапрошлом месяце. Но это было тридцатилетие, круглая дата. Они с матерью подарили Мише музыкальный центр, который тем же вечером был пропит.

Кого винить в этом? Общество? Наследственность? Воспитание? Папу с мамой? Половину вины Давыдов давно взял на себя и нес по жизни, как персональный крест. Все время вперед, не оглядываясь. Ведь завод всегда значил для него больше, чем семья. Маловероятно, что он когда-нибудь читал Мише сказки, водил его гулять или играл с ним вечерами. Иначе почему так безнадежны попытки представить себе сына маленьким ласковым карапузом в коротких штанишках? Был ли он, этот карапуз? Вместо реального образа – черно-белый портрет на стене. В детской, на месте карапуза забылся тяжелым похмельным сном взрослый мужчина с хорошо знакомым, но чужим лицом.

Давыдов пытался докопаться до признаков родительской любви в глубине своей души, но не получалось. Пусто было внутри, темно и холодно.

– И все равно я сделал для тебя все, что мог! – упрямо прошептал Давыдов, словно сын мог его услышать. – Ради тебя пошел на преступление. Потому что ты мой сын.

Фотографический Миша, разумеется, ничего не ответил. Настоящий, предоставив отцовскому заводу катиться в преисподнюю нерентабельности, выразил свое отношение к происходящему натужным храпом за стеной.

Давыдов медленно встал, погасил свет и побрел в спальню. «Ничего не поделаешь, – думал он. – Нужно как-то жить-поживать, а умирать рановато».

Смерть с ним согласилась. Почему бы не подождать немного, если никому от нее не скрыться? Но бродила она совсем рядом – прямо за черными окнами. В любой момент мог потребоваться ее выход на сцену.

5

На поминки по тихо похороненной супруге Борис Петрович не попал, ибо на выходе с кладбища был цепко придержан за локотки и препровожден куда следует, где допрашивался со всевозрастающим пристрастием.

Домашнего тайника он до сих пор не нашел и ужасно расстраивался по этому поводу, пока не настало время убедиться в том, что не в деньгах счастье. Припертый к стене уликами, фактами и заваленный с ног до головы отягчающими обстоятельствами, Борис Петрович попытался переложить весь этот непосильный груз на случайного знакомого. Но следователь Зимин ни про какого бесфамильного Женю в черном плаще слушать не хотел, саркастически ухмылялся и просил подозреваемого сосредоточиться на своих собственных действиях. Например, сколько денег он взял у убиенной супруги и куда их подевал? Чем активнее Славин отрицал свою вину, прикрываясь мифическим сообщником, тем грубее и нетерпеливее становился следователь.

Обыск на славинской квартире оказался безрезультативным. Как и следственный эксперимент, для которого Бориса Петровича вывезли на место преступления и попросили пошарить по углам и закоулкам еще раз. Результатов от всей этой суеты – ноль.

Попав в настоящую тюремную камеру, он обнаружил, что там ему гораздо хуже, чем на своем диване. Удобств минимум, атмосфера накаленная и вонючая, соседи беспокойные и опасные.

Одним словом, стало интеллигентному Борису Петровичу плохо, настолько плохо, что вскоре он зачем-то оформил дарственную на свою квартиру в центре города, причем на имя совершенно незнакомого ему гражданина. Фамилию подсказал Зимин, и на протяжении двух дней переоформления жилплощади, когда перед Борисом Петровичем выкладывались различные бумаги, требующие его подписи, следователь выглядел подобревшим и человечным. Из его речей можно было сделать вывод, что арестанта за щедрость вот-вот отпустят на свободу.

– Ну вот, – весело сообщил наконец Зимин, энергично оглаживая ляжки. – Сегодня мы с вами расстаемся, Борис Петрович.

– Да? – искренне обрадовался тот. – Вы – честный человек!

Ответная улыбка следователя оказалась какой угодно, только не польщенной. С этой непонятной блуждающей ухмылкой он сообщил, что дело Славина передается в прокуратуру, поскольку следствием собраны все изобличающие его материалы. Это означало, что гражданин Славин переходит в распоряжение другого ведомства и другого следователя.

– Как? – тупо спросил Борис Петрович. – А потом?

– А потом – суд.

– Но вы обещали… Слово офицера… И квартира…

– Какая квартира? – отреагировал Зимин так быстро, что нахмурился даже раньше, чем успел согнать улыбку с лица. От участливого тона и следа не осталось.

– Я буду жаловаться, – предупредил Борис Петрович, после чего поджал губы так сильно, будто их зашили изнутри.

Зимин не просто встал – вспорхнул со своего места, стремительно обогнул стол и оказался с арестованным рядом, приблизив к нему лицо настолько, что оно совершенно расплылось перед дальнозоркими глазами.

– Запомни, ублюдок, – прошипел он, – заруби на своем семитском носу, что квартиру ты переоформил, находясь в здравом уме и полной памяти, за неделю до того, как было выписано постановление на твой арест. Никто не докажет, что бумаги подписывались задним числом. А если ты вздумаешь умничать, так я тебя дара речи лишу! Язык вырву! С тобой в тюрьме сделают все, что я захочу, понял? Лучше не рыпайся, если хочешь жить!

Имея уже кое-какой арестантский опыт, Борис Петрович сразу поверил в реальность угрозы и тоскливо завыл, уронив голову на колени.

После много плакал он и в прокуратуре, и на суде, и под нарами, где ему было отведено место на первых порах. Потом и этого последнего убежища лишился, поскольку в обвинительном приговоре фигурировали развратные действия. К несчастью Бориса Петровича, язык он имел неосторожный, на парашу ходил неправильно, место под шестидесятиваттным тюремным солнцем отвоевать не мог. Подловили его, кажется, на эстетском заблуждении, что шахматы – древняя, мудрая, но никак не азартная игра.

Был Борис Петрович Славин, а стал Манька. Даже бородку носить не разрешили, хотя окаймленные ею мягкие губы больше напоминали те, о которых мечтают в неволе. А поскольку оказался Борюсик в самой низшей касте неприкасаемых, то расстанемся с ним и мы, от греха подальше, не прощаясь.

Разве что подразнить его напоследок? Напомнить про «самодовольную птицу», приговоренную им к мучительной смерти с клювом-прищепкой на носу?

Борю-ю-си-ик! Ку-ка-ре-ку-ууу!!!

6

Ну вот, в большом темном городе внезапно проснулась маленькая девочка и принялась тормошить мать, приговаривая:

– Мама… Мама, ты не спи. Спать не надо.

Лена повернулась на кровати, обняла дочурку:

– Что с тобой, Анечка? Плохой сон увидела?

– Я и не спала совсем. Я лежала и думала.

– О чем же?

– О папе. Папа придет?

– Плидет, плидет, – передразнила Лена забавное произношение дочери.

– Не надо «плидет»! Надо «пл-л-лидет», – старательно произнесла та, но каверзная буква «р» так и не получилась. Анечка поразмышляла немножко о вредности этой буквы, вздохнула совсем не по-детски и неожиданно сообщила:

– Папе страшно!

– Что ты выдумываешь? Почему это ему страшно?

– Потому что он боится. Его напугала чужая толстая тетенька. Сама белая, а лицо черное.

– Какая еще тетенька? – недовольно спросила Лена и села на кровати.

В темноте глаза дочери показались ей неправдоподобно большими и таинственными. Анечка тоже поднялась с подушки, замерла, как мышонок, которому почудилось в ночи слабое дуновение от бесшумных совиных крыльев.

– Злая, – прошептала девочка. – Папа ее боится, он плачет!

Лена вздрогнула и сердито сказала:

– Глупости! Никогда он не плакал!

– Так заплакал! Он же один теперь… Почему мы его бросили?

– Плохо себя вел, вот и бросили, – ответила Лена. – Ты в этом ничего не смыслишь.

– Смыслю-смыслю, – хитро сказала Анечка. – Ты хочешь, чтобы он первым пришел мириться.

Лена улыбнулась:

– Допустим.

– Да! – тихонечко обрадовалась дочь. – Допустим! Мы его обязательно допустим, когда он придет мириться.

– Ну все, хватит. Закрывай глаза и спи.

Анечка послушалась, но через минуту вдруг произнесла невнятно и сонно:

– А лучше не надо…

– Что не надо?

– Допускать папу… Ему было так страшно, что он сам стал страшный.

Лена быстро взглянула на дочь и увидела, что Анечкины глаза снова широко открыты. Охваченная смутной тревогой, Лена почти крикнула, сумев сдержать голос, но не отчаяние, прозвучавшее в нем:

– Да уснешь ты, в конце концов!

Потом она заплакала. Девочка понаблюдала за ней немного и заплакала тоже.

7

Жека проснулся среди ночи, провел рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что глаза его мокры от слез. Надо же! Он и в детстве никогда не плакал, если доверять воспоминаниям.

Стоп! Почему стул выдвинут на середину комнаты, словно кто-то недавно сидел на нем, наблюдая за ним, спящим? Жека не помнил, чтобы трогал этот проклятый стул. Пришлось вставать и водворять его на обычное место.

Мрак за окном был совершенно непроницаем. Отражение освещенной комнаты не заслоняло собой ночь, а лишь подчеркивало ее давление снаружи. Оконные стекла казались очень хрупкой и ненадежной преградой между светом и темнотой, грозящей хлынуть в комнату и разом затопить ее от пола до потолка, как бездна поглощает жалкие подводные суденышки вместе с человечками, рискнувшими заглянуть глубже, чем им позволено природой.

«Кажется, я не раздвигал шторы», – подумал Жека, с неприязнью наблюдая за своим двойником, прикуривающим сигарету напротив окна. Красная точка ничуть не украсила черно-желтый прямоугольник безрадостной картины. Жека сделал несколько шагов и с облегчением уткнулся лбом в холодное стекло. Это было приятное ощущение. И, главное, теперь он не видел себя. Тем более когда перевел взгляд вниз, на успокаивающую белую гладь подоконника.

Правда, местами его белоснежная послеремонтная девственность была нарушена причудливыми цветными пятнами. Жеке вспомнилось, как пару недель назад они с Анечкой воздвигли здесь целый пластилиновый замок, обнесенный рвом с самой настоящей водой. Ох, и досталось же им от Ленки! Потом отскребали подоконник до вечера, а ужинать гордо отказались. Сейчас бы немного Анечкиного смеха! Или Ленкиного шепота: «Погоди, она еще не уснула»…

Тишина мягко навалилась на спину, холодно дохнула в затылок, взъерошив волосы и наполнив уши слабым звоном. Ужасно хотелось обернуться, однако что-то мешало сделать это сразу. Неужели я боюсь? – спросил Жека мысленно неизвестно у кого.

И ответ пришел незамедлительно:

Конечно. Раньше ты никогда не спал с включенным светом.

Жека резко повернулся назад и настороженно оглядел пустую комнату, убеждаясь, что, кроме него, в ней никого нет. Присел на подоконник и замер, прислушиваясь к тишине и своим ощущениям. Вроде бы все в норме. Никаких угрызений совести или самоубийственных порывов. Покойница во сне не явилась и голым призраком по комнате не скакала. На Борюсика ему вообще было наплевать с высокой колокольни. Мужик хотел холостяцкой свободы и богатства, так? Что ж, Жека все устроил. Наполовину мечта Борюсика сбылась: он избавился от супруги. Вторую половину мечты – деньги – Жека по справедливости взял себе. Баш на баш! А угрызения совести, они для тех, кто попался. Вот этих неудачников и ждет плач да скрежет зубовный.

По Уголовному кодексу для них предусмотрены самые разные наказания. А библейская статья только одна: котел с кипящей смолой. Интересно, как описали бы ад древние, доживи они до современного прогресса? После всех этих гулагов, освенцимов, полпотовских лагерей? Жека грубовато хохотнул и осекся, сообразив, что только что рассуждал вслух. Это никуда не годилось! Кары небесной он не боялся, а вот сойти с ума, свихнуться, сбрендить – было бы очень обидно на этапе первоначального накопления капитала.

«Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша…»

Часы показывали половину третьего ночи. Вполне достаточно времени, чтобы на рассвете отрапортовать с идиотской улыбкой: «С добрым утром, страна!.. Я пришел к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало!»

Отгоняя тревогу, Жека извлек из-под подушки свою обнову – пистолет Токарева с восьмизарядным магазином. Его без труда удалось приобрести на рынке за пятьсот баксов месте с коробкой патронов калибра 7,62 мм. Возможно, Жека переплатил за «ТТ» вдвое. Он не задумывался об этом. Ему захотелось иметь сотовый телефон и оружие, и он их заимел, вот и все. Так и должно быть. Отныне так будет всегда.

Двух десятков патронов, бездарно расстрелянных за городом, было жаль гораздо сильнее, чем уплаченных за них денег. Но зато Жека немного набил руку и убедился, что тульская чудо-машинка не взрывается при нажатии на курок. Хорошая вещица, надежная. Такая не подведет, не предаст, как делают это даже самые близкие и любимые люди…

Сообразив, что он держит оружие дулом вверх, да еще задумчиво поглаживает пальцем курок, Жека поспешно отшвырнул «тэтэшник» на кровать. Предохранитель предохранителем, но заряженный автоматический пистолет не самый лучший предмет для медитации. И уж тем более не годится он для одиноких игр в русскую рулетку.

Нужно было занять себя чем-то попроще. Хоть чем-нибудь! И поскорее! Он понимал, что ему лучше оказаться среди людей, не то ночь окажется бесконечной, как безумие.

Можно даже пить в одиночку. Но переживать в одиночестве бессонницу страшно и невыносимо.

8

– Зин, ты только глянь на это чудо в перьях, – промурлыкала Кристина, которую на самом деле звали Катей, хотя это никого не интересовало. – Я щас прям кончу! В дореволюционном кожухе, но зато при сотовом телефоне.

– А что? Очень даже симпатичный мужчинка, – отозвалась Зинка. – Только чуток постричь, приодеть…

Казино «Фортуна» в предрассветные часы было не столь многолюдным, чтобы «ночные бабочки» не замечали новых персонажей, возникающих в зале.

Молодой человек, получивший оценку «удовлетворительно», не удостоил девушек ответным вниманием – прошуршал своим черным плащом прямиком к барной стойке.

– Мне чего-нибудь покруче.

– Простите?

– Выпивка. Какая будет подороже и получше?

– Гм… Трудно сказать… Предпочитаете крепкие напитки?

– Разумеется.

– Тогда рекомендую великолепный армянский коньяк «Самвел». Ничего дороже и крепче в нашем баре не водится.

– Значит, стакан.

– Как?

– Стакан коньяка. Полный.

Чопорно поджав губы, бармен назвал цену. Странный посетитель не упал в обморок и не бросился наутек. Извлек бумажник, открыл, как бы ненароком демонстрируя бармену его содержимое. Тот просиял лицом от пробора до пурпурной «бабочки» под подбородком. Прищелкнул холеными пальцами, подавая знак насторожившемуся вышибале в зале: все в порядке, клиент платежеспособный, расслабься. Вышибала разгладил мышцы под пиджаком, но не слишком – хозяин казино терпеть не мог, когда сотрудники расслаблялись. Кроме того, момент был как раз довольно напряженный. Состоятельность клиентов сильно волновала не только персонал, но и некоторых завсегдатаев. В «Фортуне» любили и ценили такие ночи, когда сюда заплывали глупые, жирные караси, таскающие не меньше пяти штук прямо в кармане. Главное, этот тип явился совсем один, без компании, без охраны. На что он рассчитывал? На магические чары какого-нибудь талисмана?

Вышибала, как бы играючи, трижды высек пламя из своей зажигалки. Маячок сработал. Заинтересованные лица в дальнем углу с трудом сдержали довольные ухмылки. Ночь поднесла им приятный сюрприз.

Фраерок, прихватив бокал, до краев наполненный душистым пойлом, отчалил от стойки. Бумажник-лапоть уже исчез в его кармане, зато в свободной руке возникла трубка сотовика. Не просто богатенький – очень глупый и богатенький Буратино.

– Нет, ну я уже конча-аю! – продолжила свой бесхитростный припев Кристина, которая на самом деле не знала более острых ощущений, чем восторг от примерок нового шмотья. – Так на кукан и напрашивается!

– И откуда только такие берутся? – сказала Зинка мрачно. – Лошок непуганый! Придурок!

– Ты че, мать? Радоваться надо, что еще не все лохи повымирали!

– А они не вымирают. Их забивают, как мамонтов…

Тем временем степенно, как непотопляемый линкор, Жека плыл между столами, прихлебывая коньяк на ходу. По его виду невозможно было догадаться, что он злится на себя за то, что достал эту дурацкую пикалку с антеннкой. Звонить Жека никуда не собирался, а его по этому номеру не мог искать никто. Совершенно дурацкое приобретение, если разобраться. Но сотовый телефон был для Жеки важным символом. Точно так же, как пистолет, притаившийся на пояснице за брючным ремнем. Трубка внушала уверенность в собственном благополучии. Оружие весомо подтверждало эту уверенность. В итоге Жека ощущал себя новым. Нет, не анекдотическим «новым русским». Обновленным. Заново родившимся.

Прогуливаясь по казино, он ненадолго задержался возле вхолостую запущенной рулетки, которой крупье рассчитывал вскружить ему голову за неимением других кандидатов. Повинуясь жесту крупье, навстречу Жеке шагнула долговязая девица в ополовиненном купальнике. На подносе, который она держала перед собой, стояли сверкающие рюмочки-наперстки и лежали две девицыны грудки.

– Угощайтесь, пожалуйста, – прощебетала ходячая приманка. – За счет заведения.

Жека хотел было поинтересоваться стоимостью предлагаемой закуски, но сдержался, пожалев девицу. Простаивает тут ночи напролет на своих ногах-ходулях с высоченными каблуками, а перспектив у нее не больше, чем у манекена. Велят раздеться совсем – разденется. Забудут где-нибудь в подсобке – там и останется.

Натянуто улыбнувшись, Жека продемонстрировал девице свой бокал, способный вместить содержимое сразу всех рюмочек на подносе. Она тоже улыбнулась, но глаза ее были полны ненависти. Вероятно, ей платили сдельно, за каждого приманенного к рулетке клиента.

Крупье ненавязчиво кашлянул за спиной девицы, и она, пересиливая себя, заговорила еще более нежным голоском:

– Хотите сыграть? Вам повезет, вот увидите.

Никакого азарта Жека не испытывал. Он уже сорвал банк в собственной рисковой игре, доставившей ему достаточно острых ощущений. Почти безумно острых. А тут фишечки. Красное-черное. Чет-нечет. Скучно, господа. Ставки должны быть настоящими: нищета-богатство, тюрьма-свобода, смерть-жизнь…

Не дождавшись ответа от непонятного парня, с внезапно остекленевшими, как у наркомана, глазами, девица оскорбленно развернулась и вернулась на прежнее место, заученно виляя задом. А Жека, очнувшись от транса, зашагал дальше.

За ближайшим зеленым столом сидели два картежника с мертвенно-белыми от хронического недосыпания лицами, одухотворенными не больше, чем надутые бледные презервативы, подвешенные над лужайкой. Божьи создания? Отменный шутник тот, кто придумал их такими себе на потеху!

Зеркала создавали обманчивую иллюзию простора и обилия посетителей. Приглушенные прокуренной драпировкой голоса. Мужские пиджаки всех цветов радуги – от ярко-лимонного до темно-бордового. Зато женщины преимущественно в черном, как сбежавшие с похорон вдовы.

Вот она, та самая шикарная ночная жизнь, на которую мечталось взглянуть хотя бы одним глазком. И вот смотрит – сразу в оба глаза, в упор, но ничего привлекательного не видит. Так себе, жалкий маскарад. Дикари, потрясенные видом самолета, мастерят такие же, только из веток и травы. А если дикарям показать по телеку Лас-Вегас или Монте-Карло? Вот вам и курганское казино, добро пожаловать. Мальчики и девочки, тетеньки и дяденьки с небольшими, по западным меркам, деньгами, изображают высшее общество. Что ж, дело вкуса. Одним для самоутверждения нравится копить деньги. Другим – бездарно их просаживать. Первые открывают казино, а вторые их посещают.

Обнаружив, что бокал пуст, Жека направился к стойке за добавкой. Высокая девица в полукупальнике взглянула на него с вызовом. Подле нее застопорился некто крупногабаритный при маленькой свите. Он пил рюмку за рюмкой, не забывая мять предложенные грудки, и радовался жизни. На подносе лежала долларовая купюра, вероятно, крупная, потому что близстоящие работники казино заученно улыбались, словно их собирались фотографировать.

Облокотившись на стойку, Жека молча пристукнул бокалом, изъявляя намерение повторить. Но вывернувшаяся из-за его спины девушка скромно высказала желание угоститься шампанским, и он взял бутылку шампанского, явно сказочно дорогого и не менее кислого.

– Ты кто? – поинтересовалась девушка, когда они расположились на бархатном диване перед маленьким столиком.

– Кто? Конь в пальто. Видишь? – Жека шутовски приподнял полу своего плаща, который ему разрешили носить здесь за наличие толстого бумажника.

– Прикид, конечно, уникальный. Гость из прошлого?

– Да, маленькое путешествие во времени. Остановился у вас проездом. В прошлом было плохо, и я с ним расстался. В будущее – рановато. Так что обретаюсь пока здесь.

– Поня-ятно, – протянула девушка, но выражение лица у нее было такое, словно ей предложили за ночь несколько миллионов лир, а переводной курс сообщить отказались. Она поспешила перевести разговор в привычное русло: – Имя у тебя есть, гость?

– Жека, если я ничего не путаю.

– А я Зина.

– М-м? – восхитился он. – Я думал, Элен или Катрин.

– На иностранку похожа? – простодушно улыбнулась Зинка, поигрывая сигареткой в острых коготках.

Ее симпатичное, но непородистое личико оживилось. Сейчас начнет рассказывать про гремучую смесь польской и французской крови в своих жилах. Не давая лакированным губкам открыться для краткого исторического экскурса, Жека сказал:

– Если бы ты была иностранкой, ты бы сейчас попросила низким контральто: «Мужчина, дайте прикурить». Иностранки, они все такие.

Зинка бросила на него подозрительный взгляд. Прищур ее был теперь каким угодно, только не кокетливым.

– Да, я кажусь грубияном, – согласился Жека с невысказанным упреком. – Но здесь… – он патетически хлопнул себя по груди, – …бьется большое нежное сердце, требующее любви и ласки. Зоя, ты способна на высокие чувства?

– Я Зина, – с прохладцей напомнила девушка.

– Тоже очень красивое имя! – легко согласился Жека. – Что это означает в переводе с древнегреческого? Неприступная? Или Непорочная?

– А что означает «Жека»? Жилищно-эксплуатационная контора?

– Ничья! – весело признался он. – Один-один. Требую матча-реванша в постели!

– Быстрый какой! Я тебя совсем не знаю. Приезжий? Раньше я тебя никогда не встречала…

– Не встречала где?

– Ну, – помялась она, – в кабаках, на дискотеках…

– Ты забыла сауны и бильярдные, Зинаида, – наставительно сказал он. – Жизнь кабаками и дискотеками не ограничивается.

– Может быть, может быть…

Было заметно, что под мраморно-гладким лобиком собеседницы кипит мыслительный процесс. Пытается вычислить статус клиента, опасаясь нарваться на мента. Наблюдая за этими терзаниями, Жека скучно подумал: сейчас извинится и скажет, что ей нужно ненадолго отлучиться.

– Извини. Я на минутку…

– Конечно, – ободряюще улыбнулся Жека.

9

Жека не ошибся в своих подозрениях. Если Зинка действительно собиралась отлить по-быстренькому, то в этом ей вознамерилась помочь пара юных тимуровцев, выскользнувших из зала следом. Ловцы на живца.

Чего-то в этом роде и следовало ожидать с того момента, когда угодливый бармен просигналил охраннику казино, а тот – двум парням с отмороженными физиономиями. Оба бритые наголо, как тибетские ламы, которым волосы мешают принимать послания свыше. Парни, видать, тоже удостоились сигнала из космоса, одного-единственного лютого импульса, предопределившего всю их дальнейшую жизнь.

В настоящее время они наверняка инструктировали в вестибюле Зинку, готовясь к нехитрой операции по взятию залетного лошка на гоп-стоп.

– Будет вам сегодня лошок, – процедил Жека сквозь стиснутые зубы. – Кушайте на здоровье, смотрите не обляпайтесь.

Зинка вернулась в решительном, боевом настроении, но какая-то смурная, хотя пыталась не подавать виду. Высветив специально для нее денежный «пресс», Жека рассчитался за шампанское, уже опробованное и взятое на дорожку.

– Спрячь в сумку, – распорядился Жека. – Я могу разбить. Руки дрожат от предвкушения.

– Разве я сказала «да»?

– А разве ты сказала «нет»? Идем! Нас ждут великие дела.

– Я в гости к случайным знакомым не хожу, – монотонно произнесла Зинка заученную фразу.

– А к себе случайных знакомых водишь?

Классическая сцена колебаний и внутренней борьбы, потом внезапная решимость:

– Ладно, едем. Ты на тачке?

– Я что, безногий инвалид? – обиделся Жека. – Такси мадам устроит?

– Все шутишь, – усмехнулась «мадам». – Весело живешь, красиво.

В расхлябанной до последнего болтика «Волге» она всю дорогу молчала, уставившись в окно, словно что-то там могло интересовать ее больше, чем бумажник попутчика. Подавала водиле короткие команды и снова впадала в угрюмую прострацию. Жека не возражал. Ему тоже надоело болтать попусту.

Высадились в незнакомом ему отдаленном микрорайоне. Время было лихое, предрассветное. Таксист, как бы даже удивившись протянутым деньгам, газанул поскорее прочь. Мрак всосал габаритные огни удаляющейся «Волги» и выжидательно застыл вокруг одинокой пары.

Жека поежился на пронизывающем ветру и поднял воротник.

– Тут рядом, – сказала Зинка ободряющим тоном. – Только через дорогу перейти. Замерз?

Он промолчал. Метрах в пятидесяти темнела автомобильная глыба с погашенными фарами. Ни номера, ни марки распознать не удавалось, но это была какая-то иностранная модель не самых современных форм.

С каждым шагом по направлению к громадине девятиэтажки с двумя светящимися окнами Жека все отчетливее ощущал нависшую угрозу. Для него не было неожиданностью, когда возле подъезда, к которому влекла его спутница, обрисовались две крупные фигуры. Мальчики из казино перетаптывались с нетерпеливостью застоявшихся жеребцов. Или боевых псов, рвущихся с цепи. Только никуда им спешить не требовалось: добыча сама плыла в руки.

«Неужели попросят, по старинке, закурить?» – с веселой злостью подумал Жека, сжимая в кармане ребристую рукоять приготовленного еще в пути пистолета.

– Слава труду! – первым поприветствовал он мартовских полуночников. – Сигареты есть, но не дам. Огонька для вас тоже не найдется.

– Тогда гони бабки, – почти миролюбиво предложили ему.

– Денег хочется? Так это вам на паперть нужно, – посочувствовал Жека. – К заутрене как раз успеете.

– Чево-о?

Парни переглянулись в некотором замешательстве. Они привыкли к совершенно иному развитию событий. Теперь они оказались в роли туповатых статистов, у которых отняли их реплики. Но постепенно их позам вернулась былая уверенность. Оба одновременно брызнули слюной в направлении жертвы. Зинка как бы в испуге вцепилась в рукав Жекиного плаща, норовя сковать его движения. Он высвободился так резко, что она чуть не упала, жалобно взвизгнув:

– О! Ноготь!

Жека проигнорировал ее, сосредоточив все свое мрачное внимание на противниках.

– Кто из вас Чук, а кто – Гек? – поинтересовался он без улыбки.

– Чево-о? – повторил гнусавый в унисон.

– Ну да, конечно. У вас не было счастливого пионерского детства с томиком Гайдара в руках…

Они шагнули вперед, но Жека переместился так, чтобы между ними сохранилась прежняя трехметровая дистанция.

– Ща тебе будет Гайдар! С Чубайсом! – Политически подкованный вытряхнул из рукава лезвие ножа. – Это видел?

Жека сделал ответный жест:

– А ты – вот это?

Последовала обожаемая драматургами немая сцена. Двое стояли, угрожая друг другу явно неравноценным оружием. Третий маялся. Зинка от неожиданности присела на корточки. Превосходная натура для скульптуры писающей девочки, которую в отличие от мальчика так никто и не увековечил в мраморе. Жека улыбчиво приподнял уголок губ и, почти не разжимая их, осведомился:

– Не понял, дуэль состоится?

Выкидуха звякнула об асфальт. Но за те доли секунды, которые Жека следил за ее полетом, второй акселерат успел достать свой ствол и нацелить его в противника.

– Значит, все же будем стреляться на пистолетах, – удовлетворенно отметил Жека, превратив полуулыбку в полноценный оскал. – Начинаем на счет «три». Если передумаешь, не забудь бросить пушку. Раз… Два…

Парень разжал пальцы:

– Ладно, кончай, слышь…

– Может, и кончу. Вас… – уточнил Жека. – Как говорят в вестернах, мой палец чешется от желания нажать на курок… Но то палец. А в голове имеется заветное желание другого рода. Сейчас ты… – он указал пальцем, кто именно, – …дашь подзатыльник своему корешу. Потом – он тебе. И можете быть свободны. Вопросы есть?

– На фига? – опешил почитатель холодного оружия.

– Я давно приглядываюсь к таким вот холкам, как у вас, и гадаю: звонкий по ним удар получится или не очень? Мне кажется – звонкий. Желаю убедиться.

– Мы лучше пойдем, – хмуро предложили ему. – Ты нас не видел, мы тебя…

– Не выйдет, – покачал головой Жека. – Я вас отлично вижу. Кто не заховался, я не виноват. Так что приступайте. Я умею считать только до трех… – по мере того, как Жека говорил, его голос постепенно утрачивал человеческие интонации, все сильнее напоминая обезличенную речь механического автоответчика. – Раз… Два… Т…

Бац! Один дружбан ударил по затылку другого, лишив его кепочки. Он поднял ее, деловито напялил на бритую голову и, не дожидаясь команды, дал сдачи. История с головным убором повторилась, только теперь это была круглая фуражка с малюсеньким хромовым козырьком.

– Нет, я ожидал большего, – разочарованно вздохнул Жека. – Или из-за тумана акустика плохая?

– Хорош тебе выйогиваться, – буркнул владелец фуражки. – Зинка, топай в машину!

– Правильно, – поощрительно кивнул Жека. – Она – в машину. Вы мне – ключи. Сами – пешком.

Пинками он оттолкнул сложенное врагами оружие подальше, но свой пистолет не опустил.

– Охренел? – взвыл несостоявшийся дуэлянт. – Мы же тебя из-под земли достанем!

– Об этом чуть позже, – холодно сказал Жека. – Сначала ключи. Ну?! – поймав брошенную связку с брелоком, он наконец удостоил внимания спутницу: – Тебе же сказано, садись в машину!

Процокали удаляющиеся каблуки, хлопнула автомобильная дверца. Только потом, не сводя с парней немигающих глаз, Жека коротко спросил:

– Из-под земли, говорите?

– Земляк, ну ты че, в натуре? Проехали, ладно?

– Ладно, – согласился он. – Живите. Сейчас вы скроетесь за углом, а я уеду. Тачку найдете завтра в районе автовокзала. Зинке заплачу за все время, что продержу у себя, так что шум не поднимайте. Вернется дня через два-три… Кр-ругом, марш!

10

– Что же не удрала? – спросил Жека, отчаливая в чужой машине из негостеприимной пристани в море житейских бурь.

Зинка нахохлилась, как озябшая пичуга:

– На таких каблучищах? Лучше бесплатно отдаться.

Жека невольно обратил внимание на маячащие справа ноги, обтянутые лощеными колготами с орнаментом в виде лампасов. Длину этих нижних конечностей он оценил еще в казино. А вот высоту каблуков определить не догадался. Вычитая из первого второе, иногда можно прийти к обескураживающему результату.

– Почему решила, что бесплатно?

– Заплатишь? – оживилась она. – Было бы клево. Иначе вся ночь насмарку.

– Если бы не совмещала самую древнюю профессию на земле с ролью наводчицы, не пролетела бы, – напомнил Жека.

– А меня не спрашивают, что с чем совмещать, – бесхитростно призналась девушка, не заметив двусмысленности своей фразы.

Жека улыбнулся и успокоил:

– Я тебе заплачу. Считай себя временно командированной в мою жизнь. Суточные гарантированы.

– Гонишь?

– Да нет же. Наоборот, везу тебя к себе домой.

– Гонишь – в смысле: врешь.

– И в этом смысле не гоню тоже. Деньги получишь. Так что в этом плане у тебя с твоей сутерней проблем не будет.

– А у тебя?

– А я свои проблемы решаю по мере возникновения, – сказал Жека.

Получилось чересчур высокопарно, и он поморщился. Но спутница зыркнула на него с неподдельным восхищением. Глазищи у нее были – что надо. Подумав об этом, Жека притормозил и извлек из кармана походную вязаную шапочку.

– В народе такие именуются гондонами, – пояснил он. – Надевай. Думаю, справишься с этим предметом самостоятельно.

Зинка возмущенно фыркнула и передернула плечами:

– Мне не холодно.

Пришлось даму обслужить. Напялив ей колпак до самого подбородка, Жека предупредил:

– Снимать не рекомендую. Тебе же будет лучше, если не узнаешь, куда я тебя везу. Ведь спросят?

– Спросят, – глухо согласилась Зинка.

– Ну вот. А ты – ни сном, ни духом. Так надежнее.

На подъезде к своему опустевшему семейному гнездышку Жека попетлял немного по близлежащим дворам и остановил автомобиль в парке за несколько кварталов от дома. Повел Зинку в нужном направлении, придерживая ее за локоток, помог спутнице вписаться в дверной проем подъезда, вызвал лифт.

– Я задыхаюсь! – капризно сказала она в кабине. Ее голос звучал приглушенно и таинственно.

Но задыхаться по-настоящему Зинка начала лишь пять минут спустя, когда была заведена в прихожую и прижата к стене. Шапочку догадались снять не сразу, не раньше, чем она превратилась в досадную преграду для ищущих друг друга губ.

Вслед за курткой и шапочкой на пол полетели остальные предметы Зинкиного гардероба, и снятие каждого сопровождалось ее обессиленным стоном. Черным коршуном, приготовившимся растерзать добычу, Жека сгреб девушку и отнес на диван, но не уложил нежно, а сбросил с рук, с той же небрежностью, с которой избавился от плаща.

– Ты тоже разденься, – попросила Зинка шепотом.

– Молчи, – попросил он, укладываясь так, чтобы не видеть ее лицо. – Ноги слишком высоко не надо… Руки положи сюда… И не разговаривай…

Все получилось совсем не так, как намечалось.

– Ну? – неласково спросила она, когда бурная минута молчания закончилась. – И кого же ты поимел?

– Ты о чем? – безразлично спросил он, глядя в потолок.

– О том самом! Ты же не меня трахал, я чувствовала.

Не ответив, Жека встал, принес из прихожей шампанское и занялся откупориванием бутылки, потом поиском бокалов, потом разливанием вкрадчиво шипящей жидкости. Все это – не встречаясь с пристальным взглядом девушки.

– А ты не смущайся, – сказала она вызывающе. – Мне за это и платят. Я секс-посредница для неудачников.

Покончив с приготовлением напитков, Жека принялся неспешно раздеваться, с подчеркнутой аккуратностью развешивая одежду на стуле. Вернулся на диван, протянул бокал Зинке, взял свой. Молча причастились, поглядывая друг на друга поверх стеклянных полукружий.

– Значит, секс-посредница? – задумчиво произнес Жека, цедя слова вперемешку с шампанским. Его взгляд предостерегал и останавливал.

– Для неудачников, – упрямо уточнила девушка.

Жека растянул губы в улыбке. Они подчинялись ему неохотно, напряженно подрагивали, словно были отлиты из тугой резины, стремящейся вернуться в исходное неулыбчивое состояние.

– Я – неудачник?

– Ты! Неудачник!

Зинка вовремя отвела бокал. Если бы это произошло мгновением позже, она бы запросто могла поплатиться за необдуманные слова разбитой губой, а то и зубом. Повезло ей. Мужская пятерня просто зло обожгла левую щеку, не вызывая ни малейшего желания подставить правую. Обычная история. Покупатель всегда прав. Зинка с огорчением оглядела свою грудь, залитую расплескавшимся шампанским, протянула пустой бокал и хрипло попросила:

– Налей!

Когда в бокале запузырилось, она одобрительно кивнула, посмотрела Жеке в глаза и неожиданно выплеснула шампанское ему в лицо. Он даже не успел отшатнуться. Сидел, как истукан, хлопая мокрыми ресницами и машинально облизывая подкисленные губы. Подмывало в точности повторить эффектный жест Зинки, но это было бы совсем уж глупо, почти так же глупо, как знаменитый номер клоуна Жириновского, поливающего чем попало партнеров на политической арене.

– Съел? – спросила Зинка с нотками детского торжества в голосе. В ее взгляде смешались дерзость и страх, поэтому она очень напоминала нашкодившую девчушку, которая приготовилась к тому, что ее хорошенько отшлепают по попке, но извиняться не собирается. Мокрая, голая девочка с явно выраженными половыми признаками. Стоило Жеке примирительно улыбнуться, как она прыснула от смеха, а потом расхохотались оба, то и дело ударяясь склоненными друг к другу головами.

– Не обижайся, – попросил Жека, когда от смеха остались только веселые воспоминания. – Просто мне было плохо.

– Теперь тебе хорошо?

– Вроде бы так, – немного удивленно признался он.

– А мне – нет! Может быть, снизойдешь до того, чтобы осчастливить и меня? Лично!

– Вычту доллар из гонорара, – шутливо пригрозил Жека.

– Идет. По доллару за каждый личный контакт.

– Ты без копейки останешься, – прошептал он, помогая ей обвиться вокруг себя.

– Ох… – обессиленно выдохнула она, когда Жека проник в ее естество…

И это было не самое громкое и далеко не последнее восклицание, которое вырвалось из нее тем утром до того, как она смирилась с необходимостью уснуть.

Таким образом, еще до полудня Жека сэкономил три доллара, заездил подружку до беспамятства и вырос в своих глазах до размеров полового гиганта. После чего чертовски захотелось жрать. Убедившись, что Зинка действительно спит крепким, здоровым сном, он решил совершить вылазку. Нужны были продукты, напитки, сигареты. Неизвестно, сколько времени потребуется на осуществление всех намеченных планов. Одиночество больше не пугало, потому что теперь его было кому скрасить. Внезапное возвращение жены не грозило – эта гордячка никогда и ни за что не станет мириться первой. Даже ключи не потрудилась захватить, перебираясь с Анечкой к родителям.

Что ж, так тому и быть. Все к лучшему. Разлука промелькнет и забудется. Скоро, очень скоро Жека прикатит за женой и дочкой в собственном авто, небрежно распахнет перед ними дверцы и скажет: добро пожаловать домой, дорогие дамы. Там вас ожидает новая, сказочная жизнь… Вам надоело прозябать в бедности, Елена Прекрасная? Тогда айда греться на шикарном чужеземном солнышке! Желаете на Багамы? В Испанию? Или в Индию? – вас ведь всегда привлекала восточная экзотика… Ах, деньги? Вас по-прежнему беспокоит столь прозаическая тема? Напрасно. Деньги есть. Только скажите, сколько вам нужно денег для полного счастья, как спрашивал незабвенный Остап Бендер у Шуры Балаганова. Пятьдесят тысяч долларов хватит на первое время? Да, должно хватить, ответил Жека сам себе.

Почему-то его манило именно это внушительное нулястое число. 50 000! Еще недавно сумма показалась бы ему умопомрачительной и недостижимой, как детская мечта. Теперь она почти наполовину обратилась в реальность, в самую что ни на есть настоящую реальность, будоражащую воображение. Неважно, что он пока не знает, где возьмет недостающую сумму. Зато он твердо знает, что возьмет, он научился брать, вот в чем вся прелесть нынешнего существования.

Жизнь прекрасна и удивительна! Вырвавшись из подъезда на весенний простор, Жека радостно улыбнулся. Воздух приятно холодил легкие, позолоченные солнцем лужи сверкали в глазах, сердце согревала льнущая к нему пачка долларов.

По раскисшей грязи, по остаткам спрессованного снега, по островкам просохшего асфальта, не разбирая дороги, бойко шагал счастливый человек, впервые почувствовавший себя хозяином жизни. Не заметив, он спугнул у мусорного бака рыжую крысу, вяло волочившую свой длинный хвост. В пасти крыса держала раздобытую на помойке розовую сосиску. Она тоже ощущала себя полноправной хозяйкой жизни.

Но пока рыжая шушундра важно семенила вдоль дома к своей подвальной отдушине, ее заприметил большущий черный кот, бесцельно шлявшийся по двору. С ленивым гулякой произошла мгновенная метаморфоза. Он стал собранным, решительным, целеустремленным. Оттолкнувшись от земли всеми четырьмя лапами, котище молча пустился наперехват, стелясь параллельно бордюру, скрывающему его до поры до времени от жертвы.

Коту, как и всем в этом мире, очень хотелось сорвать свой жирный куш.

Глава 4

1

Что делает кот, от которого нахально ускользает добыча, ускользает из-под самого носа, когда он уже и когти растопырил? Кот делает вид, что никуда он не спешил, никого не ловил, а просто направлялся по своим неотложным кошачьим делам, степенный и невозмутимый. При этом он старается убраться подальше от свидетелей своего позора. Потому что они могли заметить, что кот бежал за крысой чуточку медленнее, чем следовало, а его атака была не такой уж и решительной, словно, нападая, он в то же время давал противнице шанс вовремя юркнуть в убежище.

Фр-р-р! Кота передернуло от отвращения к самому себе и ненависти к наглому крысиному племени. Что поделаешь! Он боялся этих ядовитых тварей и еще ни разу не сумел перебороть в себе страх перед подземными созданиями, в черных глазках которых никогда не угасал огонек легкого безумия.

За ближайшим углом его подстерегала опасность куда более грозная, чем ядовитые зубы крысы. Тишке предстояло пересечь широченное каменное ущелье, по которому в обоих направлениях мчались потоки беспощадных металлических чудищ, распаленных ненавистью к ни в чем не повинным котам и собакам. Днем чудища скалили свои сверкающие клыки, а по ночам сияли люто горящими глазами. Они лишь ждали удобного случая размазать Тишку по асфальту, вышибить из него дух, перемолоть его косточки и устремиться за новой жертвой, сыто урча и вкрадчиво шурша окровавленными шинами по асфальту. При переводе названия этой улицы с кошачьего языка на человеческий получилось бы нечто вроде Долины Смерти. Но люди не знали этого и беспечно полагали, что перемещаются по проспекту Конституции. Если бы они поинтересовались кошачьим мнением, те одобрили бы название – в нем чудилось манящее «кс-кс-кс», столь любимое усатыми-полосатыми. Котам дай волю, они бы и аббревиатуру СССР сохранили, ласкающую их слух!

Невидимая черта отделяла Тишку от конституционной Долины Смерти. Тут, на кромке, еще можно было чувствовать себя в безопасности: по неизвестной причине здешние хищники никогда не давили тех, кто только раздумывал, стоит ли рисковать жизнью, лавируя между их тупыми мордами.

Наверное, разумнее всего было бы повернуть назад и задать стрекача, не искушая судьбу, тем более что на той стороне не предвиделось ничего такого, чего не имелось на этой. Понимать бессмысленность своей затеи Тишка понимал, но вместе с тем твердо знал, что не отступит. Можно было как-то обманывать себя по поводу недавнего конфуза с крысой. Но проявить слишком уж откровенную трусость мешала Тишке гордая кошачья натура. Казалось бы, кому какое дело, отважится ли он пересечь свою Долину Смерти? Да никому, кроме него самого! А это был непреодолимый стимул.

Кот изготовился, молниеносно оценил дорожно-транспортную обстановку, зачем-то обреченно мяукнул и распластался над дорогой в стремительном броске между прошлым и будущим. Через минуту он ошалело влетел в очередной двор, мало отличающийся от покинутого утром. Здесь он остался до вечера. Набираясь сил перед богатой событиями ночной мартовской жизнью на чужой территории, он брезгливо пожевал всяких объедков, умылся и развалился на ступенях подъезда, блаженно щурясь на солнышке.

Несколько раз его спугивали прохожие, но он упрямо держался вблизи от облюбованного места: искушенное кошачье зрение улавливало там особое розоватое свечение, в котором можно было черпать силы. Заряжаясь энергией, Тишка прислушивался к слабому потрескиванию ворсинок своей шубейки.

Потом к подъезду вкрадчиво подкатил белый автомобиль, неся на тонированных стеклах искаженное отражение окружающего мира. Кот открыл глаза и настороженно поднял голову. В этот момент он напоминал маленького гордого сфинкса.

Одно из темных стекол автомобиля бесшумно поползло вниз. Из образовавшейся амбразуры высунулась круглая мужская голова, исчезла в полумраке салона, а вместо нее возникла вытянутая рука, сжимающая длинный черный предмет угрожающего вида. Коту стало ясно, что ему хотят сделать больно, но показать испуг он посчитал ниже своего достоинства. Его зрачки презрительно сузились, превратившись в две вертикальные черточки.

Лишь когда рядом что-то хлестко щелкнуло о бетон, кот позволил себе оскорбленно вякнуть, взвиться вверх и в два прыжка скрыться за углом. Вызов был принят, поэтому в этом бегстве он не усмотрел для себя ничего унизительного.

Разочарованный колобок, напрасно претендующий на какое-нибудь другое прозвище, посолиднее, опустил пневматический пистолет:

– Эх, такой знатный кошак ушел, бля! Неправильную трак… тоорию наметил.

– Выбрось свою пукалку, – флегматично посоветовал Бур. – Ты из нее и слону в жопу не попадешь.

– В жопу – попаду, – запальчиво возразил стрелок.

– Головой!

– Чего?

– Говорю, головой попадешь, если разбежишься как следует. Только как тебя потом вытаскивать?

Колобок подумал-подумал и, обидевшись, засопел.

Третий наездник белой «девятки» дрых на заднем сиденье, не принимая участия в дискуссии. Он всегда отсыпался, когда приходилось кого-нибудь поджидать, а в том и заключалась основная часть работы боевого экипажа. Ждать, затем действовать согласно приказу.

На этот раз предстояло встретить у подъезда коммерсанта Ляхова и с почестями доставить к Хану. Скучная рутина. Ни торцануть, ни звездануть, ни в бочину дать.

2

Олежка Ляхов, отечественный бизнесмен в первом поколении, загнал машину в гараж и отправился домой пешком, пробуксовывая на скользких участках пути. Виной тому были гладкие подошвы туфель, предназначенных для степенного перемещения по офисным ковролинам и утапливания автомобильных педалей. Для пеших прогулок подошвы никуда не годились. Да и сам Олежка ощущал себя в роли пешехода неуютно.

Светлые волосы, разделенные посередке прямым купеческим пробором, стильно обрамляли Олежкино лицо, придавая ему вид одновременно солидный и артистический. Румянец свидетельствовал о крепком здоровье, распирающем изнутри щеки молодого человека. Их легкая надутость, впрочем, указывала не только на наличие трех-четырех килограммов лишнего веса, но и на присутствие некого апломба, вызванного финансовым благополучием.

Зачерпнув полную туфлю омерзительно-холодной талой жижи, Олежка невольно распустил ладное выражение лица, поминая неизвестно чью мать. А черный кот, пулей пересекший дорогу, вынудил его некрасиво плеваться через левое плечо.

Эта мера не сработала. Плохое предзнаменование подтвердилось, когда Олежка обнаружил у своего подъезда знакомую белую «девятку» с наглухо затонированными стеклами. На душе стало тревожно. Никаких явных прегрешений за Олежкой не водилось, но так уж устроена природа, что овцы всегда чувствуют себя виноватыми перед волками, даже если они, овцы, покуда целы, а волки – временно сыты.

С наигранной беззаботностью Олежка приблизился к ханским послам, поручкался со всеми поочередно, бодро осведомился:

– Какими судьбами?

– Садись давай, – коротко распорядился Бур.

– Что-то случилось?

– Приедем – узнаешь.

Глупо было продолжать расспросы и совсем уж безрассудно обсуждать ханский приказ. Олежка послушно втиснулся на заднее сиденье, и «девятка» тронулась с места.

За время путешествия он почерпнул из разговоров спутников массу разнообразной, но бесполезной для себя информации. Менты совсем оборзели. Барыги тоже – отходят под ментов. Телки – стервы, но некоторые нехило строчат. Вернее так: некоторые телки умеют строчить, но все равно они стервы. Взять хотя бы Лекаря – подхватил на днях птичью болезнь «три пера», теперь вот подсел на иглу, пенициллином долбится, га-га-га! Это обалденно смешно, что Лекарь – лечится, гы-гы-гы! Колобок прикупил к весне новый куртец, а куртец оказался голимый, из заменителя. А Бур ночью метелил двух хмырей на дискотеке, да так старался, что у него штаны между ног лопнули, но это было уже не смешно, во всяком случае, Лекарь с колобком придержали веселье при себе.

Пользуясь благодушным настроением пацанов, Олежка не удержался от нелепого вопроса:

– Все же зачем Хан вызвал?

– Для воспитательной беседы, – оживился Лекарь. – С занесением выговора в печень.

Олежка тоже посмеялся вместе со всеми, хотя фраза засела в его мозгу неприятной занозой. Неужели чем-то прогневал Хана? Но наказывать его вроде бы не за что: положенное отстегивает, «боков не порет», языком не треплет… Подвернулся, правда, на днях левый сахарок, который без лишней бумажной волокиты был сплавлен случайным людям, осев сладким наваром в ляховских карманах. С одной стороны, это его личное дело: сам товар нашел, сам продал. С другой стороны, он скрыл операцию от своих, за что поощрения не предусматривались. Неужели настучали? Да нет, вряд ли. У Хана и без Олежки забот хватает.

Стоило ему немного успокоиться, как долго молчавший колобок вдруг молвил:

– Ляхову не печень лечить надо. У него диабет. От сладкого.

Колобок, правильно выговорив короткое, но все же заковыристое словцо, победоносно заржал, а у Олежки запотели ладони, как ни вытирал он их о полы алого пальто.

– Все болезни от нервов, только триппер от удовольствия, – звонко изрек он, показывая, что готов включиться в общую шутливую игру.

– Юморист, да? – угрожающе прогундонсил Лекарь, посчитавший, что реплика затрагивает его честь и достоинство. Его взгляд как приклеился к ляховской переносице, так и не отлипал, словно бы запоминая, как она выглядит до удара.

Бур заглянул в зеркальце заднего обзора, мельком оценил ситуацию и скомандовал:

– Расслабься, Лекарь.

Зачесавшийся кулак неохотно разжался, и Лекарь с остервенением занялся другим зудящим органом, причинным. Колобок разочарованно вздохнул, от нечего делать загромыхал магнитофонными кассетами, сваленными в кучу в «бардачке». Олежка благодарно посмотрел на невозмутимое отражение Бура. Этот парень ему иногда не настоящим бойцом казался, ря-женым. Словно прикидывался туповатым, приблатненным парнем, чтобы не выделяться в стае, а сам, притаившись в чужой шкуре, поглядывал на свое окружение с легким презрением.

Последние два километра пути в ханскую резиденцию прошли в сосредоточенном молчании. Не на гульки ехали. У коммерсанта Олежки настроение уж точно было не праздничным. Многозначительная фраза про диабет не давала ему покоя. Колобок и слова-то такого не должен был знать! Походило на то, что эскорту было специально велено затронуть сахарную тему, подпустить яду, но от морального воздействия к физическому не переходить. Значит, худшее ждет впереди.

Ладони потели все сильнее. И все меньше хотелось лицезреть Хана, доброго папу, обеспечивающего Олежку покровительством, хлебом насущным и крышей над головой.

3

Ханский особняк потрясал не столько своими архитектурными излишествами, сколько колоссальным количеством кирпича, потребовавшегося для возведения пятиэтажного здания с пристройками и сплошной четырехметровой стены, которая опоясывала земельный надел по всему периметру. Стена была заботливо увита колючей проволокой, утыкана камерами наружного наблюдения и оснащена дальнобойными морскими прожекторами. По ночам над маленьким поселком, посреди которого Хан разбил свой твердокаменный шатер, стояло зловещее зарево, видное издалека. Оно не угасало до самого рассвета, даже если в поселке отключали электричество. В особняке имелась автономная подстанция.

По сути, это была незарегистрированная автономная республика, изолированный мирок, государство в государстве, живущее по своим собственным законам и понятиям. Граница была очерчена более наглядно, чем та, которая разделила Россию и другие республики СНГ. На сторожевых вышках денно и нощно несли боевое дежурство вооруженные часовые. Вокруг особняка патрулировали радиофицированные машины и дозоры со свирепыми псами на длинных поводках. Попробуй, подступись!

Даже самые бесшабашные забияки и пьянчуги держались отсюда подальше. Получив в свое время увечья различной степени за хмельное праздношатание в охраняемой зоне по ночам, мужики сделали для себя полезные выводы. Зато по утрам к бронированным воротам особняка беспрепятственно стекалось все безработное мужское население округи, усаживалось на корточки, лузгало семечки, дымило папиросками в ожидании разнарядки. Разгрузочно-погрузочные работы, уборка территории, прокладка траншей, вынос мусора. Почти для всех находилась разовая работа, за которую платили сразу и очень щедро. По праздникам семьи получали мешки и ящики с нехитрой, но сытной снедью. Водку здесь никогда не выдавали. Хан терпеть не мог пьяниц и перевоспитывал их крайне радикальными методами.

Аборигены, включая пострадавших алкоголиков, боготворили своего феодала и, если бы не врожденное косноязычие, обязательно сложили бы о нем эпические былины. Поселковая ребятня мечтала о привольной разбойничьей жизни, а пока что на добровольных началах отслеживала милицейских лазутчиков и оповещала о их появлении ханскую службу безопасности. Правда, Хан ни от кого прятаться не собирался. Домину отгрохал такой величины, что невозможно не заметить. Еще хорошо, что не навесил издевательскую табличку «Охраняется законом» или не вмуровал в свою великую стену мемориальную плиту: «Здесь в конце 90-х гг. XX в. жил и работал выдающийся криминальный авторитет Хан, внесший неоценимый вклад в историю развития рыночных отношений».

Никого не удивил бы и просто черный флаг с черепом над скрещенными костями. Кстати, эту мрачную эмблему Олежка давно заприметил близ ханского особняка. Она красовалась на полуразрушенной трансформаторной будке и честно предупреждала: «Не влезай, убьет!» Олежка все же влез, встрял, влип и вляпался. Его пока что не убило, но, как вылезать обратно, он не знал.

Высадившись из «девятки» внутри двора, обнесенного крепостной стеной, он, как всегда, почувствовал себя маленьким и жалким. Под навесом для автомобилей вполне уместился бы тракторный парк колхоза-середнячка. За сплошной металлической сеткой вольеров можно было содержать всех караульно-розыскных собак городского милицейского питомника. Дворовой челяди хватило бы на обслуживание горисполкома и облисполкома, вместе взятых. Ну а бойцы, соберись они однажды всей толпой, в три присеста слопали бы целого слона. Не индийского, а африканского, который крупнее! Пытаясь иногда прикинуть, в какую сумму обходится суточное содержание Золотой Орды, Олежка за голову хватался. Выходило, что эта ненасытная прорва способна проглотить, не моргнув глазом, несколько тысяч, да еще и добавки потребовать, было бы у кого.

Лепта, вносимая Олежкой в общий котел, была не очень значительной. Он возглавлял хиленькую экономическую структуру в империи Хана, был лицом «честного бизнеса», который не являлся приоритетным направлением ханской политики. Иметь собственный бизнес стало престижно, и Хан таковым обзавелся. Основной же статьей доходов Золотой Орды по-прежнему оставались стремительные набеги, грабежи и сбор дани с коммерсантов, попавших под иго.

В руках Хана Олег Ляхов был просто игрушкой, не самой любимой, не самой дорогой, но зато – своей собственной. Это приподнимало Олежку над массой спонсоров, финансировавших Золотую Орду на крайне недобровольных началах. Это давало ему право на своеобразное расположение Хана. Но до Ляхова у того был другой экономический советник, а до него – еще один. Оба куда-то запропастились, сгинули, походив в любимчиках около года. Вот почему Олежка не мог спать так безмятежно, как ему хотелось бы. Опасался тоже исчезнуть…

Хватит о плохом! Оборвав поток невеселых мыслей, Олежка встрепенулся и расправил плечи. В этой маленькой империи зла не следовало сутулиться, пятиться, протискиваться бочком или еще каким-либо образом проявлять неуверенность. Сожрут!

Поднимаясь в ханские покои, он смотрелся очень даже респектабельным бизнесменом, явившимся сюда в качестве всегда желанного гостя. Один уважаемый человек заглянул на огонек к другому уважаемому человеку, вот и все. На ляховском лице плотно сидела маска спокойного достоинства.

Дожидаясь, когда Хан его кликнет, он прошелся по приемному залу, где коротали время охранники, кто за бильярдом, кто в мягких креслах.

– Привет! – растопыренная пятерня выдвигается вверх и чуточку назад.

– Здорово! – встречное движение ладони.

Шлеп! – приветственный ритуал закончен, можно идти к следующему знакомому.

– Привет? Как дела?

– Дела у прокурора. Привет, Ляхов.

Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Теоретически, все эти двухметровые мальчики имели индивидуальные признаки, но для Олежки все они были на одно лицо, поэтому он старался не называть их по кличкам. Лысый может оказаться никаким не Лысым, а, к примеру, Длинным или Толстым и, обидевшись, возьмется поправлять Олежку. Хотя бы кием. Нет, его здесь и пальцем не трогали, здоровались, снисходили до разговоров о житье-бытье, но габариты мальчиков и их природная угрюмость мешали Олежке чувствовать себя среди них комфортно. Тем более что обращались к нему тут исключительно по фамилии, как к чужаку, который сегодня есть, а завтра нет.

Где пропадал, Ляхов? Как там твой бизнес, Ляхов, процветает? Молодец, старайся, Ляхов, а то нам, босякам, без денежек жить скучно и неинтересно.

Всякий раз, когда Олежка оказывался в этой шикарной приемной и вел со здешней публикой непринужденную светскую беседу, в его мозгу обязательно всплывало неприятное слово «членовредительство». Длинное, как бильярдные кии в руках собеседников.

Олежке доводилось наблюдать, как за массивной дубовой дверью ханского кабинета исчезали такие же, как он, преуспевающие коммерсанты, а выходили оттуда – отдаленно напоминающие их типы с помятыми физиономиями и обреченными взглядами. Только по одежде можно было догадаться, что это те самые люди, которые еще недавно расхаживали по приемной и вели зычные телефонные переговоры. В глубине души Олежка опасался, что однажды с ним тоже произойдет подобная метаморфоза.

Независимо раскачиваясь с каучукового каблука на лаковый носок, сунув руки в карманы двухсотдолларовых шелковых брюк, он машинально бросил взгляд на свое отражение в сплошь зеркальной стене и поспешно отвел глаза. Там кривлялся пучеглазый головастик на коротких ножках – не Олежка, а какой-то карикатурный инопланетянин. Шагнув вправо, можно было полюбоваться собой в облике бочкообразного великана, а крайнее слева отражение утоньчало зрителей до глистоподобия. Олежка, не захотев экспериментировать, отвернулся.

По странной прихоти Хана, зеркала в зале были кривыми. Уродливые отражения порождали в визитерах комплекс неполноценности. Особенно страдали женщины.

Никелированный шест торчал перед зеркальным панно не случайно. После удачных операций Хан любил заказать братве на потеху пяток, а то и десяток танцовщиц из стрип-баров, и они поочередно извивались у шеста, вынужденные наблюдать за своими искаженными отражениями напротив. Длинные ноги, симпатичные мордашки, ухоженные тела – все, чем гордились девушки, беспощадно уродовалось. Эротические телодвижения выглядели жалкими и комичными. Зрители, имевшие возможность сравнивать натуру с отображением, улюлюкали и гоготали.

Если очередная красотка не выглядела достаточно униженной, Хан прибегал к дополнительным эффектам. Например, приглашал на домашний спектакль псарей с их четвероногими друзьями человечества, которые реагировали на мельтешение голых рук и ног перед своим носом весьма заинтересованно. Испуганных девушек просили не беспокоиться: собачки добрые, не укусят. Пит-були и бультерьеры действительно без команды не бросались, только глухо ворчали и натягивали поводки, отчего их налитые кровью глаза таращились с особой свирепостью. Девушки становились заторможенными, но им кричали: шевелитесь, а то замерзнете, и они шевелились, трясли грудями, вертели попками, каждую минуту ожидая, что собачьи клыки вырвут из них лакомый кусок. Однажды одна трусиха, заслышав мощный лай за своей спиной, напрудила прямо на паркет, и ее заставили подтирать лужу собственными тряпочками.

Запомнилась Олежке высокомерная светловолосая эстонка, ас своего дела, затребовавшая за сеанс неслыханный гонорар в сумме 850 долларов. Рост под метр девяносто, накачанная до предела грудь, волосы белые до самых корней, а на ягодицах два ярких татуированных мотылька – там было на что посмотреть. У парней напряглись лица и все остальное еще до того, как она начала раздеваться – от одного только неповторимого акцента, с которым она попросила вкльючить мьюзику.

Оказалось, Хан, задетый при знакомстве прибалтийским холодком приезжей, решил расшевелить ее живым музыкальным сопровождением в исполнении самого настоящего похоронного оркестра! Проявил ли он при этом интуицию или осведомленность, неизвестно. Но попал в точку.

Когда заныли трубы, эстонка через силу сбросила часть одежды, двигаясь скованно и некрасиво, как механическая кукла. При каждом звонком пристукивании мятых медных тарелок она нервно дергалась, но наконец даже вздрагивать перестала, замерла голышом посреди помещения, и крылышки цветастых бабочек вяло обвисли на ее ягодицах. А оркестр все выводил и выводил щемяще-тоскливые пассажи реквиема, и никто не спешил менять эту заевшую пластинку. В результате гастролерша истерически разрыдалась и попросила ее отпустить:

– В чем дело, девочка моя? – неискренне обеспокоился Хан. – Тебе не заплатили или, может быть, плохо приняли?

– Уб-берьите эту мьюзику, – взмолилась она. – Это невыносьимо. Я нед-давно похороньила родьителей!..

Хан выразил соболезнование, демонстративно пересчитал зрителей и сообщил, что каждый из них выложил за представление по сто баксов.

– Кто вернет им эти две тысячи, родная? И кто окупит мои расходы? Тут не благотворительный фонд, не профсоюз.

Эстонская труппа возвратила гонорар, возместила убытки и была отпущена с миром. Так Золотая Орда полюбовалась бесплатным зрелищем да еще и с прибылью осталась.

Хан вошел во вкус. Неоплачиваемые сеансы стриптиза стали в доме доброй традицией. Олежка, например, был свидетелем малоэстетического разоблачения начальника цеха металлических конструкций, явившегося к Хану за причитающимся вознаграждением. Он с временным трудовым коллективом подрядился изготовить левым образом всякие калитки, решетки, мусорные баки и прочие железные причиндалы, заказанные Ханом. Днем Восьмого марта все это было доставлено в особняк, а начальник цеха препровожден к трапезничающему Хану для получения трех тысяч американских долларов. По этой причине мужик успел здорово вмазать и преисполниться праздничного настроения.

– С Международным женским днем вас! – поприветствовал он хозяина дома.

У Хана, не раз побывавшего за решеткой, чуть глаза из орбит не вылезли! Он выступил с бурной ответной речью, после первой же вступительной фразы которой мужик понял, какую чушь сморозил, пал на колени, взмолился о прощении.

– Иди! – буркнул Хан, обессиленный вспышкой гнева. – И больше мне не попадайся.

– А деньги? – всхлипнул протрезвевший мужик. – Бригада меня на фуфайки разорвет, если я без обещанного вернусь…

– Хорошо, я тебе заплачу, – неожиданно повеселел Хан. – Но не за твои ржавые железяки. Женский праздник, говоришь? Вот и позабавишь моих женщин!

Мужика увели, накрасили, как последнюю шлюху, увешали бусами, увенчали дамской шляпкой, а все остальное заставили снять. В таком виде вышел он к позорному столбу и плясал голышом для поварих и уборщиц, собранных в зале для торжественного мероприятия. Все они проживали в поселке, отлично знали мужика, его жену и двух дочерей, но подавить злорадное хихиканье не могли или не хотели. Выйдя из особняка, он даже деньги не разнес, а отправился прямиком к трансформаторной будке, где повесился на ремне.

Череп и кости… Не влезай, убьет!..

Интересно, кто будет следующим?

– Ляхов!

Олежка не сразу сообразил, что узкоглазый дворецкий в изумрудном спортивном костюме обращается к нему.

– Я?

– Ты, а кто же еще?

Суетливо загасив сигарету, коммерсант шагнул к двери ханского кабинета.

4

Это была не очень большая, затемненная комната с тяжелыми портьерами, массивной мебелью, узорными коврами и хрустальной гроздью под потолком. Дневной свет не находил в бронированных ставнях даже щелочек, сквозь которые можно было бы проникнуть внутрь. Сверкала ли сотнями ватт люстра, мерцали ли тускло настенные бра – тут всегда царила ночь. Хан отменил солнце. Побывав в его кабинете, граф Дракула потом долго ворочался бы в своем неуютном фамильном склепе, завидуя чужому комфорту.

От обилия вычурных бутылок, сувениров, диковинок и безделушек, статуэток и ваз разбегались глаза. Тихоокеанские раковины, клыкастая голова кабана, невесть откуда взявшаяся фигурка самого настоящего Оскара, метровая модель «Титаника», посмертная маска Высоцкого. Все это впечатляло, слов нет, но в целом помещение ассоциировалось с богатой антикварной лавкой, а не с рабочим кабинетом современного мафиози. Из примет современности присутствовали лишь японские чудо-агрегаты да глянцевые плакаты с голенькими американскими девочками, меченными «плэйбоевским» клеймом. Очень чистенькие, белозубые, с аккуратно подбритыми лобками, эти полиграфические дивы выглядели довольно нелепо среди темных живописных полотен в массивных золоченых рамах и грозных ликов сына божьего, сверкающего белками со старинных икон. Но причудливый коллаж, составленный Ханом собственноручно, отражал единство трех главных кредо его жизни.

Живой бог, подобно иконописному Христу, должен быть неумолим и суров, чтобы его боялись. Став богом среди людей, приумножай богатства, окружай свою жизнь роскошью и золотом, подобно картинам в ослепительных рамах. Тогда подданные будут безропотными и покорными, как наложницы с силиконовыми сиськами, призывно отставляющие задки на плакатах. Так и соседствовали на стенах кабинета православные иконы, вычурные пейзажи и продажные девки капитализма. И не находилось безумца, который отважился бы преподать Хану урок хорошего дизайнерского тона.

Перед ним трепетали все, потому что он не трепетал ни перед кем. Одни боялись его больше, другие – меньше, но это ничего не меняло в примитивной схеме взаимоотношений Хана с остальным человечеством. Он изъявлял волю в виде безусловных приказов. Все, кто находился в пределах досягаемости, обязаны были приказы исполнять.

Почтительно поздоровавшись, Олег Ляхов терпеливо ждал, когда Хан перенесет внимание с костяных четок на его скромную персону. Низка описывала уже второй круг в правой руке Хана, а он продолжал смотреть на нее, погруженный в свои мысли. Поговаривали, что четки эти выточены из зубов людей, которые однажды предали своего босса, и проделано это было задолго до того, как они умерли. Олежка верить в это не хотел, предпочитая думать, что это лишь страшилка для слабонервных. Так было спокойнее, не намного, но все же… Олежка провел языком по собственным зубам, убеждаясь в их наличии. Все в порядке. Пока…

Ханское лицо было обращено к нему в профиль. Вытянутый на макушке, коротко остриженный череп с ранними залысинами, большой нос, ушедшие в себя губы. Даже когда Олежка был маленьким октябренком, профиль дедушки Ленина не вызывал у него и десятой части того трусливо-благолепного чувства, которое возникало при лицезрении «папы».

Профиль обернулся анфасом. Это означало, что посетитель наконец замечен. Хан встал и слегка развел руки, открывая доступ к своему телу и позволяя облобызать свои наждачные щеки. Совершив священный ритуал, Олежка облегченно вздохнул. Хан далеко не каждого удостаивал такой чести. Кинематографические поцелуи и отеческие похлопывания по спине были знаком высокого доверия и особого расположения.

Смотрелся Хан в ярко-синем халате и тапочках миролюбивым домоседом, прихлебывающим из большой чашки свой любимый чай с лимоном. Пригласив гостя располагаться, крикнул, чтобы принесли еще чаю, бутербродов.

– Не надо, спасибо, – засмущался Олежка.

– Что значит «не надо»? Ты разве в доме врага? Нет? Тогда не отказывайся, а то обижусь.

Олежка засмущался еще сильнее. Обижать Хана нельзя было по тысяче самых разных причин, и каждая из них могла стать роковой для обидчика.

– Как наши дела? – поинтересовался Хан у деликатно жующего Олежки. – Что нового на коммерческом фронте?

Олежка попридержал надкушенный бутерброд и заговорил. Нагрянули налоговики с проверкой, пришлось подмазывать. Бетонные плиты для ограждения автостоянки завезли и разгрузили. Одна плита раскололась, и Олежка вычел из общей суммы платежа стоимость трех. Правильно? Поощрительный кивок: правильно, молодец, давай дальше… Пожалуйста. Во все четырнадцать магазинов и ларьков рассована левая водка собственного розлива. Партия вот-вот закончится. Нужны новые акцизные марки.

– И? – коротко спросил Хан.

– Марки я нашел. Сто тысяч по семь центов.

– Годится, – беспечно кивнул Хан. – Марок в области как грязи, и все даром. – Он расслабленно откинулся на спинку кресла, почесал волосатую грудь под распахнутым халатом, зевнул: – Хва-ааа-ххх… Хвалю, братишка. Хорошо дело поставил.

Олежка скромно улыбнулся. Обласканный Ханом, он уже забыл, с каким настроением ехал на встречу. И чего он психовал? С тех пор, как Хан поставил его во главе фирмы «Надежда», Олежка успел обзавестись почти новой «бээмвэшкой», сделал в холостяцкой квартире евроремонт, приучился носить в кармане не меньше пяти сотен. В его ведении находились нехилый офис, торговая сеть, стоянки, цехи, склады. Ему было только двадцать пять, а подчиненные обращались к нему на «вы» и старались всячески угодить своему шефу. Среди них, между прочим, имелось много симпатичных девочек, мечтающих улучшить свое материальное положение за счет фирмы. Некоторым Олежка шел навстречу, щедро повышая оклады. Денег на подобную благотворительность жалеть не приходилось: он ведь только управлял фирмой, а не владел ею. Общество с ограниченной ответственностью «Надежда»… ООО… Да после каждого «о» впору было ставить восторженный восклицательный знак!

Словно бы специально дождавшись, когда гость потеряет бдительность и в задумчивом порыве откусит кусок побольше, Хан ласково спросил:

– Выпьешь? Хорошее вино, испанское.

Олежка истово замотал головой, давясь полупережеванным месивом. Хан признавал выпивку лишь за обильным столом, в дружеском кругу. Предложение опрокинуть бокальчик во время делового разговора настораживало.

Хан притворился разочарованным:

– Что ж, тогда – чай. Хочешь еще чаю? С сахаром!

Тут-то проклятый кусок и застрял в Олежкиной глотке. Предчувствия его не обманули. Хан никогда не произносит ни одного слова зря. Сахар! Что там толковали пацаны по дороге? Про диабет, про сладенькое? Нужно немедленно объясниться, преподнести историю с сахаром как приятный сюрприз для большой дружной семьи.

– Хан, я…

– Кто «я»? Ты здесь никто и звать тебя никак! – заорал в бешенстве «папа». – Сюда смотри!! Не вороти от меня свое педерастическое хлебало!!!

В следующее мгновение Олежка уже стоял навытяжку, как рядовой, распекаемый генералом. Как суслик у норки, поздно заметивший пике коршуна. Как подрасстрельный у стенки.

Крик Хана был страшен, но еще страшнее был его свирепый взор, пронизывающий жертву насквозь. Если Олежка что-то и видел в эти минуты, то только пылающие гневом ханские глаза, потому что все остальное померкло перед этим зрелищем.

Обвинения, крикливо выдвинутые против Олежки, были вескими, как гвозди, заколачиваемые в его гроб.

Несанкционированный банкет в сауне, завершившийся временной утратой трудоспособности и полной утерей фирменной печати. До сих пор не погашенная недостача в ювелирном магазине. Офисные светильники, жульнически перекочевавшие в ляховскую квартиру. Наконец, злополучный сахар. Вот уж поистине белая смерть!

Олежка что-то залепетал про беса, который попутал, но Хан в черта не поверил и не позволил перевести на него стрелки. Жалкие ляховские оправдания его тоже не заинтересовали. Не покаяния он добивался, а другого, совсем другого. Надрывая голосовые связки, наполняя взгляд гипнотической силой, Хан оставался внутри абсолютно спокойным, даже невозмутимым, если не считать холодного презрения, которое он всегда испытывал к безвольным слизнякам, в которых умел превращать собеседников.

Такой Ляхов, деморализованный, насмерть перепуганный, трясущийся, нужен был Хану для предстоящего разговора. В принципе обстоятельства ляховской жизни и сама эта дешевая жизненка мало волновали Хана. Но у него имелось к коммерсанту предложение, и дальнейшую беседу нужно было обставить так, чтобы Ляхов страстно желал искупить несуществующую вину. Принцип пластилина. Сдавил, скомкал, размял. Потом лепи, что хочешь.

Не прерывая грозную песнь об обманутом доверии, Хан метнулся к столу, подхватил хищно скрюченными пальцами чашку с недопитым чаем и запустил ею в Олежку. Опознанный летающий объект окропил того теплыми остатками и разбился о входную дверь. Как чертики из табакерки, в кабинете возникли два охранника и пристроились за спиной коммерсанта. Если бы он отважился обернуться, то заметил бы на их физиономиях глумливые усмешки. Разыгрывался обкатанный спектакль. Бесплатный цирк, столь любимый Ханом и его свитой. Общение с уголовниками научило Хана виртуозно изображать истерики, с виду буйные, но на самом деле полностью контролируемые. В настоящий момент разыгрывалась Специальная Бурная Сцена Для Господ Коммерсантов.

Олежку представление проняло до глубины души. Желтые глаза Хана с расширенными зрачками притягивали, примагничивали… В затылок дышали двое, горячо и нетерпеливо. Каждую секунду можно было ожидать внезапного удара ладонями по ушам – именно таким методом однажды воспитывали в присутствии Олежки провинившегося бизнесмена. Он даже не подозревал, что та наглядная практика предназначалась не столько для постороннего человека, сколько для него лично. Незнакомому мужчине пробили барабанные перепонки, а новичка сделали заранее согласным на многое, если не на все, лишь бы избежать подобной незавидной участи.

Олежка все ждал неминуемого, а его все не били. И не ударили. Как бы обессилев, Хан плюхнулся на диван, взмахом руки отослал нукеров прочь и превратился в доброго старшего брата, расстроенного плохим поведением младшего. И Олежка кивал, кивал, как заведенный, соглашаясь с каждым упреком, с каждым словом. Да, они вместе строят свое светлое будущее, да, они – большая дружная семья, в которой один за всех, все за одного. Хорошо ли подводить семью, позорить ее недостойным поведением? Нет, конечно, это очень нехорошо. А кушать сахар тайком, в одиночку, это как? Это плохо, совсем плохо. Нужно ли это повторять? Нет, Олежка Ляхов все понял и осознал. Он исправится.

Попутно выяснилось, что про историю с сахаром Хану донес Аслан, один из ляховских завмагов. Олежка возмущения вслух не высказал, но мысленно поклялся лично продемонстрировать доносчику летающую чашку – полную кипятка.

Стало также ясно, что Хан расстроен не только фактом левой сделки, но и ее мелкими масштабами.

– Ты что, барыжник? Спекулянт? – допытывался он. – Так давай я поставлю тебя сахаром на рынке торговать. На вес.

Олежка тянул жалобное:

– Ну, Хан… Пожалуйста… Я все понял…

– А что? – не унимался тот. – Подрегулируешь весы, хитрые гирьки замастыришь… Полные карманы сахара и денег. Будешь сахарным магнатом.

– Ну, Хан…

– Или лучше селедкой пойдешь торговать? Засолил в ванне, и на базар. Говорят, двойной подъем.

Олежка весь взмок, пока не иссяк запас этих подначек. А затем разговор свернул в совершенно иное русло, и в словесном потоке неожиданно обрисовался некий волшебный островок банковского кредита, который добрый старший брат брался организовать для глупого младшего брата.

Выходило, что оба брата вот-вот станут обладателями целого миллиона долларов. Этот мифический миллионный кредит сначала делился пополам, потом – три к двум, потом – четыре к одному, после чего Олежке были обещаны твердые десять процентов, как только он оформит кредит на фирму «Надежда» и обналичит всю сумму.

Ведь сто тысяч – это большие, очень большие деньги, верно? С этим трудно было не согласиться, и Олежка кивнул. Хан запустил еще один пробный шар: возможно ли оперативно обналичить такую сумму? Возможно, почему не возможно, уклончиво ответил Олежка, но новый вопрос был сформулирован уже конкретно и поставлен ребром:

– Сделаешь? Или так и будешь за моей спиной крысятничать? Да или нет?

Отказ означал: «Буду крысятничать». Согласие – «Не буду крысятничать». Помаявшись несколько секунд в логическом тупике, куда его загнал Хан, Олежка выдавил из себя:

– Я постараюсь. Но нужно все спланировать, обдумать…

– Ты мне не веришь? Или считаешь себя умнее?

Новый тупик. Нечего сказать, кроме:

– Что ты, Хан!

– Значит, берешься?

И тут у Олежки вырвалось это самое требуемое:

– Да!

Хан ласково потрепал его по светлым волосам и пригласил отужинать. Возражения, естественно, не принимались.

Какие могут быть возражения на хозяйские предложения?

5

Длинный стол в пиршественном зале был уставлен всем тем, чем потчуют своих сотрапезников и лизо-блюдов сильные мира сего. Люди, собравшиеся за обильным ужином, были даже менее разнообразны, чем предложенные им блюда. А главным украшением стола являлся Хан собственной персоной.

Он расположился на почетном месте, так и не удосужившись сменить синий халат с оранжевым драконом на спине на что-нибудь более цивильное. Но именно полураспахнутый халат, шлепанцы и поросшие щетиной скулы выдавали в нем полновластного хозяина, который не собирался считаться с чьим-то мнением, за исключением своего собственного. Когда Хан склонялся над тарелкой, массивный золотой крест выныривал из густых зарослей на его груди и многозначительно звякал о фарфор: «Внимание! Отец семейства изволит кушать!»

Крест был освящен на Иордане специальным эмиссаром. Он не спас Хана от четырех пуль, всаженных в него много лет назад. Поэтому впоследствии петелька на кресте была перепаяна, и Христос повис на ханской груди вниз головой. Такой же переворот произошел и в сознании крестоносца.

По левую руку от Хана пыжилась-жеманничала безмозглая кукла, мнящая себя чуть ли не его спутницей жизни. Но не спутницей была она, а лишь временной попутчицей. Такие куклы менялись рядом с Ханом столь часто, что ни он, ни его подданные не утруждали себя запоминанием их настоящих имен. По хозяйскому примеру все звали их Олями, поэтому путаницы не возникало.

Справа от хозяина, в качестве почетного гостя, ожесточенно сопел и жевал, жевал и сопел большой гаишный чин с заплывшими глазками и багровым рылом. Его пористый нос бороздили фиолетовые молнии прожилок. По торжественному случаю чин напялил на себя короткий широкий галстук-слюнявчик, но стянуть его на толстой шее не удалось, поэтому узел съехал чуть ли не на грудь, и ворот лиловой рубахи свободно телепался, подобно свинячьим ушам, свесившимся к кормушке.

Взопревший от аппетита Адвокат, вынужденный сторониться поршнеобразного возвратно-поступательного движения гаишного локтя, неудобно выгибался, кособочился, однако управлялся с вилкой и рюмкой довольно ловко, не отставая от соседа.

Олежку отделял от Адвоката главный ханский аферист и проходимец Филиппок, разместившийся аккурат напротив кавказцев. Его благообразное, честное лицо внушало желание общаться на «вы», говорить «спасибо» вперемешку с «пожалуйста» и деликатно сплевывать рыбные косточки на салфетку. Маленький дефект внешности – два кроличьих зуба, прожорливо выдающихся из-под верхней губы, Филиппок маскировал густыми рыжими усами. Сотни граждан купились на этот симпатичный имидж. Одни занимали ему деньги, другие выписывали ему доверенности на получение товара, третьи делали поставки без предоплаты. Правда, в последнее время Филиппок своим личиком нигде понапрасну не отсвечивал, отыскивал и кидал лохов с помощью молодых да ранних подручных.

Редко удается кинуть чисто, не оставив концов. И если взрослые слишком уж энергично донимали маленьких, забыв поговорку про «что упало, то пропало», – на сцене появлялись «заступники».

Виртуозы «базара», блюстители своих собственных законов сидели через стол от Олежки. Как знают сейчас даже первоклассники, их бригадирский статус не имел ничего общего с рабоче-крестьянским происхождением. Мало в них было и просто человеческого. По своей сути это были биороботы, запрограммированные на проявления всех существующих видов насилия. Перед Олежкой возвышались два ханских бригадира. Они по-соседски накладывали себе закуски с тех же самых тарелок, пили из тех же самых бутылок, но Олежка надеялся, что дальше этого сближение с ними никогда не зайдет. Слишком опасна тесная близость с бездумными танками, без оглядки прущими по чужим жизням.

– Попробуй соус, Ляхов.

– Что? – встрепенулся Олежка, вопросительно глядя на обратившегося к нему бригадира.

– Соус, говорю, попробуй. На травах. Слезу вышибает.

Заинтригованно причмокнув, Олежка вывернул на тарелку массу цвета хаки и приналег на сдобренную ею пищу, хотя терпеть не мог слишком острого, вышибающего слезы.

– Нравится?

– Угу!

– В травах весь смак, понял? – пояснил бригадир, глядя прямо на Олежку и вместе с тем куда-то сквозь него.

– Сила и витамины, – поддержал его напарник с таким же слегка расфокусированным взглядом ценителя природных приправ в виде терпких соусов и курительных смесей.

– Угу! – повторил Олежка, торопясь отправить обжигающее месиво в желудок, подальше от горьких вкусовых ощущений. Внутренности сжались в предчувствии скорой изжоги, но зато удовлетворенные бригадиры избавили Олежку от своего рассеянного внимания.

Неуютно чувствовал себя рядом с бригадирами и управляющий местным отделением «Интербанка», который должен был выдать ООО «Надежда» тот самый кредит, о котором шла речь в ханском кабинете. Банкир держал вилку в левой руке, а нож – в правой, но пользовался столовыми приборами больше для видимости, чем для дела. Было очевидно, что он с самого начала ужина придумывает предлог для того, чтобы встать, извиниться и уйти, но не находит достаточно веских оснований обидеть хлебосольного хозяина.

Зато два незнакомых Олежке персонажа в коммерческом прикиде упивались оказанной им честью. Олежка их понимал и не осуждал. Нечто похожее испытывал и он сам, когда, впервые избавленный от унизительного ожидания за дверью, был неожиданно приглашен за ханский стол. Тогда ему казалось, что это – первая ступень длинной иерархической лестницы в заоблачные выси. Оказалось, что ступень только одна. Либо ты допускаешься кушать в обществе Хана, либо нет, вот и все. И никуда по этой куцей лесенке подняться нельзя, разве что к обильному, но не очень веселому застолью.

Олежка поглядывал на бизнесменов с легким сочувствием, не настолько сильным, чтобы забыть о собственных неприятностях. Не получалось праздника ни для желудка, ни для души. Муторно было Олежке. Вся эта разношерстная публика, собравшаяся за одним столом, вызывала впечатление противоестественного симбиоза. Почти полное отсутствие женского общества и маячащие за дверью голодные пацаны с помповиками не располагали к веселью и не способствовали непринужденной обстановке. Но, как успел догадаться Олежка, Хана устраивала именно такая обстановка – принужденная.

Пригнувшись к тарелке, Олежка делал вид, что всецело поглощен пожиранием нежной осетринки, а сам занимался самоедством и душекопательством.

Как вышло, что он сказал «да», когда следовало ограничиться уклончивым «постараюсь»? До сих пор он в основном руководил и торговал, причем делал это довольно сноровисто. А кредиты, залоги, проценты – все это были выписки из правил незнакомой игры на чужом поле. Вот этот самый управляющий «Интербанком», брезгливо обнюхивающий индюшачью ножку, он, по словам Хана, получит деньги по кредитной линии и перечислит их на расчетный счет ООО «Надежда». Не за красивые глаза директора. Под залог металлургического цеха, которого Олежка никогда не видел. Потом безнал превратится в нал, подлежащий дележу с Ханом, а цех перейдет в собственность «Интербанка» за долги. От Олежки не требовали вникать во все детали этой сложной механики. Ему нужно было лишь оформить соответствующие документы и привезти Хану чемодан долларов. И эта перспектива нравилась Олежке все меньше и меньше.

Как только Олежка сказал «да», закрутились-завертелись колесики не им придуманного механизма, затикали секунды отсчета не им отмеренного времени. И нависла над ним опасность, гораздо более страшная, чем немилость Хана или поврежденные органы. Но поздно было возвращать коротенькое «да» назад, даже лишать его бодрого восклицательного знака было поздно.

Олежка угнетенно вздохнул и машинально поискал глазами источник тяжести, давившей на него все сильнее и сильнее. Глаза напоролись прямо на желтые, немигающие зрачки Хана. В тот же момент тот наполнил взгляд дружеским участием и коммерсантолюбием, отчего вдруг стало тепло и приятно. В направлении Олежки по цепочке двинулось блюдо с собственноручно наложенными Ханом салатами и холодными закусками.

– Мой главный бизнесмен плохо кушает, – озабоченно приговаривал Хан, следя за эстафетой, почтительно передаваемой из рук в руки гостями. – Это никуда не годится. Я хочу, чтобы он был сильным и здоровым, потому что от него зависит процветание всей семьи… выпьем за Ляхова, пока есть такая возможность. Скоро он разбогатеет, зазнается, и тогда его за этот скромный стол никакими коврижками не заманишь…

Закончив речь, Хан скупо улыбнулся и окунул губы в бокал с вином. Все собравшиеся смотрели на разрумянившегося героя дня. Встречались уважительные взгляды, встречались взгляды завистливые. А еще – оценивающие, плотоядные. Именно так смотрели на Олежку бригадиры. Для них заурядный бычара Ляхов превратился в буйвола экономического, которого предстояло по-быстрому откормить на кредитных угодьях и сожрать всей стаей.

Буйвол пасется – волки радуются.

6

Ляхов, выслушавший тост с трепетной признательностью, напомнил Хану глупого пса, радующегося тому, что хозяин вместо пинка наградил его снисходительным почесыванием за ухом. На мгновение стало жаль дурачка. Но только на мгновение. Потому что жалость – непростительная роскошь для авторитетных людей. И Хан молча поднялся со своего места, подавая пример гостям. Затарахтели вилки и ложки, бросаемые ими с той поспешной готовностью, которая присуща разоружаемому отряду.

Застолье кончилось, как кончается все в этой жизни. Истек день, растаял в наступившем мраке вечер. Пришла ночь. Началась вторая, темная половина ханского бытия. Ночью он становился тем, кем был на самом деле, совершенно не заботясь о маскировке под дневного человека.

Готовность номер один!

Хан не произнес громкую фразу вслух, просто пошевелил пальцами, но это было сродни сигналу боевой тревоги. Забегали, засуетились бойцы, готовясь к вылазке за крепостную стену. Зафыркали прогреваемые двигатели общей мощностью в несколько лошадиных табунов. Подали злые голоса псы, потревоженные в своих вольерах: затевалась травля, в которой им тоже хотелось принять участие.

Хан вышел из дома при полном параде, собранный, жесткий, лаконичный. Отдал последние команды, уточнил маршруты, очередность следования, время и место сбора, сигналы оповещения. Никто ничего не переспрашивал. Непонятливые оставались сторожить дом вместе с собаками и долевое участие в общаке имели соответствующее.

Распахнулись тяжелые ворота, выпуская многотонный пуленепробиваемый «Мерседес» Хана и две машины сопровождения. Первая группа понеслась по объездной дороге вокруг города, то и дело петляя, меняя курс, притормаживая и вновь разгоняясь под жалобный писк грубо насилуемых покрышек. Это делалось для того, чтобы отвязаться от вечных милицейских «хвостов» и дать время двум остальным мотобригадам выполнить поставленные перед ними задачи. На все про все отводился ровно час.

Одна бригада почти бесшумно прокралась в пустующий по весне дачный поселок. Фары были погашены, громогласные стереосистемы отключены, челюсти примолкших бойцов плотно сжаты. В неприметном сарайчике, связанный и избитый, дожидался своей участи злостный неплательщик установленной Ханом дани. В его казино, видите ли, захаживал крутой народец, трепавший владельца по плечу, и он на радостях вообразил, что это дает ему какие-то привилегии. Но связи – связями, а путы – путами. Трепыханиями от них не избавишься. Упрямца по-походному, на скорую руку, еще разок отоварили, технично утрамбовали в обширный японский багажник и повезли навстречу новым приключениям.

Из противоположного конца города, другой дорогой, к конечному пункту следования стартовал последний отряд. В одном из багажников тоже барахтался мужчина. Не такой солидный, как владелец казино, попроще, значительно попроще. Просто зачуханный бомж, который два дня назад пропал без вести в районе железнодорожного вокзала. Его тоже продержали в темнице, но не били, напротив, подкармливали, заботливо согревали водочкой.

Все три группы поочередно съезжались в указанном месте, рассредоточивались, выставляли посты наблюдения. Темнеющая вдоль трассы посадка настороженно ожидала дальнейшего развития событий.

Хан неподвижно сидел в своем темно-синем броневике, посасывая пахучую розовую сигаретку. Когда он затягивался, огонек разгорался ярче, отражаясь в лобовом стекле. Снаружи казалось – мерцают две алые точки, кровожадные огоньки в глазах притаившегося в засаде зверя. Не того Зверя, который о семи головах и десяти рогах, совсем другого, несимволического.

Когда поступило донесение о готовности, Хан стремительно шагнул в ночь и углубился в заросли. Несмотря на почти непроглядный мрак, он ни разу не оступился, не споткнулся, не наткнулся ни на одну коварную ветку. Сопровождающие его бойцы, боясь отстать, с шумом перли напролом, вспарывая тоненькую кожу курток, кровяня лица мерзлыми сучьями.

На скудно освещенную поляну Хан вышел как на арену. Неплательщик дани открыл глаза, когда ощутил щекой прикосновение плоского, холодного металлического предмета. Что такое? Пленник сначала едва приподнял веки, а потом глаза полезли из орбит: в тридцати сантиметрах тускло отсвечивал кавалеристский клинок, вещь совершенно неуместная, а потому особенно жуткая в таком мрачном уединенном месте, как ночная посадка за чертой города.

Клинок призывно померцал перед глазами пленника, как бы требуя его внимания, а затем указал вниз: ну-ка, глянь себе под ноги. Руки пленника были заведены за ствол дерева и прихвачены сзади наручниками, но в остальном его свобода действий ничем не ограничивалась. Для того, чтобы проследить за траекторией клинка, достаточно было слегка наклониться вперед.

Там, внизу, пленник разглядел еще один странный предмет – футбольный мяч, как бы приготовленный для штрафного удара.

«Этот бандюга рехнулся», – тоскливо подумал владелец казино. Но, когда мяч, тронутый ногой Хана, вдруг зашевелился, задергался на одном месте, он решил, что сам лишился рассудка. Надеясь, что наваждение сгинет, рассеется, как страшный сон, пленник поспешно закрыл глаза. Тогда клинок шлепнул его по щеке чуть сильнее.

– Смотреть! – приказал Хан.

Пришлось смотреть, как мяч превращается в грязную, мокрую голову мужчины, по шею вкопанного в землю. Голова разинула редкозубый рот и натужно прохрипела:

– Ребятушки, а, ребятушки?.. Миленькие!.. Вы чего удумали? Я ж старый совсем, а, ребятушки? Дайте помереть спокойно! Христом-богом прошу…

– Помрешь спокойно, – пообещал Хан. – Только головой не верти.

Он отступил на шаг, сжимая в правой ладони нагревшуюся рукоять шашки.

Ее подарили ему на День Советской Армии, хотя ни праздника такого не осталось, ни Советской Армии, ни тем более неведомого буденновца, которого молодость водила в сабельный поход. Вручая клинок Хану, знакомый домушник шепнул, что взял квартиру покойного генерала, вот и вся предыстория.

Сначала подарок, как и задумывалось, воспринимался как добрая мужская шутка. Но потом кто-то из пацанов откопал древнего мастера, который так отреставрировал шашечку, что любо-дорого смотреть. Вручая ее Хану, народный умелец сказал: «Вы, уважаемый, обратите внимание на любопытные особенности этого оружия. Сработано оно лет триста назад, не раньше. Видите на клинке узор? Ничего не напоминает?» – «Ничего, – признался Хан. – Хреновина с херовиной пополам». – «Нет, – торжествующе возразил умелец. – Так клеймили дамасскую сталь. Перед вами не эталон, конечно, но все же кое-что! Скорее всего сабелька эта сначала была трофеем казачков, удачно сплававших за Черное море. Другими словами, сначала ею рубили казаков, а потом – они ею. Оружие, уважаемый, интернациональное, да…» – «Тогда красная звезда откуда?» – не поверил Хан, кое-что помнивший из истории. «А звезду, по-видимому, большевички гораздо позже прилепили, когда сабельку у белогвардейца отобрали. Эфес поизносился, переходя из рук в руки, его и поменяли. Но клинок как новенький, вот что такое дамасская сталь! Только не вздумайте затачивать или убирать эти зазубринки, в них весь цимус. Зазубринки – от человеческих костей. Они придают клинку особую остроту»…

Хан отвалил тогда умельцу полтысячи, долго любовался шашкой, а потом подозвал любимого питбуля по кличке Карат и испытал оружие на нем. Пса с одного удара развалило пополам. Было его немного жаль, но пес уже начал стареть, терять нюх и бойцовскую выучку. Хан решил, что верному слуге лучше всего погибнуть от руки хозяина. Возможно, питбуль имел собственное мнение на сей счет. Но Хан мнением слуг не интересовался.

Если бы он, по доброте душевной, взялся вдруг выполнять желания всех, кто окружал его – да хотя бы этой ночью на поляне, – все равно никто не остался бы удовлетворен в полной мере. А вот когда толпа волей-неволей подчинялась только его желаниям, это всегда приносило однозначный положительный результат. Значит, так было правильно.

И зря сомневался в правильности ханских решений неразумный бомж, еще надеявшийся, что события станут развиваться дальше по какому-либо иному сценарию, отличному от ханского.

– …Головой не верти, – скомандовал Хан, слегка отступив назад.

Голова замерла, но рот не закрыла:

– Я денег дам, много денег.

– Откуда они у тебя, дед? – угрюмо осведомился Хан. – Ограбил кого?

– Детки насобирали… На квартиру… Чтобы под забором не сдох. Целая тысяча у меня припрятана.

– За тысячу ты не квартиру купишь, а собачью конуру. Да и то вряд ли. Обдурят тебя, дед. Опять обдурят и по миру дальше пустят. Так что ни о чем не жалей.

Хан полуприсел на расставленных ногах, завел шашку за плечо.

– М-ма-ма! – зарыдал бомж, когда сообразил, что первый свистящий взмах над его грешной головой был пробным. Он выл и извивался, пытаясь вывинтиться из рыхлой почвы. Или, наоборот, рассчитывал спрятаться от опасности под землей? Червяк – он и есть червяк.

– Замри! – потребовал Хан. – Слышишь, гад вертлявый? Замри!

Бомж, неизвестно почему, подчинился. Даже пасть свою вонючую захлопнул, умолк. Лишь слезы катились из его старческих глаз, оставляя светлые бороздки на грязных щеках.

Боец, освещавший обреченную голову переносным китайским фонарем, старательно пялился куда-то в темноту, механически играя желваками. Владелец казино всхлипывал. Зрители, окружавшие сцену, завороженно ждали развязки.

Хан прочно вбил левый каблук в почву, мешая ее с прелой листвой. Отклонился всем корпусом назад, занося клинок параллельно земле. Инструмент для перечеркивания чужих жизней замер. Дрогнул нетерпеливым жалом. Метнулся вперед, рассекая притихшую ночь.

– Иэ-эх-хх!..

Эхом ханскому возгласу отозвался всеобщий непроизвольный вздох, вырвавшийся из глоток зрителей, когда клинок лишь чиркнул по макушке бомжа и шумно врезался в хилый сухостой, оставив в нем полукруглую прогалину. Взбешенный промахом, Хан без всякой подготовки нанес еще один удар, короткий и суетливый. Опять клинок пронесся высоковато, но прицел был более точным – все услышали отчетливое чавканье, с которым шашка засела в переносице все еще живой головы.

– Ва-а… – отозвалась она невнятно. – Больно…

– А дергаться не надо было, – зло сказал Хан, хотя бомж и не делал попыток увернуться.

Он с трудом извлек окропленное кровью лезвие, сделал два танцующих шажка назад, собрался и с неожиданной ловкостью все же отсек упрямую башку от загодя погребенного туловища. То ли успел приноровиться, то ли спортивный азарт помог. Хан с облегчением сплюнул и сипло прокомментировал:

– С третьей попытки!

Свита зашлась нервным смехом, кто-то дурашливо присвистнул, улюлюкнул, захлопал в ладоши. А осветитель выпустил из ослабевших рук фонарь и ткнулся лицом в грязь. Отрубленная голова лежала всего в полуметре от его собственной и еще двигала нижней челюстью.

Хан неспешно развернулся к пленнику, который, подвывая, сползал вдоль ствола на колени. Он жалко кривил распухшее, обезображенное лицо, силился что-то вымолвить, но получалось только бесконечное:

– Я… я… я…

– Не ной, – сказал Хан, несколько раз вогнав шашку в сырую землю. От крови она очистилась, зато перепачкалась грязью и облипла гнилыми листьями. Пришлось обтирать клинок об одежду владельца казино, хотя выглядела она не лучше половой тряпки. Догадавшись, что он остался жив после этой процедуры, пленник зашелся рыдающим смехом.

Хан ударил его развернутой плашмя шашкой и напомнил:

– Сказано тебе: не ной!

– Я… я…

– Ты, ты! – подтвердил Хан язвительно. – Ты – то самое дерьмо, которое отказалось платить. Можешь не платить. Я даже не стану тебя убивать. Просто отрублю сначала левую руку, потом – правую. Ты не сдохнешь, тебя перевяжут и выходят. Но ты превратишься в беспомощный чурбан, не способный даже поссать самостоятельно.

Иллюстрируя, как это удобно – обслуживать себя собственноручно, Хан расстегнул брюки и стал мочиться на коленопреклоненного владельца казино, норовя попасть струей ему в лицо.

– Не надо! – выл тот. – Я буду платить, буду!

Он даже не понимал, что на него льется не горячий душ, а едкая, зловонная моча, которую приходилось то и дело сплевывать. Он уже ничего не понимал в этой проклятой жизни. Он только хотел выбраться из жуткого места при голове и руках.

– Я знал, что ты передумаешь, – насмешливо сказал Хан, стряхивая на землю последние капли. – И не нужно больше понапрасну беспокоить своих знакомых жалобами на меня. Знакомые всегда будут где-то далеко, а ты – рядом, в другом таком же укромном уголке. Догадываешься, чем это закончится, чмо ты опущенное?.. А теперь к делу. Завтра отстегнешь не только входные, но и штраф в том же размере. Ну, скажи, что ты завтра не сможешь! Скажи! Я с большим удовольствием обтешу тебя немножко!

– Я смогу…

– Жаль, – усмехнулся Хан. – Или все же не завтра, а послезавтра? Не лишай меня удовольствия отрубить тебе хотя бы одну руку!

– Завтра! – упорствовал пленник. – Утром! Всю сумму!

Хан поманил пальцем бригадира и показал на раздавленное существо у своих ног:

– Слышал? А ты: «У него охрана, у него крыша мусорская, он круто стоит»… Видишь, как он стоит на самом деле? На карачках! Опущенный! Запомнил? Не вздумай сказать мне завтра, что он опять не заплатил. И больше я за тебя твою работу делать не намерен. Все. По коням!

Хан развернулся и пошел прочь. Он соврал бригадиру. Сказать по правде, маленький спектакль доставил ему непередаваемое удовольствие. Хан никогда не чурался черновой работы…

7

Очередная Оля стояла на четвереньках… раскачиваясь в такт неистовым толчкам Хана. Ее ребра ходили ходуном под его ладонями. Худая, как все длинноногие. Зато подвижная.

– Давай! – подбадривал ее Хан. – Шевелись, а то замерзнешь!

Оля посмотрела на него через плечо помутневшими от сладкой муки глазами и попыталась высвободиться, чтобы развернуться к партнеру лицом. Короткой затрещиной Хан вернул ее голову в исходное положение.

Раком, всегда раком. Другие позы Хан позволял только законной жене, с которой проводил время ровно пять раз в году. Новогодне-рождественские каникулы. Пасха. Дни рождения двух сыновей. Неделя семейного отдыха за границей. Ну, плюс к этому, конечно, во время отсидок Хана жена ежедневно являлась на свидания, носила «дачки», передавала «малявы», наспех удовлетворяла естественные потребности мужа. В специальной комнате, в которую может заглянуть кто ни попадя. Унизительное, но необходимое занятие. На опетушенных сокамерников Хан не возбуждался. Правда, со временем приучился использовать девочек примерно по тому же назначению. В точности следовать тюремному способу совокупления мешала врожденная брезгливость.

Он провел за решеткой в общей сложности несколько лет, хотя не имел ни одной судимости, не выслушал ни одного судебного приговора. Его «закрывали» на время следствия, надеясь, что это даст возможность поднакопить свидетельские показания. Однажды Хан провел в сизо целых два с половиной года безвылазно: месяц, три месяца, десять дней, опять месяц, потом дело отправилось на доследование, и все началось сначала.

Чтобы выйти из тюрьмы, пришлось распродать все имущество и все начинать с нуля. Менты обобрали его, авторитетного бандита, до нитки.

– П-падлы! – прошипел Хан, вспомнив унижения, через которые ему пришлось пройти.

Оля вздрогнула, решив, что ругательство адресовано ей за нерадивость, и задергалась, зачастила своим задком, пока Хан не попридержал ее за впалые бока, задавая прежний размеренный темп. Сейчас он никуда не спешил и ему было хорошо. А посторонние мысли помогали продлить удовольствие, хотя и невеселыми были они, ханские мысли.

В настоящий момент он не располагал той суммой, которая требовалась, по ханжескому юридическому выражению, для «освобождения под залог». Любой конфликт с правоохранительными органами грозил обернуться годами терзаний по поводу своей неплатежеспособности. Оставалось лишь скрежетать зубами да вздыхать тяжело:

– Ох-х!..

– Ай! – откликнулась Оля. – Ай, мамочка!

Вряд ли Олина мама посочувствовала бы доченьке в эти решающие минуты и еще менее вероятно, что смогла бы ей чем-нибудь помочь. «Хотя, – подумал Хан, – кто его знает? Эти бабы – настоящие похотливые суки». Во всяком случае, других ему встречать не приходилось. И неизвестно еще, как и с кем развлекается в его отсутствие родная жена. Оскалившись, Хан насел на Олю с особым остервенением, словно хотел смять ее в лепешку.

Не отрывая разлохматившейся головы от скрещенных на ковре рук, она все чаще повизгивала, подавая сигналы о готовности слиться в совместном оргазме. Хан выждал немного, довел Олю до первых конвульсий, осеменил и отпихнул от себя подальше. Не хватало еще ублажать всяких шлюх! Если бы Хан мог, он поимел бы весь мир, заботясь только о своем удовольствии!

Разочарованная Оля осталась на ковре, приподняв свой уже неинтересный Хану зад. Он незлобиво пнул ее босой ногой и сказал:

– Чего разлеглась? Иди мойся!

Неохотно набросив на взмокшее тело рубаху, девушка поплелась к выходу.

– Стой! – окликнул ее Хан.

– Да? – быстро отозвалась она.

– Чаю принеси. И не вздумай прикасаться губами к моей чашке, убью!

– Почему это? – оскорбилась Оля. – Я что, заразная?

– Хуже! – успокоил ее Хан. – Рот твой поганый полощи не полощи, не отмоешь.

На Олины глаза навернулись слезы, и Хан наконец повеселел, расслабился, снял с себя напряжение последних дней, проведенных в лихорадочных поисках единственно верного решения.

– Киской называл, – плаксиво напомнила Оля. – Говорил, что я твоя любимая девочка.

– Было такое дело, – согласился Хан, приближаясь к ней. – Я от своих слов не отказываюсь… А теперь иди за чаем… – Коротко замахнувшись, он съездил ладонью по Олиным губам и добавил: – Киска!

Вот теперь настроение стало совсем хорошим, даже отличным. Облачившись в халат, оставшийся в одиночестве Хан начал машинально мерить шагами комнату, двигаясь по кругу против часовой стрелки, как приучился «гулять» в неволе.

Нет, он не собирался возвращаться в СИЗО, а свобода ежедневно преступать закон стоила дорого. Шашкой не намахаешься, даже если несколько взмахов могут принести полсотни тысяч баксов в год. Времена кавалерийских наскоков прошли. Авторитета ими не завоюешь, даже посмертно.

Ведь настоящий авторитет не построишь на одной только силе. Требуются еще два кита: деньги и власть, причем второе недостижимо без первого.

Не так давно Хан уединился с кидалой Филиппком и пронырой Адвокатом, чтобы выслушать их предложения на сей счет. Он заявил, что хочет миллион долларов. Сразу. Наличными. И приятно удивился, когда выяснилось, что это возможно.

Несколько дней Хан продумывал детали, просчитывал все возможные варианты, а потом заставил лед тронуться. До того момента, когда безналичный кредит в отечественной валюте должен был превратиться в груду серо-зеленых долларовых пачек, оставалось совсем немного времени.

Никаких осложнений не предвиделось, потому что схема присвоения кредита была до гениальности проста. Ее изобрели задолго до того, как Хан заинтересовался бизнесом. Даже термин такой имелся в финансовых кругах – невозвратный кредит. Заведомо невозвратный. Парадокс состоял в том, что деньги исчезали, но при этом все оставались при своих интересах.

Для начала пришлось накрыть «поляну» управляющему «Интербанком», девочек ему подогнать с ногами от ушей. Это расположило банкира к доверительной беседе. Небольшой нажим в сочетании с умасливанием – и он согласился запросить в Первом Национальном требуемую сумму для кредитования производственной деятельности ООО «Надежда». Оговорил свою долю. Подчеркнул, что кредит должен быть обеспечен соответствующим залогом, стоимостью не менее ста пятидесяти процентов от суммы кредита. Будет залог – будет кредит. И только в такой последовательности.

Вот когда Хана заинтересовал директор завода «Металлург» и его блудный сын. Их взяли в милицейский оборот, постращали немножко, а в результате директор пообещал передать в распоряжение ООО «Надежда» целый прокатный цех, оформив это должностное преступление в виде договора о совместной деятельности. Дальше все выглядело еще проще. Ляхов подпишет все нужные бумаги, получит кредит, обналичит и отдаст деньги Хану. Кредит не возвращается, проценты за него не выплачиваются, металлургический цех отходит банку, а Хан получает свой первый миллион.

На хрена возиться с самопальной водкой, контрабандой, фальшивыми акцизными марками? На хрена все эти нудные бартерные сделки, результатов от которых ждешь месяцами? Деньги можно иметь без лишней головной боли, практически даром. Ну, отстегнул чуток Зимину, чтобы тот прессанул давыдовского ублюдка. Ну, пустил банкиру пыль в глаза, даже посулил ему сто штук – столько же, сколько Ляхову. Как же иначе? Если бы не щедрые обещания, то из методов убеждения остался бы один кнут, а этого не всегда достаточно. Пряники для того и придуманы, чтобы ими приманивать… но скармливать их совсем не обязательно.

Ведь, по замыслу Хана, Ляхов исчезнет с деньгами. Кинет Хана, кинет банкира, завод, государство. Он будет крайним, когда начнутся непонятки, тем самым бестолковым «стрелочником», без которых жить было бы скучно и неинтересно.

Разумеется, Хан впадет в бешенство, когда Ляхов «потеряется». Гнев его будет ужасен. Он станет топать ногами и назначит вознаграждение за голову проходимца, живого или мертвого. Только голову никто не отыщет. Потому что лишь сам Хан и его ближайшее окружение будут знать, где зарыта та самая голова.

Устав описывать круги по комнате, Хан плюхнулся на диван и стал дожидаться заказанного чая, раздумывая, стоит ли наказывать Олю за нерасторопность или простить ее по случаю хорошего настроения. Остановился на золотой середине. Наказывать не стал, но и видеть не пожелал, отослал прочь взмахом руки.

К чаю не притронулся, развалился на диване и приготовился покемарить после трудов праведных. Протяжно зевая, довел свои размышления до логического конца. Конечно, с банкиром и коммерсантом можно было бы разойтись по-честному, но зачем дарить кому-то двести тысяч, если можно оставить их себе? Завтра будет новая Оля, новый банкир, новый Ляхов. Хотя таких дурачков, как Ляхов, еще нужно поискать!

Ведь смотрел за столом на Хана преданным псом!

Прежде чем провалиться в темный омут сна, Хан почему-то вспомнил разрубленного пополам питбуля, но не нахмурился, а улыбнулся.

Глава 5

1

Переваривая угощения, которыми его на славу попотчевали в ханском доме, Олежка с особенным отвращением вспоминал незадавшееся чаепитие в кабинете. Быстрый взгляд, брошенный на него Ханом в конце пира, тоже был незабываем. Благожелательное внимание тигра, наметившего себе жертву на закуску. Привычное обожание, которое Олежка испытывал к Хану, не могло избавить от скверных предчувствий, оно лишь временно отодвигало страх на задний план, подобно наркозу, позволяющему смиряться с неминуемой болью. Но страх остался, маячил впереди, где-то совсем близко.

Удалось ли Олежке не выдать свои истинные чувства? Какая разница! Плевать Хану на его чувства. Ему нужно, чтобы Олежка делал, что велено, и не трепыхался. Подловил на сахарке – и на кукан.

Чашкой по голове не досталось, это утешало, но не настолько, чтобы забыть о том, что дырки в черепе получаются от свинца, а не от фарфора. С липовым кредитом на балансе можно и вообще без головы остаться. И все из-за длинного языка Аслана!

«Будет тебе кипяточек, Аслан, дай только до тебя добраться!» – думал Олежка.

– Ты чего ерзаешь? – подозрительно спросил Бур.

– Нет, я в норме, – откликнулся Олежка. – Просто мочевой пузырь лопается. Ты поднажми, а?

– Может, тормознуть?

– Не на улице же!

– А чего? – удивился колобок. – Народу мало…

– Дотерплю, – мужественно отверг предложение Олежка.

– Есть народное средство, – оживился Лекарь. – Скручиваешь пациента бубликом, его отец – ему же в зубы. Гигиена!

Лекарь смешливо забулькал. Когда «девятка» доставила коммерсанта к подъезду, он не забыл ехидно напомнить на прощание:

– Сладкого на ночь не кушай, а то зубы испортятся. – Дался им этот сахар! Вспомнив про Аслана, Олежка отсалютовал отъезжающей «девятке» взмахом руки, вошел в подъезд и рванул наверх с таким энтузиазмом, словно действительно стремился в туалет. Но, очутившись в квартире, он кинулся не к унитазу, а к телефону.

– Аслан, – сказал он в трубку, слегка задыхаясь. – Ты мне нужен. Срочно. Ноги в руки и ко мне!

– А до завтра вопрос не терпит? – вежливо спросил директор одного из «надеждинских» магазинов.

Он всегда был уравновешен и учтив, Асланчик. Чистенький, аккуратный, с большущими грустными глазами сайгака. В свои двадцать с небольшим лет он выглядел совсем молоденьким юношей, изящным и гибким, как виноградная лоза. «Только гибкость не помогает стройным юношам избегать столкновений с чашками, метаемыми в них с близкого расстояния, – думал про себя Олежка. – Как там принято принимать гостей в светском обществе? «Думается, чашечка чаю вам не помешает»…» У Олежки вырвался нервный смешок.

– Почему ты не отвечаешь, Олег? – напомнил Аслан о своем существовании на другом конце провода. – Терпит вопрос?

– Нет, никак не терпит. Неотложный, понимаешь, вопрос. Горячий.

– Горящий?

– Именно что горячий. Да ты поймешь…

– А по телефону? – деликатно уперся Аслан.

– А вот по телефону никак не получится. Так что я жду. С нетерпением.

Не дожидаясь возражений, Олежка, положив трубку, отправился на кухню и водрузил на конфорку чайник. Выдавливая в самую большую чашку сразу половину лимона, он бормотал:

– Теперь сахарку… И растереть хорошенько…

Он трудился над лимоном так рьяно, что чашка треснула, но это не имело никакого значения, коль вскоре ей предстояло разбиться на мелкие осколки, подобно Олежкиным мечтам о беззаботном существовании.

Дважды свирестел чайник, укоризненно возвещая о том, что кипяток готов, и дважды Олежка снимал его с огня и возвращал на место. Когда звякнул звонок, он машинально потянулся к чайнику снова, но шлепнул себя ладонью по лбу и помчался открывать дверь.

– Добрый вечер, – поздоровался Аслан, не переступая порог.

– Заходи, заходи, – поторопил его Олежка.

– Я не один. Со мной вот… Бойченко.

За спиной завмага всплыло сияющее лицо Адвоката.

– А я от Хана – прямо к Аслашке, – пояснил он. – Добирать дозу. У шефа не очень-то разговеешься, а у Аслашки не дом – полная чаша. Угощает без напоминаний.

– Я всегда рад гостям, – вздохнул Аслан и посмотрел на Олежку приторно-честными глазами.

Многообещающая улыбка уже сползла с Олежкиного лица. Адвокат! Ну конечно! Как же он сразу не догадался! Аслан в ханский дом не вхож, не дорос. Зато Адвокат вхож и к Хану, и Аслану, причем к последнему – частенько, рассчитывая на дармовые угощения из магазинных закромов. Посидели, коньячку попили, гранатовых зернышек поклевали, а Аслан и сболтни лишнее. На другой день Адвокат мышкой пошестерил к Хану: мол, так и так, ваше величество, обманывают вас ваши подданные! Ведь свою шестерочную незаменимость приходится подтверждать всеми правдами и неправдами. Если кого-то поливаешь грязью, то сам вроде как предстаешь особенно чистым, незапятнанным. «Учтем», – мрачно подумал Олежка, а сам пошире распахнул дверь:

– Заходите, что ли…

Аслан действительно вошел, а вот Адвокат скорее грузно ввалился, шебурша внушительным пакетом. Оба были усажены за кухонный стол, перед каждым возникла чашка.

– Чайку? – спросил Олежка, гадая, отважится ли он исполнить задуманное в присутствии расширенного количества заседателей.

– Обижаешь, – расцвел Адвокат. – Мы к тебе со своими напитками, покрепче. Это – молдавский «Белый аист» прилетел с виноградом в клюве. Это – водочка скандинавского розлива… Винцо… закусь…

По мере того, как бутылки, банки и упаковки выставлялись на стол, Олежкины губы выстраивались в композицию, очень далекую от радушия.

– Вы что, до утра у меня сидеть собрались?

– Почему до утра? – удивился Адвокат. – Тут делов часа на четыре, не больше… если, конечно, добавить не захочется…

Аслан, застенчиво улыбнувшись, потупил глаза, затаив их за густыми ресницами. Вот оно, восточное коварство! Увел оккупанта со своей территории и заманил на чужую. В принципе мудрое решение. От Адвоката так просто не отвяжешься.

– Ляхов, убери ты свои дурацкие чашки, – распорядился тот, откупоривая бутылку. – Тащи рюмки, бокалы. Ты прям как не родной!

Перед этим напором устоять было невозможно, да Олежка не сильно и пытался, понимая, что против Адвоката выступить не осмелится. Здоровый, гад. И Хан своего шпиона в обиду не даст, лучше не напрашиваться на новые неприятности.

Не успели рюмки появиться на столе, как в них щедро хлынула ароматная коньячная струя, частично орошая мятые брюки Адвоката.

– Ну, вздрогнем, – предложил он, цепко подхватив самую полную рюмку. – За баб-с!

– Зачем за баб? – мягко укорил его Аслан. – За женщин. За самых верных и преданных женщин, наших жен, наших матерей, наших…

– А вот расшифровывать не надо! – остановил его Адвокат. – За женщин, так за женщин. И не вздумай говорить тосты, Аслашка. Я и без тебя штук сто знаю. Причем коротких, что ценно… Поехали!

Аслан чопорно вылакал свой коньяк, запихнул в рот ломтик сыра с пучком петрушки и сел к невоспитанному приятелю вполоборота, переключив основное внимание на своего начальника:

– Что случилось, Олег? Зачем звал?

– Да так, ерунда, – махнул рукой Олежка, отгоняя заодно дым от прикуренной сигареты. – Скучно стало.

– Скучно – это плохо, да, – согласился Аслан, изображая бархатными глазами сочувствие. – От скуки спасают друзья.

– И женщины! – напомнил Адвокат. – Куколки-балетницы, воображули-сплетницы. Давайте-ка за их сисечки-писечки!

Аслан поперхнулся коньяком, на глазах его заблестели слезы:

– Совсем глупый, да? Зачем такое говоришь под руку?

– Ишь, какие мы брезгливые! А кому час назад блиц-минет в подсобке делали?

Под их нудные препирания Олежка выпил, жалобно сморщился и воткнул в рот новую сигарету. Есть не хотелось. Принимать участие в дурацкой болтовне – тем более. Зато Бойченко налегал на съестное за двоих, успевая между делом рассказать очередной случай из своей богатой адвокатской практики. Волей-неволей приходилось внимать.

– Кстати, о минете… Еду недавно, смотрю, стоит на обочине телочка молоденькая, при очень даже славной попке… Угу… Сажаю я ее, значит, в свой «Москвичок» и начинаю цену сбивать, я это умею. Для начала руку ей под юбчонку – нырь! – это чтобы не ломалась чересчур. И обнаруживаю, что под юбчонкой у нее… угу, очень даже неплохая селедочка, рекомендую…

Олежка несколько раз пытался перевести разговор в другое русло, но безуспешно. Какую бы тему ни затрагивали трое подвыпивших мужчин, они неизбежно съезжали на проблемы взаимоотношения полов. Дошло до того, что вспотевший и распалившийся от собственных историй Адвокат предложил по-братски скинуться и вызвать какую-нибудь жрицу любви, одну на троих.

Как по заказу, в квартире прозвучал решительный звонок. Олежка открыл дверь и остолбенел. Перед ним действительно стояла женщина. Прекрасная и желанная. Как каждая первая любовь.

2

Лена не умела прощать обиды.

Чем дольше затягивался тайм-аут в борьбе за первенство в семейной жизни, тем сильнее тяготило ее бездействие. И вот наступил кризис. Встревоженная глупой болтовней Анечки, измученная бесконечным ожиданием, целый день бродила она по родительской квартире, не находя себе места даже возле облюбованного окна. К ночи ей стало совсем невмоготу. Лена капитулировала – решила первой пойти на переговоры.

Обосновавшись в прихожей, она сверлила взглядом тупо молчащий телефон и заготавливала первые фразы, которые следовало сказать Женьке. Нельзя было жалко заикаться, вздыхать и совершать прочие тактические ошибки, из которых можно было бы сделать вывод о ее полном поражении. Только напор и решимость!

Главное, чтобы он выслушал ее, признал ее правоту и приехал. А потом уж Лена расстарается, чтобы ему захотелось ее обнять. Финансовые проблемы останутся, но их можно решить. Вдвоем. У всех проблемы, и все как-то выкручиваются. Если Женьке в последнее время катастрофически не везет, так что же, вешаться ему теперь, стреляться? Или выходить на большую дорогу в поисках одиноких старух-процентщиц?

Набрав полную грудь воздуха, Лена медленно выпустила его через сложенные трубочкой губы, как рекомендовал какой-то женский журнал для самоуспокоения. Так десять раз подряд. Потом ее палец нырнул в ячейку телефонного диска.

В ухе заныли тоскливые гудки. Они оборвались на седьмом по счету, когда костяшки Ленкиных пальцев, сжимающих трубку, побелели.

– Привет, – быстро сказала Лена.

В ответ прозвучало далекое:

– Естэдей… Олл май траблз симд со фар эвэй…

Пел, конечно, не Женька, а битл Пол Маккартни, но и когда дело дошло до прозы, отозвался не он, а незнакомая женщина:

– Алло? Слушаю!

Лена хотела сказать, что ошиблась номером, но где-то на заднем плане, перекрикивая музыку, раздался Жекин голос. Слов не разобрать. Одни вопросительные интонации.

– Женю пригласи… – поколебавшись, Лена добавила: —…те, пожалуйста.

– А кто это?

– Неважно.

Стало совсем тихо – микрофон трубки на той стороне припечатали ладонью. Женской… Чужая женщина в Ленкиной квартире докладывала Ленкиному мужу, кто и зачем его приглашает к Ленкиному телефону. Кончилось торопливыми гудками отбоя.

Лена номер перебирать не стала, но и от телефона не отошла. Он должен позвонить, просто обязан. Ему не терпится выяснить, жена это была или нет? Если да, нужно срочно соврать что-нибудь. Например, про неправильно набранный номер. Ну, Женечка, давай, действуй!

Телефон ожил. Один звонок, второй, третий. Не утруждая себя «аллоканиями», Лена сказала поднесенной к губам трубке:

– Извини, что оторвала.

Секундное замешательство, потом фальшиво-недоуменный Женькин голос:

– Не понял. От чего оторвала? Бред какой-то…

– Не от чего, а от кого, – поправила Лена. – Ты развлекайся, не обращай внимания. Я больше не буду беспокоить тебя звонками!

– Кто развлекается? Я вообще уже спать лег.

– Да-а-а? – изумилась Лена. – А кто же тогда мне звонит?

– Ну… – Женька помялся, но нашелся довольно быстро: – Спать-то я лег, а уснуть не могу.

– Понятно, – ехидно сказала она. – Лег спать. Под музыку. Что-то раньше я за тобой таких странностей не наблюдала.

– Слушай, Ленка…

– Нет, это ты слушай! Свою музыку! Со своей блядью! А потом спи спокойно, дорогой товарищ. Оба спите. Вечным сном!

– Лен…

Не дав ему договорить, она бросила трубку. Пусть придет в себя и начнет все сначала. Пусть даже врет, но только очень убедительно, чтобы она смогла поверить.

Трижды считала Лена до ста, упрямо сидя в прихожей возле телефона. Трижды подносил Жека руку к трубке и всякий раз отдергивал ее, словно обжегшись. В конце концов плюнул, успокоив совесть поговоркой про утро, которое мудренее…

А зря. Потому что в нескольких километрах от него, гневно сузив сухие глаза, бушевала Лена, и не было силы, которая могла бы усмирить эту ревнивую стихию. Вихрем промчалась в ванную, ураганом – в комнату. Как листья под шквальным ветром, слетели с нее уютные домашние одежки, а один сброшенный тапочек даже угодил в аквариум, породив панику среди рыбьей мелюзги. Взвились в воздухе колготки, юбка, блузка и прочие тряпочки, наэлектризованные яростью хозяйки. Ее обиде было тесно в четырех стенах, и она должна была выплеснуться наружу.

Встревоженная мать, вынырнув из спальни, догнала Лену в прихожей:

– Ты куда это, на ночь глядя?

– К подружке, – ответила она, вспомнив трудную молодость. – Возможно, заночую у нее.

Осуждающе тараща сонные глаза, мать попыталась устроить семейную пресс-конференцию:

– Леночка, а как же Аня?

– Но она же спит? Спит. И Женечка спит. Ты тоже. Прямо сонное царство какое-то!

– Доченька! Отец вернется – будет недоволен.

– Передай ему, что мне тоже не нравятся его ночные дежурства!

Хлопнув дверью, она процокала каблуками по лестнице. Ленкина мать зевнула со вздохом пополам и поплелась в спальню, чтобы там мысленно завершить незаконченный разговор.

А Лена, вырвавшись на ночную улицу, тормознула первого же извозчика и, не поинтересовавшись ценой, назвала конечный пункт следования. Она спешила к Олежке, двоюродному брату Жеки. Ей было очень больно, и казалось, что полегчает, если больно станет всем.

Светловолосый херувимчик Олежка был давно влюблен в нее – ближе Олежки у мужа никого не было. Его старые друзья-товарищи поуезжали, поумирали, поисчезали, а новыми он так и не обзавелся. Лишь Олежка, как прежде, заглядывал старшему брату в рот. Друзья не разлей вода?

А бывают ли на свете друзья не разлучи женщина?

3

Трудно сказать, были ли Олежка и Жека настоящими друзьями. Настоящими братьями – нет, это совершенно определенно. Но ведь и самые родные братья не бывают настолько близкими, насколько близкими могут быть братья двоюродные. Олежке и Жеке никогда не приходилось бороться за родительскую любовь, выяснять отношения или отстаивать старшинство.

В детстве мальчишки жили по соседству и часто виделись в домах друг друга. Поскольку общение происходило не на глазах насмешливых сверстников, Жека запросто приятельствовал с младшим братом, покровительствовал ему и даже иногда соглашался поиграть в игры, которые давно перерос. Для малыша он не являлся ни братом, ни наставником, ни старшим другом. Он был просто Жекой, появление которого воспринималось как маленькое пацанячье счастье. Жека приходил, и Олежке сразу становилось весело, интересно, беззаботно. Жека излучал надежность.

Он все знал, все умел, никого и ничего не боялся. Он был мессией, а Олежка – апостолом. Эти взаимоотношения сохранялись между двоюродными братьями достаточно долго, чтобы казаться незыблемыми.

До самого призыва в доблестные ряды Советской Армии Жека никогда не исчезал из Олежкиной жизни надолго. Ему, как и любому почти взрослому парню, льстило преданное обожание младшего. В обществе Олежки можно было чувствовать себя большим, сильным, умным. В компании сверстников это приходилось доказывать словом и делом. Не то чтобы у Жеки это не получалось, но он предпочитал быть котом, который гуляет сам по себе. В своре сверстников ему было скучно даже в роли вожака. А с Олежкой все было по-другому. О его существовании можно было забыть, а можно – вспомнить. В зависимости от настроения.

Однажды он вспомнил – завернул к братишке вечерком и застал его с распухшими губами и носом.

– Дрался?

– Нет, не дрался. Били.

– Ну-ка, ну-ка! Расскажи, интересно!

Пытаясь бодриться, Олежка поведал про ненавистного Катигроба, грозу школы, донимающего всех ежедневными поборами… У Олежки не нашлось требуемой мелочи, вот и схлопотал. Жека отреагировал на трагическое повествование совершенно невозмутимо. Вместо того, чтобы кинуться заступаться или хотя бы сочувственно вздыхать, он погнал Олежку на поиски свинца и песка.

– Зачем?

– Узнаешь.

– Как же я в таком виде? Засмеют…

– Уже засмеяли, – отрезал Жека. – Топай. И прихвати пустую консервную банку.

Через час он положил на Олежкину ладонь еще горячий свинцовый брикетик и дал устную инструкцию по его эксплуатации:

– Сунешь в спичечный коробок, чтобы пальцы не переломать. Подойдешь к этому Вертопраху…

– Катигробу. У него фамилия такая…

– Какая разница… Пусть Катигроб. Подойдешь первым и без всяких слов заедешь ему свинчаткой по роже. При всех.

Олежка заволновался:

– Ты не знаешь Катигроба! Он, знаешь, какой? Он меня с грязью смешает! – Олежка чуть не плакал, но сочувствия так и не дождался.

Скучно глядя на потолок, Жека посоветовал:

– Тогда свинчатку подари ему. С наилучшими пожеланиями и поцелуем… В жопу!

Произнеся эти слова, Жека ушел, хлопнув дверью. Олежка не спал всю ночь, а утром пошел и свернул Катигробу челюсть. Сначала ему действительно здорово досталось, но потом он повторил, и от него отвязались. А несколько лет спустя Жека, с изувеченным до неузнаваемости лицом, валялся на диване, уткнувшись в стену, как когда-то Олежка. Побои были серьезнее, но сама ситуация – вполне узнаваемая. Жека ничего не объяснял, а Олежка ничего не спрашивал. Он просто смотался домой и вернулся со свинцовым брикетом, чтобы вложить его в вялую руку брата:

– Это тот самый, помнишь?

Жека взвесил штуковину на ладони и осторожно улыбнулся, боясь повредить швы, наложенные на верхнюю губу.

– Прорвемся! – сказал он.

А после прорыва через неизвестное вдруг возник в обнимку с Леной, очень скоро ставшей его женой. Возник, чтобы опять исчезнуть. Олежка не возражал, потому что успел влюбиться в Лену – безнадежно, тягостно и бесповоротно. Тяжело было видеть ее, по-домашнему полуодетой, особенно на фоне раскуроченной постели, в которой она недавно лежала с братом. Невыносимо было наблюдать, как она, ничуть не стесняясь родственника, кормит полной грудью свою малютку. Одним словом, с той поры дружба между двоюродными братьями не то чтобы дала трещину, но поблекла, угасла, истлела до пятнадцатиминутных перекуров пару раз в году.

Ренессанс в их отношениях наметился незадолго до нынешних событий. Приобретя квартиру и превратив ее в «евроконфетку», Олежка не удержался, чтобы не похвастаться перед Жекой. Позвонил, пригласил в гости.

– Неплохо обставился, говоришь? – хмыкнул Жека. – Ладно, загляну. Только один, без Ленки. Она твои хоромы увидит и начнет меня долбить, как в той сказке про золотую рыбку. А у меня пока что денег на исполнение ее желаний не густо…

Заручившись высочайшим Ленкиным позволением, Жека приехал, и они очень даже неплохо посидели вдвоем. Олежке старший брат показался изменившимся. Нет, он не слишком постарел. Волосы ничуть не поредели, и в них не проглядывали седые паутинки. Почти не наблюдалось морщин, так, легкие царапинки времени. Но вид у Жеки был понурый. Как у человека, потерявшего ориентир и плывущего по реке жизни неизвестно куда и зачем.

– Хочешь, пристрою тебя у себя на фирме? – предложил с почти трезвой искренностью Олежка и тут же вкратце обрисовал свою преувеличенную роль в ханском княжестве.

Жека послушал-послушал, упрямо нахмурился и покачал головой:

– Приглашают в команду, а загоняют в стадо. Нет, братишка. Я сам по себе… Я думаю авторемонтную мастерскую открыть. Имеется гараж, кое-какое оборудование. Остается только руки приложить. И голову… В месяц можно запросто заколачивать пару тысяч. И сам себе хозяин. Сделал дело – гуляй смело.

– Рассказать тебе, чем это закончится? – уныло спросил Олежка, имевший довольно богатый коммерческий опыт.

– Не надо. Ты лучше дай мне вторые ключи от своего бункера. – Жека мазнул взглядом по квартире. – Я, пока мастерскую не запущу, не хочу дома торчать да кашку с Анечкой кушать. Буду уходить как бы по делам, а сам – сюда. Не волнуйся, не обременю. Только с утра и до обеда, пока ты на работе. И временно.

– Да о чем разговор? – воскликнул Олежка, вручая брату ключи. – Хоть ночуй.

– Ночевать меня Ленка не отпустит. Никак не перебесится. Чуть ли не каждый день своего требует.

Жека сокрушенно вздохнул, но выглядел в этот момент отнюдь не как мужчина, обремененный супружеским долгом. Олежкины губы искривились в понимающей улыбке. Больше всего ему тоже хотелось вздохнуть, но он, разумеется, сдержался.

4

Оформившись частным предпринимателем, Жека навлек на себя массу проблем и хлопот, но не денег. С все более угрюмым и ожесточенным видом заскакивал он к Олежке, брал взаймы пятерку, десятку, двадцатку. Олежка предлагал больше, мол, чего зря бегать туда-сюда? Но брат доллары не брал, утверждал, поигрывая желваками, что вот еще немного – и прорвется, выплывет.

Но не выплыл…

Вернувшись домой недели три назад, Олежка без особого удивления застал там Жеку. Был он темен лицом, небрит, взвинчен. Прежде чем заговорить, выпил неизвестно какую по счету чашку кофе, походил по комнате с сигаретой. Неизменный черный плащ покойного отца, за который в молодости окрестили Жеку Летчиком, шуршал и развевался, следуя за мятущимся хозяином. Наконец он сел, пристально посмотрел на двоюродного брата и спросил:

– Слушай, кузен, выручишь по-родственному?

– О чем разговор? – заученно сказал Олежка. – Вот, триста долларов для начала. Отдашь, когда сможешь.

– Я не за деньгами, – досадливо отмахнулся Жека, и его голубые глаза почему-то стали совсем темными, неузнаваемыми. – Меня кинули! Знаю, кто, но достать их не могу. Рылом не вышел… Короче, вези-ка ты меня к своему Хану-Пахану!

Олежка придержал отвалившуюся нижнюю челюсть подставленной ладонью, довольно успешно изображая задумчивость. Вспомнились хвастливые россказни, из которых следовало, что он является доверенным лицом самого влиятельного бандита в городе. Жека, как оказалось, поверил. Глупая история. Но не признаваться же теперь в том, что это был блеф? Олежка очень дорожил уважением окружающих. Да и себя уважать тоже хотелось… Поэтому приходилось держать марку. Напряженным тоном он предложил:

– Рассказывай, что там у тебя приключилось?

– Меня кинули, – повторил Жека. – На пять штук. Четыре из них Ленка заняла у родителей. Для кого-то – гроши, а для нас – целое состояние. Я не могу сказать: ах, извините, обмишурился, все денежки сгорели синим пламенем… Сначала хотел сам найти заступников, без твоей помощи. Нашел, но гнилых каких-то. Сказали, что работают только пятьдесят на пятьдесят, половину возврата оставляют себе. Но при этом ничего не гарантируют. А мне необходимо вернуть эти деньги! Не половину – всю сумму. Поэтому, как я понимаю, мне нужны не просто бандиты, а знакомые бандиты.

– В принципе ясно, – сказал Олежка, отводя взгляд. – Но тут есть один важный нюанс. Ты к своей крыше обращался?

– У меня нет крыши.

Олежка превратился в воплощение ехидства:

– И никому не отстегиваешь?

– Нет, – угрюмо подтвердил Жека. – Во-первых, нечего отстегивать. Во-вторых, я и не собирался.

Он сказал это так просто, что пришлось ему сразу поверить. И заодно сообразить, почему так туго продвигается его авторемонтный бизнес. Не переставая блуждать взглядом по комнате, Олежка вздохнул и осторожно начал:

– Понимаешь, так дела не делаются. Рано или поздно…

– Я не теории пришел слушать, – нетерпеливо перебил его Жека. – Капитализм есть беззубая власть плюс криминализация всей страны… Знаю, проходили… Я за помощью пришел. Суть дела такова. Заехали ко мне недавно одни. Из бритоголовых. Оставили стукнутый «Опель», за срочный ремонт посулили штуку. Я за неделю справился. Ну, явились они принимать работу. Посмотрели, пощупали. Все путем. Потом говорят: братан, башлей пока нет, так что оставляем тачку в залог. Через пару дней вернемся, рассчитаемся. А на следующий день появляется от них человек и сообщает: беда случилась, замели пацанов, так что нарисуются они не скоро, заморишься ждать. Видишь, говорит, этого «опелька»? Девяносто седьмого года, пробег – всего ничего. Он после ремонта на десять штук тянет, не меньше. Купи за половину – пацанам срочно нужны башли на отмазку. Сует документы на тачку. Я и подумал: тысяча за ремонт все равно звездой накрылась, а машина действительно классная – за десять штук улетит со свистом. Вот и разбогатею. Поупрямился для виду, потом ответил, что плачу четыре штуки, а про тысячу за ремонт забываем. Он согласился…

– Дальше я тебе сам могу все рассказать, – буркнул Олежка, краем уха слышавший эту историю от Филиппка, ханского кидальных дел мастера. – Машину переоформили на тебя, ты заплатил деньги. Потом пацаны неожиданно вернулись со штукой за своим аппаратом и принялись страшно удивляться, что ты считаешь его своим. Какой такой человек? Какие четыре тысячи?.. Правильно?

– В общем, да, – согласился неохотно Жека.

– А ты уперся?

– Естественно.

– Тогда они исчезли и возникли вновь уже с пятью тысячами. Сказали, что открутили крысе башку, а деньги забрали, так? Мол, извини, братан, но только нам самим эта тачка дорога, как память. Предложили уладить дело миром: ты переоформляешь «Опель» обратно, они возвращают деньги. Переоформил?

– Переоформил.

– А вместо своих тысяч получил сорок девять однодолларовых купюр плюс сотню сверху. Лоханулся, да?

– Забудь это слово! – взвился Жека, как ужаленный. – Я не лоханулся, я по-ве-рил! Ленка лохом зовет, и ты туда же! Ошибся я, понимаешь? Ошибся в людях! Но я обязан вернуть эти деньги!

– Не получится, – скучно сказал Олежка. – Насколько мне известно, кинули тебя ханские пацаны, и это хуже всего.

– Почему? Лично мне без разницы, чьи пацаны меня кинули. Что в лоб, что по лбу…

– Ошибаешься, Жека. Этих – не уговоришь и не заставишь вернуть деньги. Нет на них управы. Кроме того, по понятиям, они тебя отработали честно, ты сам лоха… просчитался. Теперь ты не получишь даже половину. Даже одного доллара.

Жека не вспылил, только дернулся, как от удара, и тихо сказал:

– Но ведь Хан-то им приказать может? Я в ауте, Олежка. Из-за этой истории Ленка… В общем, мы крупно поругались. И мне без денег обратного ходу нет. Поговори с Ханом. Объясни…

– Нет, – покачал головой Олежка. – Он не поймет.

– Почему? Судя по твоим рассказам, он из себя Робин Гуда корчит. Должен войти в положение.

– Ничего никому он не должен.

– Значит, не поговоришь? Объясни, почему?

– Потому!

Олежка прекрасно знал причину. Почему? По кочану! По собственному. Хан выслушает и скажет: если ты такой добренький, то дай любимому братику свои собственные денежки. А такую сумму Олежка не хотел дарить даже Жеке. Последнюю рубаху? Всегда пожалуйста. Вместе с последними купленными штанами и носками. Гардероб от этого не сильно обеднеет. Но деньги…

– Гляжу, ты призадумался, братик? – донесся до него полный сарказма Жекин голос. – Прикидываешь, как от меня отвязаться? Не хочешь помочь?

– Не могу. Хочу, но не могу.

– Так ты же вроде в уважаемых холуях ходишь, – недобро напомнил Жека. – Любимый холуй его ханского величества.

Оттого, что это было правдой, стало совсем обидно. Олежка вскочил, вытянулся в восклицательный знак, являя собой возмущение и оскорбленное достоинство.

– Чушь! – крикнул он. – Никакой я не холуй!

– Помнится, был такой Леня Голубков, который считал себя партнером, а не халявщиком… Но он брюнетом был, страшненьким… А ты вон какой… Весь светлый!

Олежка задохнулся от возмущения и произнес чуть ли не по слогам:

– Халявщики – это те, кто живет за чужой счет! А я в отличие от некоторых существую на свои деньги!

С каждым словом этой убийственной тирады Жека бледнел, превратившись под конец в алебастровый муляж. Он тоже встал и подошел к брату близко, так близко, что столкновение стало неизбежным. Жекина пощечина была жесткой, но не сильной, словно он с мухой разделался, а не с обидчиком. Хлоп! И былой дружбы не стало, умерла дружба. Отпевая ее, Олежка плаксиво заголосил:

– Руки распускаешь? Да я мог бы тебя за это на разрыв отдать! Ты кто по жизни? Работяга занюханный, совок! Сиди в своем гараже и не высовывайся, пока тебе башку на фиг не открутили!

– Прощай, братишка, – спокойно сказал Жека, еще не избавившись от смертельной бледности. – Речь свою заканчивай без меня. А то не удержусь, опять врежу. Но уже сильно.

– Погоди! – сердито окликнул его Олежка. – Скажите, какой гордый…

Жека, на секунду приостановившись, оглянулся поверх поднятого воротника и согласился:

– Гордый!

С этими словами и исчез.

А когда вернулся домой, обнаружил, что из его жизни исчезли жена и дочь. Стало ему очень обидно и плохо. Он ненадолго закрыл глаза и честно предупредил мир: «Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать, кто не спрятался, я не виноват!»

Не спряталась от него супружеская чета Славиных, но игра на этом не закончилась.

5

Испарился из Олежкиной жизни двоюродный брат, зато, как по волшебству, предстала перед ним его жена.

– Лена?

– Ну не Анна Каренина же! Что, сильно изменилась?

– Нет… Совсем не изменилась…

Она действительно мало изменилась, разве что русые прежде волосы приобрели еще более светлый, платиновый оттенок. Да забавная челка появилась – до самых зеленых глаз.

– Что-нибудь случилось? – озадаченно спросил Олежка, не переставая разглядывать дивное явление.

– А что могло случиться?

– Не знаю… Жека?

– При чем тут Жека? Я к тебе пришла. Пустишь?

– Да, конечно, проходи, – засуетился опомнившийся Олежка. – Но я не один, с друзьями…

– Это, возможно, даже к лучшему, – весело сказала Ленка. – Чего мне сейчас не хватает, так это хорошей компании.

– Лучше хо-о-о-ром, лучше хо-о-о-ром! – пьяновато проблеял из кухни Адвокат.

Олежка запоздало закашлялся, но заглушить хамский намек не удалось. Он не знал, что сказать, а она и не ждала от него слов. Усмехнулась и направилась прямиком на кухонный полигон, где была встречена дружным мужским «О-о-о!».

– Это кто ж такая, Ляхов? – завопил восхищенный Адвокат.

Ленка опередила Олежку с ответом:

– Считайте, что подарок судьбы.

– Вы работаете по вызову? – догадался вежливый Аслан.

– По зову, – поправила Ленка. – Я пришла по зову сердца, мальчики. Так что вы мне быстренько представьтесь, а потом будем перебираться в гостиную, да, Олежка? Нельзя же устраивать оргию в антисанитарных условиях.

Стали переезжать, разбив при этом всего лишь один фужер. Олежке было на него плевать, но зато его сильно обеспокоило то, что Адвокат слишком уж близко к сердцу принял двусмысленные Ленкины шуточки и распустил хвост. Еще меньше понравилось ему любопытство, с которым Ленка поглядывала на Аслана. Приходилось признать – чучмек проклятый был смазлив.

Задержав Ленку на кухне за руку, Олежка тихо спросил:

– Что с тобой?

– Пустяки, – ответила она небрежно. – Маленькая причуда брошенной жены. Устала быть одна.

Олежка сочувственно вздохнул, по-монашески опустил глаза и сказал:

– Жека говорил, что вы… ну… из-за этой истории с деньгами…

Ленка, склонив заинтересованно голову, осведомилась:

– Что это ты вдруг мямлить начал, родственник? Говори внятно: он что, у тебя был недавно? Что-то я за ним привычки жаловаться не наблюдала…

– Он не жаловался, он просил помочь.

– Ну-у? Жека? Помочь? А ты?

– А что я мог? – откликнулся Олежка, вскидывая голову, отчего его светлые волосы, разделенные прямым пробором, встрепенулись, как два крыла. – Если бы он сначала попросил у меня совета, то ничего и не случилось бы.

– Да, – задумчиво произнесла Ленка, продолжая изучать лицо собеседника. – Советоваться не в Женькиных правилах.

Она вроде как согласилась с Олежкой, но было в ее взгляде нечто такое, что заставило его оправдываться, прояснять ситуацию сбивчивым шепотком. Несколько раз на кухню совались то Адвокат, то Аслан, но Ленка решительно выставляла их вон, и они угомонились, когда она пригрозила, что вообще не сядет за стол с такими нетерпеливыми мужчинами.

– …Теперь ты понимаешь, куда он влез? – горячо шептал Олежка, косясь на дверь за спиной. – К тому же он требует справедливости! Мститель из Техаса какой выискался.

Ленка прищурилась, словно хотела разглядеть собеседника получше:

– Зато ты прямо ангел, родственник. Нет, я серьезно… Такой симпатичный ангелочек. Ты мне давно нравишься. Я, между прочим, к тебе пришла.

– Бульк! – ответил Олежка спазматическим движением кадыка и лишь потом выдавил членораздельное, но глупое: – Что?

– Что тут непонятного? – усмехнулась Ленка, глядя на него поощрительно. – Оскорбленное женское достоинство и все такое… Обычное дело. Воспользуешься моим состоянием, родственник?

Вместо ответа Олежка потянулся к Ленке. Она легко высвободилась, отступив на шаг, и сказала:

– Я знала, что могу рассчитывать на твою помощь. Иногда помогать в беде так приятно, верно? Но не спеши. Еще посмотрим на твое поведение.

– В смысле? – тупо спросил Олежка.

– В самом прямом смысле, – туманно пояснила Ленка и первой направилась в комнату.

6

Олежка перехватил ее возле низкого стола и успел усадить в отдельно стоящее кресло, а не на обширный угловой диван, где устроились Аслан с Адвокатом и куда опустился он сам. Уловка вселяла надежду, что, если даже Адвокат и начнет распускать руки, то все равно до Ленки не дотянется. Загребущие руки он таким образом попридержал, верно. Но что делать с завидущими мужскими глазами? И куда девать Ленкины ноги, сверкающие люрексом напротив? Аслан глазки опускал все реже, гостью пожирал взглядом все плотояднее. С ног до головы, задерживаясь, главным образом, на ногах. Трепетный, как голодный сайгак, учуявший скорую поживу.

– Вы так и не представились, девушка, – напомнил он, интересуясь названием наметившегося блюда.

– Меня зовут Лена. Нравится?

Аслан и Адвокат одновременно кивнули, не отрывая взгляды от того, что им нравилось.

– Хорошая фигура! – признал Адвокат. – В балетной школе не учились? Нет? Тогда хотелось бы уточнить еще одну деталь, мадемуазель. Вы блядь или честная девушка? Другими словами: даете за деньги или даром?

Олежка вскочил с места, как бы готовясь вступиться за честь дамы, но рука Адвоката без видимых усилий перехватила его за брючный ремень и заставила сесть обратно.

– Не волнуйся, родственник, – сказала Ленка. – Я не обиделась. Обычное здоровое любопытство немолодого мужчины. Что ему еще удовлетворять, как не любопытство? Поэтому я отвечу. Профессионалкой никогда не была, просто любительница. Устраивает?

Аслана, очевидно, это вполне устроило, судя по тому, как раздулись его ноздри и увлажнились темные глаза. Адвокат, как ни странно, не отреагировал на выпад в свой адрес. Напротив, вроде как даже зауважал собеседницу и отказался от чересчур агрессивной тактики. Со свойственной ему прямотой, но без вульгарного нажима предложил всей честной компании немедля заняться групповушкой.

– У меня есть встречное предложение, – беззаботно сказала Ленка. – Вы начинайте без меня, а я присоединюсь позже, если зрелище меня захватит… А для начала я предпочла бы послушать музыку.

– Для начала – можно, – согласился Адвокат. – Ляхов, поставь что-нибудь душевное. И карты тащи.

Ленка предупредила:

– Я умею только в «девятку». И на деньги не играю.

– Мы не на деньги, – успокоил Адвокат. – Кто же с женщинами на деньги играет?

«Н-натали… Н-натали» – тихонько заныл стереофонический голос Хулио-какого-Иглесиса. При таком страстном надрыве он бы тоже не отказался перекинуться в картишки с красавицей и уж точно не на деньги. Швырнув колоду на стол, Олежка подчеркнуто громко сказал:

– Не советую мешать водку с шампанским, Лена. Это может плохо кончиться. И вообще, предлагаю посидеть вдвоем. Сейчас я попрошу дорогих гостей уйти и…

– Мой добрый ангел-хранитель! – ласково пропела Лена, поднося к губам рюмку. – Тебя здесь все равно не слушаются. И потом, зачем лишать меня такого милого мужского общества победителей, да еще с перспективой на групповушку?

– Наш человек, – с уважением крякнул Адвокат. – Ты, Ляхов, не выламывайся. А ты, Аслашка, сдавай карты.

– В «дурачка», два на два! – быстро предложил Олежка, рассчитывая играть на пару с Ленкой и вызволить ее из щекотливой ситуации.

– Я играю в «девятку»! – капризно напомнила она. – В «дурачка» можете с Женькой играть. В двух дурачков!

– На что играем? – живо поинтересовался Аслан, разве что не облизнувшись при этом.

– На то самое, – успокоила Ленка. – Мужчинам не терпится устроить что-то вроде «Империи страсти», как я понимаю? Машины побежденных и их женщины, вот что нужно настоящим мачо, да, красавчик?

Аслан понял только начало тирады, но и от этого у него нос оросился каплями пота. Олежка застонал и закрыл глаза. Он слышал, как тихонько звучат скрипки в динамиках, как вожделенно ухает на этом фоне Адвокат, освобождая место на столе, как шебуршит колодой Аслан, то и дело роняя карты из одеревеневших пальцев. «Ладно, – сказал он себе. – Ленка притормозит, если дело зайдет слишком далеко. Да и незаметно подыгрывать ей можно». Карточный веер решительно расправился в его руке. По ходу дела он не забывал заглядывать в карты соседей, давая Ленке возможность вырваться вперед. Она вырывалась, а потом Адвокат или Аслан стопорили ее у самого финиша, оставляя хотя бы с одной картой в руке.

Пять проигрышей оставили Ленку без сережек, цепочки, часиков и при одной туфельке.

– За картами следи, – нервничал Олежка.

– Сам за картами следи. У меня бокал пустой. Кто-нибудь догадается обслужить даму?

– Я обслужу! – пообещал Адвокат. – Уж так обслужу, что вовек не забудешь! Водочки? Шампанского? А ты, Аслашка, карты мечи, не томи душу.

Соскользнула с ноги одинокая туфелька, за нею поползли колготы, упорхнула бабочкой блузка. В таком бодром темпе Ленка очень скоро осталась при последнем треугольном лоскутике, условно предохраняющем женщин от воинственного мужского вторжения.

Олежка приложил все усилия, чтобы проиграть партию самому, но Ленка вновь застряла – с двумя шестерками на руках.

– Зато в любви повезет, – многозначительно утешил ее Аслан.

– Это уж кому как, – загадочно ответила Ленка. Опорожнив полный бокал, она решительно встала. – Меня, надеюсь, всем хорошо видно?

– Минуточку, – деловито сказал Адвокат, убрав со стола пустую стеклотару, он откинулся на спинку дивана. – Вот теперь можно.

Аслан торопливо выпил водки и стал слепо шарить по тарелке в поисках закуски, не рискуя оторвать горящие глаза от главной героини вечера. Он сунул в рот очередной пучок зелени, но сразу позабыл о нем, оставив свешиваться до подбородка, чем троекратно усилил свое сходство с грациозным жвачным.

– Обручальное кольцо, Лена, – напомнил Олежка, нарушив драматическую паузу.

Она посмотрела на золотой ободок на пальце, потом на мужчин:

– А… Я его сегодня специально надела, в память о муже…

Ее пальцы, скользнув под тесемочку бикини, потеребили ее в задумчивости, и вдруг – раз! – неуловимые движения рук и ног помогли избавиться и от этой детали таулета. Когда она наконец вернулась на свое место, у Олежки стучало в висках так сильно, что казалось, шевелится кожа на голове.

– Почудили и хватит! – заявил он решительно. – Одевайся, Лена. И вы, гости дорогие, тоже одевайтесь. Тут вам не бесплатный стриптиз. Будем прощаться.

Никто не шелохнулся. Только Адвокат, почти не разжимая губ, попросил:

– Не ломай праздник, Ляхов. Мадемуазель сама решит, одеваться ей или отыгрываться.

– Отыгрываться! – кивнула Ленка. – Я хочу отыграться! – Ее глаза лихорадочно блестели.

– Ты сошла с ума! – возмутился Олежка. – Отыграться невозможно!

– Еще как возможно! Смотря как отыгрываться и на ком… Сдавай карты, Асланчик.

– Что фрау ставит на кон? – осведомился Адвокат. Взгляд у него был совершенно пустой и бессмысленный. Учитывая количество спиртного, которое он вылакал за сегодня, можно было рассчитывать, что он вот-вот свалится под стол, но он никак не хотел падать. Сидел довольно прямо, слова выговаривал подчеркнуто-отчетливо. – Девичью честь? Надеюсь, расчет будет произведен натурой и сразу?

– Это уж как карта выпадет. Если повезет – оденусь и уйду. Проиграю… Что ж, нам не впервой проигрывать, господин прокурор.

– Я Адвокат, – напомнил он, – но остальное излагаешь верно.

Олежка встал и демонстративно отошел от стола.

– Лично я не играю, – сказал он. – Сдавайте на троих. И в последний раз. Потом отыгрывайтесь и расплачивайтесь где хотите, только не в моей квартире.

– Пересдай на троих, Аслашка, не велика потеря.

– Нет! – возразила Адвокату Ленка. – Или играем вчетвером, или никак.

– Вы доиграете втроем! – отрезал Олежка.

– Вчетвером!

– А вот и нет!

– Лучше оставить его в покое, пани, – рассудительно посоветовал Ленке Адвокат. – Он уже трижды отрекся, как Петр из Евангелия.

– Правильно, – поддержал Аслан. – Не хочет, не надо. – Он хотел что-то добавить, но гортань предательски дрогнула, утопив недосказанное внутри.

Ленка даже не удостоила обоих взглядом. Она смотрела только на Олежку, напоминая змею, гипнотизирующую мышонка.

– Знаешь, родственник, в чем главное отличие между тобой и моим горячо ненавидимым супругом? – спросила она обманчиво ласковым голосом, совершенно игнорируя возбужденное присутствие посторонних.

– И в чем же? – напряженно осведомился Олег, упорно глядя в пол.

– В том, что ты слабый, но своего все равно не упустишь. А Женька – он сильный, очень сильный. Но свою законную добычу только провожает взглядом. Не скуля при этом из гордости.

– Ты к чему это ведешь?

– А к тому, что он меня упустил. А ты мальчик деловой, хваткий. Неужели откажешься от приза?

Олежка покосился на замерших гостей и жалобно сказал:

– Лена, в какое ты меня положение ставишь?

– В положение сообщника. Хватит строить из себя святошу. Смотри, я ведь все равно не пойду на попятный. Упустишь свой выигрыш, родственник. Ты же торгаш. Перед тобой товар лицом… – Ленка картинно выпятила грудь. – Играешь? Или уступишь меня без боя?

Так ничего и не ответив, Олег вернулся на место. Развернув перед собой карточный веер, он понял, что обязательно выиграет.

7

Сортируя карты по мастям, Олежка даже взмок от волнения. Перспектива разыгрывать в карты жену двоюродного брата ошеломила его, раздвоила сознание. Такое шизофреническое состояние не могло не отразиться на его лице, то сминающемся в скорбную маску, то расплывающемся в клоунской гримасе. Изо всех сил стараясь подавить эмоции, Олежка принялся разыгрывать нехитрую, но выигрышную комбинацию, без труда опередив соперников на две карты. Но в тот самый прекрасный момент, когда, открывая Олежке прямой путь к победе, ходить выпало Адвокату, выяснилось, что ходить он не способен. Перестал Адвокат интересоваться не только картами и спиртным, но и двумя женскими прелестями, расположенными напротив. Уйдя в себя, Адвокат сидел на диване с закрытыми глазами, как бы прислушиваясь к глубинным процессам, происходящим в его организме. При этом он все еще героически удерживал голову вертикально, хотя и чуточку набекрень.

– Эй, – осторожно окликнул его Аслан. – Бойченко! Ты не спи, ты играй. Спать дома будешь.

Адвокат протиснул мутный взгляд сквозь веки, страстно замычал и с неожиданной прытью ломанулся в направлении ванной комнаты, откуда тут же донеслись утробные стенания и всхлипы. Так Адвокат оплакивал собственную глупость, из-за которой его чрево оказалось переполненным немыслимой смесью из антагонистических напитков.

– Заканчиваем без него, – безапелляционно заявил Олежка. – У кого на руках останется меньше карт, тот и выиграл.

Аслан кисло сверился со своим раскладом и проголосовал против: он хотел начать партию заново. Ленка не поддержала ни одного, ни второго. Метнула свои карты на стол, взяв в руки бутылку и бокал.

– В чем дело? – спросил Олежка.

– Надоело.

– Так нечестно! – по-детски возразил он.

– А как честно?

Ленкин взгляд прошелся по нему с презрительным любопытством, и Олежка потупился, словно голым был он, а не она.

Аслан забеспокоился, засучил ногами в белых грязных носках.

– Как же теперь? – спросил он, пожирая глазами заупрямившуюся гостью, причем взгляд его уперся не в ее лицо, а как раз туда, откуда никакого ответа последовать не могло.

Ленка развернулась к нему боком, сердито забросила ногу за ногу и ответила:

– Теперь хочу увидеть турнир, вот что. Победитель получает все. Ну?

– Какой-то сумасшедший дом, – рассердился Олежка и демонстративно развалился на диване, показывая всем видом, что в подобных дурацких затеях участвовать не намерен.

Пристально глядя на него, Ленка встала, приблизилась к Аслану и положила руку на его голову. Он не шелохнулся. То ли боялся спугнуть удачу, то ли остался доволен открывшимся обзором. По-прежнему не отводя от Олежки глаз, Ленка медленно намотала на пальцы иссиня-черную прядь Аслановых волос и потянула обладателя вверх, следом за разворошенной прической, затем – в направлении входа в призывно темнеющую спальню. Покорно влекомый Аслан на ходу успел извинительно улыбнуться хозяину дома, показывая мимикой: что я могу поделать, если женщина просит?

Оба скрылись из виду так резко, словно их втянула в спальню какая-то неведомая сила. Они даже не потрудились закрыть за собой дверь, а уж лакеем работать Олежка им не нанимался. Может, со свечечкой еще рядом постоять? Дрожащими руками он выудил из натюрмортных развалин сначала одну бутылку, потом другую, неодобрительно изучил их на свет и полез в бар.

В спальне сквозь страстное бормотание Аслана прорезался веселый смешок Ленки. Стереосистема выдавала мягкий блюз, с которым плохо гармонировали утробные всхлипы уединившегося Адвоката. Олежка свернул крышечку с бутылочного горлышка и сунул его в рот, больно задев верхние зубы. Никакого вкуса он не ощутил, даже не разобрал, что именно пьет жадными глотками.

– Подожди… Подожди, говорю, успеешь, – донес-ся до него приглушенный Ленкин голос. – Ты сначала скажи, ты крутой?

Хрюканье, похожее на утвердительное.

– А твои товарищи, они тоже крутые?

Хрюк!

– Это хорошо, – паясничала невидимая Ленка, слегка задыхаясь. – Вот мой – не крутой. Один раз в жизни собственной тачкой обзавелся, так его тут же и кинули.

Хрюк! – уже насмешливо.

– Дай хоть полюбоваться на крутого… Ну-ка? Ой, не могу! – расхохоталась за стеной Ленка. – Такой коротенький! Это где ж его так обкорнали?

– Ты замолчи лучше, – распорядился Аслан и добавил строго: – Женщина!

– Ой, какие мы… дикие, какие грозные… Прямо горный ослик… И-а!.. А!.. А-а-а!

Олежка упорно ввинчивал бутылочное горлышко в рот. Затянувшийся блюз никак не кончался. Адвоката все еще выворачивало наизнанку в ванной, хотя он уже пытался заглушить свои страдания шелестом во-ды, пущенной из душа. Бесполезное занятие. Все было отлично слышно. Особенно гортанные рыканья Аслана и уже совсем не иронические восклицания Ленки.

Пытка завершилась одновременно с содержимым бутылки. Закурив, Олежка ничего не выражающим взглядом встретил появление Аслана, который, воротя виноватую физиономию, развел руками и шепнул:

– Прямо изнасиловала, честное слово.

Из незастегнутой ширинки Аслана кокетливо выглядывал край черной рубахи, которую он бессменно носил для сходства с мафиози. Сочувственно вздохнув, Олежка направился на кухню, поманив за собой нашкодившего завмага. Тот не переставал корчить из себя невинную жертву, перемежая жалобы с претензиями и обвинениями в Ленкин адрес:

– Нет, ну ты только вникни! Ослом обзывается, а сама – блядь, последняя блядь! Как только муж такую терпит?

– Извини, – сказал Олежка. – Это я, как хозяин, недоглядел. Отдал тебя на поругание, бедненького… Чаем так и не попотчевал… Но чашка – вот она, видишь? Моя самая большая, самая любимая чашка.

Аслан заглянул в фарфоровую посудину и осторожно напомнил:

– В ней нет чая.

– Знаю. Так что ты еще раз извини. Придется так…

– Как?

– Так!

Чашка звучно впечаталась в голову Аслана, частично осыпалась на пол, а частично ощетинилась осколками, впившимися в лоб. Из посиневшей кожи выступили первые капельки крови. Закатившиеся глаза Аслана диковато блеснули белками. Он попытался упасть, но Олежка не дал, заставляя стоять прямо.

– Это за сахар, – пояснял он, встряхивая безвольного Аслана. – Я хотел сразу, но как-то руки не дошли. Ты меня слышишь? Хорошо слышишь?

– Да, – прошептал Аслан, но этим и ограничился: его язык был занят слизыванием струек крови, перечеркнувших его запрокинутое лицо.

– Молодец, – похвалил Олежка, волоча завмага в прихожую. – Бери свои шмотки и мотай отсюда! Марафет на улице будешь наводить. Пшел!

8

Вытолкав оглушенного завмага за порог, он вернулся в гостиную, с тупым упрямством нашел еще одну бутылку и, кривясь, отпил пару глотков. Окинув унылым взглядом образовавшийся свинарник, скривился еще сильнее и мстительно футбольнул ногой Ленкину одежду, сброшенную на ковер.

– Свинство, какое же все-таки свинство! – пробормотал он, усаживаясь на диван.

– Что ты сказал?..

Ленка, закутанная в простыню, бесшумным привидением выплыла из спальни и настороженно смотрела на него издали. Неужели он разговаривал вслух? Допился! С пьяной непоследовательностью Олежка вновь приложился к бутылке. Это был ликер. Сладкий и тягучий. Отвратительный, как вся эта ночь.

– Что ты сказал ему про сахар? – повторила вопрос Ленка. – Он нашел меня сладкой?

– Он нашел тебя блядью!

– Понятно. – Ленка вздохнула. – Вот и надейся на людскую благодарность… Слушай, плесни и мне.

Приблизившись, она присела на краешек дивана, оставив между собой и Олежкой достаточно нейтрального пространства. Он, с преувеличенным интересом разглядывая ликерную этикетку, ответил:

– Блядей не обслуживаем-с.

Она помолчала немного, удрученно поникнув головой, потом спросила:

– Родственник разочарован?

– Противно.

– Согласна. Лекарства всегда противные. И пить противно, но иногда необходимо. А ты вот глушишь в одиночку, не угощаешь…

Олежка плеснул ликера в первый попавшийся бокал с таким видом, словно сделал величайшее одолжение. Ленка чваниться не стала, подношение приняла. Закурив, спросила, выпуская дым:

– Асланчику из-за меня перепало?

– Заслужил, вот и перепало.

– Юриста тоже выставишь?

– Адвоката. Это кличка, а не профессия. Пусть сначала отмокнет немного под душем.

– А я?

– Ты тоже уйдешь, – невыразительно сказал Олежка. – Спать хочу. Надоели!

Его язык уже заплетался, но походил он не на пьяного, а действительно на сонного и усталого человека. Ленка понаблюдала за ним немного, и глаза ее постепенно сузились до вызывающего прищура:

– А Женька? – задала она очередной вопрос.

– Не бойся, – криво усмехнулся Олежка. – Не выдам.

– Я и не боюсь. Не мне его нужно бояться.

– Что? – он поднял на нее взгляд с таким видом, словно только сейчас по-настоящему осознал ее присутствие. – Что ты сказала?

– Что слышал. Или ты не понял? Не получится у тебя чистеньким остаться, как ни старайся. Замарался, родственник! А нос от меня воротишь только потому, что не тебе дала. Лежала бы сейчас рядом с тобой, ты мог бы мне и в любви ненароком признаться. Так что не смотри на меня, как на прокаженную! Твой член ничуть не святее аслановского!

– За что вы все меня мучаете? – жалобно воскликнул Олежка. – Кому я что плохое сделал? Стараешься людям добро сделать, а они… Тебя не чудить уговаривал, я же и виноват. Жеке сколько раз денег давал, якобы в долг, так не то что не вернул, даже спасибо ни разу не сказал!

– Много денег?

– Достаточно! – ощерился Олежка. – Во всяком случае, бизнес свой идиотский он за мой счет начал. Сегодня двадцать, завтра тридцать, и так каждый день. Так что ты, да, ты тоже на мои деньги месяца два жила. И вот вместо благодарности…

– А-ах, во-от в чем де-ело! – протянула Ленка, внимательно рассматривая Олежку. – Что ж ты сразу не сказал, что я тебе должна осталась? А я думаю, чего это он надутый такой? Долг платежом красен, да? Так я готова расплатиться. Сколько раз с меня причитается?

Олежка с усилием оторвал от стола приклеившуюся приторным донышком бутылку и запил горечь, переполнявшую его.

– Все, я устал, – предупредил он. – Сейчас напьюсь до одурения и завалюсь спать, а ты делай, что хочешь.

– Похвальное намерение, – одобрил появившийся в комнате Адвокат. – Готов составить мадемуазель компанию.

Олежка взглянул на него, на Ленку и вдруг рассмеялся, некрасиво морща лицо. Картина «Явление Христа народу». Там публика тоже подобралась полуголая, не слишком старательно кутающаяся в куски ткани. Ленка в своей простыне и Адвокат с полотенцем на чреслах послужили бы отличной натурой для сценки из древнего быта. Например, упитанный римский патриций с мокрой блестящей лысиной наносит визит хмельной вакханке.

Патриций, взбодренный водными и очистительными процедурами, бодро прошлепал босыми ногами к вакханке, запустил волосатую пятерню под ее покрывало и бесцеремонно осведомился:

– Это чьи же такие грудки?

Шлепок по руке отогнал его не дальше, чем назойливую муху. Приземлившись подле Ленки так, что она оказалась между ним и Олежкой, Адвокат затребовал бутылку, шумно зажевал что-то и продолжил светскую беседу с соседкой:

– Надеюсь, мадемуазель трахнули во все имеющиеся у нее дырки, к полному удовлетворению всех заинтересованных сторон? Но где же Аслашка? Уж не скончался ли от полового истощения?

– Пока старший товарищ блевали, они трусливо кончили и сбежали, – доложила Ленка.

– А ты, Ляхов? Сачканул?

Олежка не нашелся, что ответить, и за него сделала это Ленка:

– Он меня презирает…

Олежкино молчание задело ее сильнее любых слов, сильнее понимающего адвокатского хохотка. Ленка решительно тряхнула волосами.

– Пропусти, Адвокат, – попросила она. – Я хочу одеться.

– Наконец-то! – буркнул Олежка, не догадавшись встать и освободить дорогу между диваном и столом. – И побрякушки свои не забудь.

– Уж что-что, а их не забуду! – с непонятной, но многообещающей улыбкой ответила Ленка.

– Не одежды украшают женщину, но их полное отсутствие! – продекламировал Адвокат и раскорячился таким образом, чтобы помешать гостье выскользнуть из-за стола со своей стороны.

– Шел бы ты, Бойченко, – взмолился Олежка.

– Не зуди, Ляхов, – отозвался тот, не отрывая взгляда от насторожившейся Ленки. – Обижусь. Вот поинтересуется наш общий знакомый, как провели время, о чем беседовали? А я скажу: Ляхов все о тебе говорил. Ругал сильно. Спрашивал, как заявление в прокуратуру пишется… А? – Адвокат победоносно захохотал, заметив Олежкину растерянность, и снова переключил внимание на гостью:

– Позвольте простыночку, мадемуазель. Она будет мешать… Оп ля!..

Пожертвовав простыней, Ленка запрыгнула на диван, рассчитывая вырваться на свободу, но Адвокат с победоносным кличем поймал ее за лодыжки, одним движением опрокинул навзничь, вторым – перевернул вверх лицом.

Когда Ленка со всего маху опрокинулась на него, Олежка отпрянул и теперь озадаченно стоял в стороне, не зная, как ему следует поступить.

– Олег! – крикнула Ленка, которую цепкие руки волокли по дивану навстречу опасности.

Его заставил опомниться не этот жалобный призыв, а звон опрокидываемой со стола посуды, за которую пыталась ухватиться Ленкина рука. Встрепенувшись, Олежка бегом обогнул стол и вцепился в потное плечо Адвоката.

– Прекрати, – сказал он. – Это тебе не шлюшка… Ах!

Мощный локоть врезался ему в солнечное сплетение. Обескураженно всплеснув руками, Олежка отлетел к окну, больно ударился поясницей о подоконник и сполз на пол с прихваченной по пути шторой. На несколько секунд у него потемнело в глазах, но зрение вернулось одновременно со способностью дышать, и первое, что он увидел, это вертикально ухмыляющийся ему адвокатский зад, заслонивший собой все остальное. Потом проявилась более подробная картина. Адвокат стоял спиной к нему, а Ленка по-прежнему лежала на диване, но уже не пыталась удрать, а обреченно ждала, на щеке у нее разгорался отпечаток большой мужской ладони.

– Не надо было встревать, Ляхов, – с мягкой укоризной сказал Адвокат, так и не обернувшись. – Иди спи, а мы еще чуток пообщаемся. Если ей не засадить как следует, она первая потом над нами смеяться будет. Мол, всю ночь перед мужиками голой жопой вертела, а они только глазами хлопали… Верно, мадемуазель?

Она только часто и шумно дышала, словно оказалась в чужих лапах после долгой отчаянной погони. Олежка никогда в жизни не видел столько ненависти во взгляде, обращенной на одного человека.

Не дождавшись ответа, Адвокат удовлетворенно кивнул:

– Мадемуазель не возражает. Иди, Ляхов.

– Лена, – окликнул он и, когда ее глаза устремились на него, в изумлении обнаружил, что ненависть адресована и ему тоже.

– Тебе же сказано: иди! – хрипло сказала она. – Сам знаешь, куда!

Зачем-то волоча по полу оборванную штору, Олежка поплелся в спальню, кое-как разделся и рухнул на кровать, разоренную гостями до голого матраца. В гостиной усердствовал Адвокат, Ленка попискивала пойманным мышонком. Олежка с радостью провалился в омут сна, но каждый раз выныривал обратно при очередном резком звуке.

Сначала это был Ленкин крик, жалобный, но вместе с тем облегченный. Потом хлопнула дверь – наверняка за Адвокатом, потому что Ленка стояла в полумраке прямо перед ним, голая, злая и растрепанная, как ведьма. Наконец что-то грохнуло совсем рядом, заставив Олежку всполошенно сесть на кровати. Ленка, за то время, пока он дремал, никуда не исчезла, не растворилась призрачной химерой.

– Что это было? – спросил он сипло.

– Это была хрустальная пепельница. Если ты опять уснешь, я разобью что-нибудь посущественнее.

Он недоуменно заморгал:

– Что тебе еще от меня нужно?

– Ты.

Она положила руки ему на плечи и опрокинула, распластавшись сверху. Ее глаза были очень близко, но прочитать в них хоть что-нибудь было невозможно: свет из соседней комнаты обрамлял ореолом ее волосы, скрывая лицо в тени. И все же…

Олежка осторожно взял ее за подбородок и развернул к свету, отчего она была вынуждена коситься на него, как грубо взнузданная лошадка. Он угадал. Ненависть осталась. Это удивительным образом повлекло его к ней.

– Идем под душ, – прошептал Олежка. – Вместе…

Ленка высвободила подбородок и опять спрятала лицо в тень, но он мог поклясться, что выражение ее глаз не изменилось.

– Нет, – сказала она. – Чем грязнее – тем лучше. Ты все равно не поймешь. Молчи и пользуйся. Бери свое, родственник. Второго раза не будет.

Через двадцать минут, когда он уснул под ней, Ленка тихонько встала и принялась приводить себя в порядок. Она даже не знала, чего ей сейчас больше хочется: задушить всю троицу, с которыми она скоротала ночку, или повеситься самой. Нет. Только не сейчас. Сначала интересно полюбоваться развесистыми рогами на бестолковой голове мужа. Теперь пусть бодается, теперь пусть роет копытами землю, может быть, так до него дойдет, какую боль он причинил ей.

Перед уходом Ленка оставила в квартире маленький сувенир на память о себе. Ночная охотница, пометившая завоеванную территорию.

Глава 6

1

Посиделки в ляховской квартире, плавно перешедшие в полежалки, может быть, и доставили участникам несколько приятных минут, но каждый из них, кто раньше, кто позже, заплатил за удовольствие гораздо больше, чем был готов заплатить. Маленькие человеческие радости часто влекут за собой большие гадости, как будто некий насмешник их перетасовывает.

Никто из спонтанного секс-квартета, выбираясь поодиночке в большой мир, не задумывался об этом.

Благодаря неотвязному «хвосту», который таскал за собой Адвокат (он же Бойченко, он же Театрал) с момента памятной беседы с Оборотнем Зиминым, времяпрепровождение каждого члена компании, в которой он веселился буквально до упаду, подлежало дотошному отслеживанию и протоколированию.

Первым, в ноль один час тридцать семь минут, выкатился из подъезда расхристанный Аслан. Его появление под открытым небом сопровождалось поскуливаниями, невнятными ругательствами и приседаниями возле кучек серого ноздреватого снега, наваленных вдоль тротуара.

Некий майор некой конторы, примостившийся с наушниками на заднем сиденье микроавтобуса, с гадливым интересом разглядывал Асланову физиономию в окуляр прибора ночного видения. Его приятно удивила кровь, заливавшая лоб и глаза молодого человека. Потому что даже обрывочных сведений о кутеже в ляховской квартире, полученных майором, с избытком хватало для того, чтобы до смерти возненавидеть всю богатырскую троицу, воспользовавшуюся отчаянием и глупостью Лены. Отчаянной глупостью дочери.

Как только майор узнал, что она затесалась в эту плохую компанию, он забрал у подчиненного наушники и взял ситуацию под свой личный контроль. Пренеприятнейшее занятие – контролировать события, в ход которых не имеешь права вмешиваться! Много чего хотелось сказать майору по этому поводу, но он попридержал красноречие, произнося лишь всякие короткие, большей частью односложные слова.

Универсальный водитель Толик, которого майор называл в шутку то стрелком-радистом, то штурманом, то адъютантом – в зависимости от настроения, – в ситуации сориентировался мгновенно и так же мгновенно изобразил мертвецкий сон, в который он якобы погрузился, всем инструкциям вопреки. Ну, инструкции инструкциями, а жизнь под них не всегда подгонишь. Скажем, наушники должны были сидеть на его голове, а не на майорской. Кроме того, на магнитофон следовало писать буквально все, что происходило на опекаемой квартире. Если бы Толик не спал, ему пришлось бы заметить, что командир время от времени – по рассеянности – отключает режим записи, а то и вовсе срывает с головы наушники так поспешно, словно они начинают обжигать уши.

Но Толик ничего этого не замечал, потому что разбирался в очень многих вещах, в том числе и в отцовских чувствах. И умел сохранять полное молчание и абсолютную неподвижность сутками, не то что часами. Вот Толик и сохранял расслабленную позу спящего, даже изредка очень правдоподобно похрапывал. Майору следовало бы здорово отчихвостить подчиненного за такое безобразие, но, понятное дело, он этого делать не стал. Не до того ему было. Надеваешь наушники, материшься, снимаешь, и опять все сначала. Беспокойная выдалась ночка, ох какая беспокойная!

И когда на горизонте нарисовался волоокий Аслан с окровавленным лицом, раздраженному майору сразу захотелось нарушить еще одну инструкцию, а заодно и значительно превысить служебные полномочия. Как бы от скуки, он пересел поближе к своему универсальному водителю, похлопал его по плечу и негромко сказал:

– Ну, ты, жук-притворяшка…

Толик старательно зевнул, едва не вывихнув челюсть, и принялся тереть кулаками глаза с таким усердием, что они даже слегка попискивали, как начисто вымытые блюдца под полотенцем старательной хозяйки. Оставив наконец глаза в покое, он обиженно заявил:

– Я не притворяшка!

– Значит, просто жук, – не стал спорить майор. – Еще тот!

– Обидно слушать такое. Ну задремал чуток, каюсь. Только зачем с насекомым сравнивать?

– Кстати, о насекомых. Видишь того мушиного самца, который морду снегом оттирает?

– Вижу. Самец, точно. Но почему именно мушиный?

– А есть такой анекдотец… Расскажу тебе, чтобы сон прогнать… Поручик Ржевский как-то хвастался меткостью. Пальнул из пистолета по мухе, а она жужжит себе. Эге, говорят ему, да она-то живехонька! А он отвечает гордо: «Да, жить будет. Но любить – уже никогда».

Толик смеяться не стал, побарабанил пальцами по баранке, огляделся по сторонам и вдруг попросил:

– Разрешите отлить, товарищ майор. Я мигом.

– Конечно-конечно. Только осторожненько.

– Эх, товарищ майор… Как ни ссы, последняя капля – в трусы. Но я аккуратно, не сомневайтесь.

– Иди уже, балабол.

Соскользнув змеей с сиденья, Толик, не потрудившись захлопнуть дверцу, растворился в темноте. Можно было бы проследить за его передвижениями через окуляр ночного видения, но майор не стал. Он и так знал, чем закончится ночная прогулка Толика.

А вот Аслан, кое-как остановивший кровотечение из глубокой ссадины на лбу, ничего наперед предугадать не мог, пока, шагая через незнакомый пустынный двор, не был застигнут врасплох уверенным голосом неизвестного, настигшего его сзади:

– Стоять!

– Что т…?

Короткий тычок в удивленное лицо резко развернул голову Аслана в прежнем направлении.

– Не оборачиваться! Руки за голову! Ноги раздвинуть! Шире… Еще шире… Так… Ыть!!!

Там, куда был нанесен безжалостный прицельный удар, произошла массовая гибель сперматозоидов и андрогенов, только что начавших восстанавливать свою поредевшую популяцию. Их боль Аслан воспринял, как свою собственную. Разинув рот в беззвучном крике, он ухватился руками за искалеченную промежность и повалился мешком на асфальт.

Неизвестного никто не уполномочивал, но он не удержался от мстительного комментария:

– Яйца теперь твои – хоть оторви и выбрось!

– Нет, – заплакал Аслан. Не желая верить, он вцепился в свою мошонку, как скупец – в мошну. Глупый. Никто у него ее и не отбирал. Все, что имелось у Аслана между ног, теперь никому и даром было не нужно.

Пояснив это Аслану, незнакомец посоветовал ему не блажить и не будить окрестных жителей, позволив ему лишь тихонечко подвывать, не более того. А сам под этот плаксивый шумок незаметно ретировался.

А через две минуты после жестокого нападения в микроавтобус вернулся Толик, зябко передернул плечами, подышал на замерзшие руки и доложил:

– Морозец на улице. Асфальт ледком прихватило. Скользко. Там за углом один парнишка навернулся, ушибся сильно, рыдает.

– Пьяный, наверное? – равнодушно предположил майор.

– Не без того.

– Живой хоть?

– Как сказал Ржевский? Жить будет, но любить – никогда. В последний раз потешился.

Майор, окаменев, тихо попросил:

– Забудь этот дурацкий анекдот, Толик. Ничего не было.

– Как скажете.

Он был очень понятливым парнем. «Как скажете», а не «как прикажете». И без всяких «товарищей майоров».

2

Все более эмоциональные разговоры, ведшиеся в проклятой квартире, никакого интереса с профессиональной точки зрения не представляли, поэтому майор игнорировал их без зазрения совести. В противном случае можно было запросто свихнуться… Изуродовать еще пару человек. Или вообще пристрелить их к чертовой матери. Майор не стал делать ни того, ни другого. Коммерсанту Ляхову и театральному Адвокату, по его прикидкам, жить все равно оставалось очень мало.

Поганого родственничка Ляхова – дурная кровь, седьмая вода на киселе – майор никогда в глаза не видал и знал, что живым вряд ли успеет увидеть, о чем нисколько не сожалел. Забавнику Адвокату, по его прикидкам, стезя выпала чуточку подлиннее, но зато и более трудная. Все коленки собьешь, пока доползешь до конца и подохнешь с облегчением. Неделя, от силы полторы имелись в его распоряжении. Самое время о душе подумать. А он чем занимается? Заранее скривившись, майор поднес к уху один наушник и, услышав, что дело дошло до перетягивания простыни, поспешно отключился от происходящего.

Толик обернулся, хотел было что-то сказать, но, наткнувшись на белый от бешенства взгляд командира, рассудил, что лучше поспать еще немного.

Майор не смог бы сказать, сколько времени прошло до того момента, когда он понял, что сдюжит и не бросится карать Ленкиных растлителей на месте. Сдержаться помогло осознание того прискорбного факта, что растлевать родную дочь было дальше некуда. Если уж убивать, то и ее заодно. Вот и усидел майор – с виду невозмутимый, бесстрастный. Лишь дышал тяжело да языком водил по зубам, удивляясь, что не стер их в порошок, когда стискивал.

Остался, конечно, на сердце тайный камень, который предстояло таскать за пазухой до конца своих дней. Один из тех камней, которыми разбрасываться не станешь, на чужие плечи не переложишь…

Ладно, сказал он себе и дочери, сегодня имеют нас, а завтра мы поимеем их, да так поимеем, что в могилу загоним. В общую могилу, братскую. Зря, что ли, кличут они себя братвой? И вечный огонь обязательно будет. Тот, о котором Библия предупреждает. Аминь.

Аналитический отдел, возглавляемый майором, располагал достаточно большим объемом информации, чтобы можно было сделать такой заупокойный прогноз.

Итак, две сильнейшие группировки Курганска набрали слишком большую силу, настолько большую, что уже и милиция махнула на них рукой, сосредоточив внимание на мелких сявках да рыночной шелупони. Это и хорошо. Когда Хан и Итальянец затеют свою смертельную возню, некому будет прикрикнуть на них, растащить и загнать по будкам…

Хан. Его неуклюжие поползновения на чужеродной кредитной ниве и возня с векселями металлургического завода сами по себе не являются настолько крупномасштабными или оригинальными, чтобы войти в историю экономических преступлений. Но кредит вполне мог сыграть роль Троянского коня в стане ханской орды. Достаточно было кое-какие события подтолкнуть, а другие, напротив, притормозить или предотвратить вовсе. Не только господь вносит корректировки в человеческие планы. Есть и другие инстанции, земные. Не такие далекие, как небеса. Настолько близкие, что обыватели ужаснулись, если бы осознали всю степень этой близости.

Что станет делать так называемый Хан, если по каким-либо причинам миллион долларов так и не попадет к нему в руки? Будет проклинать судьбу? Посыпать голову пеплом? Нет. Ответ однозначный: он станет искать виновных. Находить их. И казнить. Теперь еще один теоретический вопрос: а что произойдет, если Хан, ослепленный гневом, заподозрит в своей неудаче Итальянца? Тут тоже никаких вариантов. В криминальном мире начнется известная бурная реакция, именуемая «разборками». Что требуется для ускорения реакции? Катализатор. Таковых было задействовано пока два.

Благодаря стараниям стукачей, итальянская группировка уже разжилась достоверной информацией о готовящейся афере с кредитом. Как и предполагалось, информация послужила поводом для серьезных размышлений на тему: а не перехватить ли этот самый миллиончик? Не корысти ради. Из вредности. Чтобы отбить Хану охоту лезть в финансовые махинации, которые Итальянец по праву считал своей монополией в регионе.

Это раз. А как ведет себя второй «катализатор», неисправимый балетоман, резвящийся в ляховской квартире? Майор нашел в себе силы полюбопытствовать краешком уха.

«– … молчит? Чем-то недовольна? Сама напросилась.

– А без прощальной сцены можно? Тошнит уже.

– Это с непривычки. Завтра пани будет вспоминать эту ночь, как сладкий сон.

– Угу! Герой-любовник. В зеркало надо чаще смотреться.

– И что? Вижу в отражении порядочного, хорошо одетого мужчину средних лет. За его спиной, правда, валяется голая лахудра с тоскливыми глазами, но к нему она не имеет ни малейшего отношения.

– Ох и сволочь же ты, юрист!

– Мадемуазель желает опять схлопотать по физиономии? Нет? Жаль. Тогда – ауффидерзейн. Ляхову – мои наилучшие пожелания и добрый совет: пусть купит в секс-шопе надувную куклу. Она поживей некоторых будет».

Хлопнула дверь, и майор перевел дух. Придав голосу деловитую невозмутимость, оповестил группу захвата о том, что через считанные секунды объект выйдет на улицу и скорее всего направится ловить попутку, спеша домой с заранее заготовленной легендой. Что ж, любитель театральных эффектов вволю поиздевался над единственной дочерью майора службы безопасности. Теперь эта служба возьмется за него самого. Теперь он попляшет… Танец маленьких лебедей на раскаленной сковородке!

Из малозаметного и пассивного носителя информации Адвокат должен был превратиться в самого что ни на есть активного распространителя дезинформации, которой его напичкают по самую маковку. И быть ему до самой скорой смерти кем-то вроде вируса, запущенного в программу Хана.

– Вирус-мандовошка, – процедил майор, увидев плотную фигуру Адвоката, с торопливым достоинством проследовавшую из подъезда в направлении магистрали. – Беги, поторапливайся, тебя давно ждут.

Толик укоризненно кашлянул. В определенных кругах мысли вслух неуместны, как неприличные звуки в светском обществе. Майор смутился, а потому желчно поинтересовался:

– Простудился?

– Наверное. В ушах шумит. Слуховые галлюцинации начались. Жар, что ли?

– На больничный отправить?

– Не-а. Мне от одного вашего командирского тона полегчало.

Это было произнесено с такой простодушной интонацией, что развивать тему майор не стал, простив подчиненному обидные намеки. И вообще у него поднялось настроение, потому что с каждым шагом ненавистный адвокатишко приближался к уготованной ему незавидной доле.

Современная цейсовская оптика, которой воспользовался майор, чтобы проводить Адвоката нехорошим прощальным взглядом, позволяла наплевать на такие условности, как расстояние и невидимая часть спектра светоизлучения. Очень полезный трофей, захваченный бойцами службы безопасности. Генеральские бинокли времен Второй мировой войны в сравнении с этим чудом современной техники подглядывания казались детскими игрушками. Выставив пятидесятикратное увеличение, включив инфракрасный режим и отрегулировав резкость, майор стал любоваться незатейливой сценкой из городской жизни конца двадцатого века.

Вот в меру упитанный, солидный мужчина в молодежной кепочке и добротном пальто остановился возле проезжей части, развлекаясь в ожидании попутки отхаркиванием мокроты и растиранием ее по асфальту подошвами обоих ботинок. Появление машины с погашенными фарами он прозевал, но она предупредительно причалила к бордюру, выпустив наружу двух молодых людей. Никаких подхватываний под белы рученьки с каноническим приглашением: «Пройдемте, гражданин, и давайте не будем», никаких красных книжечек. И вообще молодые люди ни капельки не походили на стереотипных агентов в штатском, но с военной выправкой. Разболтанные, самоуверенные. Увидя их, любой бы сразу решил, что перед ним бандитские «босяки» с приблатненными повадками и хорошо развитыми хватательными рефлексами.

Адвокат именно так незнакомцев и классифицировал, а посему деловитой походкой направился прочь, как бы вспомнив нечто важное. За это его несколько раз умело ударили, уронили, подняли и потащили к машине. Он сам идти не хотел, порывался падать на коленки, спорил и даже протестовал. Последнее, что он успел воскликнуть перед тем, как нырнуть в зево багажника, было, как догадался майор: «Больно мне, больно!», и Адвокат выкрикнул жалобу очень искренне, не то что исполнитель одноименного хита, отголосивший свое несколько лет назад.

Адвокатские страдания такими и должны были быть: всамделишными, натуральными. Начиналась накачка дезой, а это иногда не менее болезненная процедура, чем принудительное кормление. Что-что, а информационный голод Адвокату с этого момента не грозил. На недостаток испытаний для тела и духа он тоже не сможет пожаловаться.

Укатил он в багажнике в полной уверенности, что похищен бандитами, только не своими, а чужими. Плохими бандитами. Далее ему предстоял пристрастный допрос с особым упором на следующие звенья логической цепи: банк – завод – ООО «Надежда» – залог – кредит – нал. Не менее каверзными будут попутные вопросы: распорядок дня и ночи Хана, обычные маршруты следования, предпринимаемые меры безопасности. Естественно, после того, как Хан проведает, о чем выспрашивали Адвоката, он заподозрит, что его собираются валить – не просто с авторитетного постамента, а в буквальном уголовном смысле этого слова. А Хан обязательно проведает. Ведь Адвокату дадут возможность поизображать Зою Космодемьянскоую, а потом – сбежать из вражеских застенков. Поэтому, к некоторому огорчению майора, пытки ждали Адвоката не самые мучительные из тех, которым пользуется все прогрессивное человечество. Во-первых, чтобы не окочурился ненароком. Во-вторых, чтобы не вздумал болтать то, что конторе и без него известно. Только проявив мужество и стойкость, побежит Адвокат из плена прямиком к Хану, вместо того чтобы прятаться от сурового владыки. Вот пусть и побудет недолго героем, хотя бы в собственных глазах.

Взглянув на часы, майор зафиксировал время начала операции, а заодно невесело прикинул, сколько предстоит ждать, пока непутевая дочь выберется из этого вертепа. Час? Два? По идее, пост наружного наблюдения можно было снимать, но нельзя же не убедиться в том, что Ленка жива-здорова, чего и своему измученному родителю желает.

Без энтузиазма он включил аппаратуру и прислушался. Так, мужское похрапывание – это уже обнадеживающий фактор. Майор покрутил колесико настройки в поисках других звуков. Вот Ленкин голос, почти неразличимый, как шорох. Плачет? Нет.

«Господи!.. Миленький!.. Сделай так, чтобы…»

Майор хмыкнул и не стал вникать в таинства молитвы. Все равно не подменить Отца Небесного, а к отцу земному Ленка не обратится ни с жалобами, ни с просьбами. Пусть молится, если от этого легче. Только зачем она все-таки пришла сюда, грешить или каяться? Бог его знает. Этих женщин никогда не поймешь, даже собственных дочерей!

– Трогай, Толик, – скомандовал майор и закрыл глаза, наперед зная, что сможет уснуть еще очень и очень не скоро.

3

Она немного постояла, жадно ловя открытым ртом свежий холодный воздух, от которого приятно закружилась голова. Темное небо светилось слабой надеждой на то, что вскоре взойдет солнышко и мир покажется не таким грязным и гадким, каким виделся сквозь черные очки затянувшейся ночи.

Микроавтобус, прогревавший мотор недалеко от подъезда, не стал дожидаться просьб подбросить домой, а презрительно чихнул бензинными парами и покатил по своим делам. Пришлось искать попутку.

Домой возвращалась не та Ленка, которая умчалась вчерашней ночью. Как будто началась какая-то новая жизнь. Неизвестная жизнь незнакомой женщины. Новое – это плохо забытое старое, это убитое и надежно похороненное прошлое. И лить слезы по этому поводу не было никакого желания.

Это было даже не равнодушие, а ледяное спокойствие. Вспомнилась старая шутка. Что такое апатия? Отношение к сношению после сношения. Вот именно.

Ленка не улыбнулась, но зато и не вздохнула. Не было внутри ни торжества, ни отчаяния. А была пустота, словно душу зачем-то вынули, а на место вернуть забыли. И сердце превратилось в бесстрастный метроном, отсчитывающий секунды и шаги по лестнице.

Испепеляющий взгляд матери, встретившей ее на пороге, не задел, не причинил ни малейшего беспокойства.

– Привет, – сказал Ленка. – Еще спите?

– А ты знаешь, который час? – прошипела мать. – Наказание мое, прости господи. Завтракай и ложись. Круги под глазами, как у…

Укоризненно поджатые губы не выдали конец тирады, но Ленку это ничуть не заинтриговало. Она и сама знала недосказанное определение.

– Все будет хорошо, – пообещала она. – Не обращай внимания.

– Как же не обращать внимания? Ты мне дочь или кто? – обиделась мать, догадавшись, что никаких исповедей не предвидится.

Ленка и не собиралась удовлетворять ее любопытство. Прихватила чашку крепчайшего кофе, телефон, чистое белье и отгородилась от матери дверью ванной комнаты.

Для начала яростно поработала зубной щеткой над остатками воспоминаний о всех испробованных табачных и спиртных изделиях, затем обрушила на себя мощный душ, который должен был смыть всю остальную грязь. Ну вот, теперь можно понежиться в ароматной пене. Немного раздражал шум воды, пущенный в ванну из крана, но иначе было нельзя: мать, обнаружив отсутствие телефонного аппарата в прихожей, по старой привычке вполне могла подслушивать за дверью.

Ленка отхлебнула кофе и набрала домашний номер, спокойно дожидаясь, когда посланный по кабелю импульс разбудит Жеку. Он отозвался почти мгновенно, будто и не спал вовсе. Мрачно проговорил в трубку:

– Я слушаю.

– Доброе утро, – сказала Ленка, разглядывая свои голые колени, торчащие из пены. На одной – зеленел свежий синяк. Маленькая памятная метка.

– Доброе… – растерялся Жека. – Ты что так рано?

– Кому рано, кому поздно. Я еще не ложилась.

Ленка опять приложилась к чашке, прислушиваясь к происходящему в трубке. Озадаченное молчание, нервное щелканье зажигалки, наконец притворно равнодушный вопрос:

– Почему?

– Не получилось, – безмятежно ответила Ленка.

– Где ты?

– Сижу в ванне, если это для тебя так важно.

– В какой еще ванне? – глупо спросил Жека.

– В горячей. Как пришла, так и залезла.

– Куда пришла?

– К родителям, куда же еще?

Можно было добавить: к моим родителям, у которых ты выманил все их сбережения, если помнишь о таком пустячке… Которые стесняются спросить, когда драгоценный зять собирается вернуть свой маленький должок, но вот-вот спросят, и им нужно будет что-то отвечать. Только вот что?

Ленка не произнесла этого вслух. Расслабленная и ленивая, полулежала она в воде, прислушиваясь к напряженному Жекиному молчанию, различимому сквозь рокот бегущего из крана потока. Закрыв глаза, легко было вообразить себя плывущей по течению. Так Ленка и сделала. Будь что будет. Если догадается промолчать он, промолчит и она. Если захочет получить ответы на свои вопросы, что ж, можно и ответить.

Жека молчать не захотел. И когда он наконец заговорил, голос его звучал слегка невнятно, словно речи мешал комок в горле. Или стиснутые зубы… Или то и другое вместе.

– Уточни, пожалуйста. Где ты была и почему не ложилась?

Ленка утопила колени в воде, а сама вынырнула по грудь, усаживаясь поудобнее. Не спеша допила кофе, аккуратно отставила чашку и только потом сказала:

– Можно было бы и не отвечать. Я же не спрашиваю, кто в данный момент валяется рядом с тобой на моей постели… Стоп, не надо оправдываться! Меня это действительно не интересует. А ты вот жаждешь узнать правду, да? Подумай хорошенько, прежде чем ответить, да или нет…

Большим пальцем ноги Ленка выловила за колечко пробку, и к монотонному шуму падающей струи прибавилось урчание сливаемой воды. Это было хорошо. Иногда шум в голове заменяет мысли, а думать ни о чем не хотелось. Хотелось покончить со всей этой бессмысленной кутерьмой и завалиться спать.

– Где ты была, я тебя спрашиваю, б…? – проскрежетал в трубке все тот же неизменный вопрос, но теперь к нему добавился эпитет, который постеснялась произнести вслух Ленкина мать. Плюс всякое разное, отчего Ленка забыла вовремя вернуть пробку на место.

– Ты! – тихо сказала она. – Праведник! Мораль мне будешь читать? Долги лучше приучись отдавать, чтобы мне за тебя не приходилось расплачиваться! – от злости ей казалось, что она говорит совершенно искренне.

– Долги? – опешил Жека. – Какие долги?

– Удобнее называть это родственными подношениями, – язвительно сказала Ленка. – Чтобы никто никому ничего не был должен.

– Олежка? – догадался Жека. – Так ты… – он задохнулся и не смог закончить предложение.

Можно было легко представить, как больно ему сейчас. Но не больнее, чем было вчера ей, в этом Ленка не сомневалась. Ее внезапно затрясло. Не понимая, отчего вдруг стало так холодно, она вцепилась в трубку обеими руками и произнесла, стараясь не стучать зубами:

– Да, мы виделись вчера. Но привет он тебе не передал. Вот возьми и сам загляни к своему любимому родственнику… На огонек.

Она ожидала, что Жека разорется, и даже заранее отвела трубку подальше от уха, но голос его неожиданно сделался тихим, а тон – ледяным. Продолжая дрожать, Ленка услышала:

– Насколько я понимаю, это не шутка?

– Какие уж тут шутки!

– Но зачем?

– Зачем сделала это или зачем призналась?

– И то, и другое.

От его голоса делалось все холодней и холодней. Клац! – откликнулись на вопрос Ленкины зубы. Клац, клац – все быстрее и быстрее. А вот нужные слова на ум не приходили. Она не знала ответа. Его просто не было.

Жека не стал настаивать. Подыскал новый вопрос, не менее трудный, чем предыдущий:

– Олежку не жалко?

…Тетя Лена, а Жека дома? – Скоро придет. Только какая я тебе тетя, дурачок? Просто Лена. – Без «тети», наверное, не получится. – Почему? – Вы такая взрослая… И красивая. – Подрастешь, и у тебя такая же будет. – Мне не нужна такая же… Мне… Я побегу, ладно?..

– Я соврала, – сказала Ленка мертвым голосом. – Хотела позлить тебя. Хотела, чтобы ты понял…

– Очень трогательно, – перебил ее Жека. – Как в мелодраме. Но я терпеть не могу мелодрам. Поэтому завтра-послезавтра я переезжаю, квартира освобождается. Ключи будут под ковриком. Под холодильником найдешь деньги, отдашь долг родителям, а две тысячи – это вам с Анечкой на жизнь. На первое время, – подчеркнул он.

– Откуда?..

– Не твое дело, – перебил он снова. – Поговорим при встрече. Сейчас я не знаю, когда смогу и захочу тебя видеть, но дам знать.

– Я соврала, – тоскливо повторила Ленка. – Я все придумала…

– Получилось очень убедительно, – похвалил он. – Но ты зря переживаешь. Со мной все в порядке. Жаль, конечно, что Олежка забыл привет передать, но это дело поправимое, верно? Я действительно загляну к нему на огонек. Родственные связи нужно поддерживать.

– Ты не услышал, что я тебе сказала?

– Я все услышал. И с меня достаточно. Пока!

В Ленкином ухе раздалось заунывно ту-ту-туканье отбоя. Голая, одинокая, она сидела в пустой ванне, ощущая холод и свою полную никчемность. Что же теперь будет, Женечка?

Ту-у… Ту-у… Ту-у…

Вот и весь ответ. Да еще вода с веселым всхрапыванием водила хоровод вокруг образовавшейся воронки. Миниатюрный смерч все крутился и крутился, как неугомонная юла. Ах, если бы все неприятности исчезали так же легко, как вода в этом водовороте!

4

Жека положил трубку на рычажки осторожно, словно она была хрустальной. Хотелось рвать и метать, громить и крошить, но именно этого добивалась Ленка своими откровениями, поэтому следовало поступить прямо противоположным образом.

Наутро Жека планировал много разных дел. Расставание с Зинкой и уничтожение всех следов ее пребывания, это раз. После генеральной уборки и проветривания квартиры – сдача белья в стирку. Затем заполнение холодильника продуктами сверху донизу. И цветы, обязательно цветы. Повсюду. Только потом уже ехать за двумя самыми любимыми женщинами на свете – большой и маленькой. Такой вот список намеченных дел. Никому не нужный список бесполезных дел. Изорванный в клочья, он перестал существовать, а его составитель остался, угрюмый и раздавленный свалившейся на него новостью.

Вчерашние грандиозные планы рухнули, как карточный домик. Вот что значит переносить дела на завтра. Он опоздал. Его опередил шустрый братик Олежка, и то, что Ленка, сознавшись, вдруг пошла на попятный, было хуже всего. Она пожалела родственника. Испугалась, что пострадает его добрый, честный имидж прирожденного симпатяги. Пострадает, еще как пострадает, мысленно пообещал Жека. От выстрела в упор… Его будут хоронить в закрытом гробу, и Ленка, если пожелает, сможет в этом убедиться.

Только после этого они встретятся для нового раунда переговоров. И денежный веер в Жекиных руках станет главным аргументом. Диктовать условия отныне будет он, а не эта…

– Потаскуха! – произнес он в пустоту. – Что же ты натворила, потаскуха такая?

– А в чем дело? – заволновалась Зинка.

– Ты молчи, – предупредил он. – Тебя нет, понимаешь?

Зинка не решилась ничего уточнять, а рассудительно притаилась под одеялом, наблюдая одним глазком за самым странным парнем из всех, которых встречала в жизни. Вчера, намекнув на скорое расставание, он сполна расплатился с Зинкой, но привычной радости от пересчитывания денег она не испытала. Ей не хотелось уходить, вот в чем дело. А хотелось Зинке как можно дольше оставаться при новом знакомом, который по ночам скрипел зубами, а днем все больше хмурился, но все равно умел так замечательно улыбаться! Она размякла рядом с ним до такой степени, что согласилась бы быть с ним и за половину ставки, вздумай он торговаться. И за треть согласилась бы. И вообще бесплатно…

Что? Прямо какая-то любовь получается! Потрясенная этим открытием, Зинка отбросила одеяло вместе со всякой осторожностью и села на кровати.

– Жень…

Он повернулся на ее робкий оклик и беззлобно напомнил:

– Тебя нет, забыла?

– Я есть. Иди ко мне. Тебе плохо, я же вижу.

– Плохо, – хмыкнул он. – Жрать хочу. Раз уж ты есть, то дуй на кухню.

На кухню – это не за порог. Слегка обнадеженная, Зинка вскочила и голышом промаршировала выполнять приказ. С преувеличенной громкостью и без всякой на то необходимости загремела посуда. Ишь, хозяйка выискалась! – невесело усмехнулся Жека и прикрикнул:

– Потише там! Думать мешаешь!

Врал. Ни о чем он не думал, все было думано-передумано, тошнило от этих дум, голова раскалывалась. Жека нашел ключи от Олежкиной квартиры, сунул их в карман плаща, чтобы не забыть ненароком. Пересчитал деньги, перетянул резинкой и отправил следом. Бросил в сумку частнопредпринимательские причиндалы и кое-какое барахлишко. Вот и все. О чем тут думать?

О предательстве брата? Скоро не будет брата, а значит, и предательства. Об измене Ленки? Но с кем? К трупам ревновать глупо. Случившееся забудется, как только будет надежно погребено под землей. Он, жена и дочь вновь соберутся вместе в своем маленьком уютном мирке, и все станет на места. Никаких проблем, в том числе и материальных. И в Ленкином голосе не будет сквозить плохо скрываемое раздражение, когда она…

– Кушать подано!

Он повернул голову на зов так резко, что едва не вывихнул шею. Идиот. Конечно же, не Ленка его звала, да и сам он не Анечкину игрушку в руках вертел, а настоящий боевой пистолет, заряженный восемью настоящими убийственными патронами.

– Жень!.. Зову-зову…

Натянув джинсы, он побрел на кухню, устроился на привычном месте у окна и поморщился:

– Опять яичница с колбасой?

– Так вкусно же, – удивилась Зинка. – А другого готовить я не умею…

– Оделась бы, что ли, – предложил Жека, пронзив вилкой колбасный кружочек. – Кажется, что не колбасу жую, а твой сосок… Гляди, как похоже…

– Ни капельки! – игриво возразила она. – Мой аппетитнее.

– Даже так? – неуловимым движением он мазнул ее голую грудь желтой горчицей и даже улыбнулся, любуясь преувеличенным Зинкиным возмущением.

Они подурачились немного, и Жека, отстраненно слушая свой смех, удивлялся тому, как естественно он звучит. Вот только приходилось постоянно сдерживать себя, чтобы ненароком не перегнуть палку. Когда Зинка хохотала, показывая свои перемазанные желтком зубы, он несколько раз ловил себя на желании заткнуть ей рот первым попавшимся под руку предметом: посудной тряпкой, солонкой, горшочком с кактусом. Но девушка была нужна ему, потому что он боялся остаться один на один с самим собой. Особенно теперь, после разговора с Ленкой.

Подружка словно почувствовала его настроение. Несколько раз покосившись на Жеку, она вдруг предложила, не поднимая головы:

– Если хочешь, я останусь у тебя до завтра. Бесплатно.

– Да? – вежливо удивился он.

– И завтра могу остаться, – упавшим голосом сказала Зинка.

Жека усмехнулся:

– Но мне сейчас нужна не красотка из казино, а уборщица.

– Какая уборщица?

– Самая обыкновенная. С пылесосом, ведром и тряпкой. Проворная такая. Тут все должно сверкать, когда мы уедем.

– Надолго?

Жека укоризненно покачал головой:

– Слишком много вопросов. Сперва снимем квартиру, там будет видно. Паспорт есть?

– Есть, – мгновенно отозвалась Зинка. – Ты, правда, берешь меня с собой?

– Это зависит от качества уборки, – строго сказал он.

– Женька, ты прелесть! – взвизгнула девушка. – А где мы снимем квартиру?

– Без разницы. Главное поскорее сменить декорации. Так что пошевеливайся.

Воодушевленная и счастливая, Зинка мигом слетала за тряпкой и с ходу нырнула под стол.

– Это – спрячь! – распорядился Жека, наградив ее голый зад шлепком.

Они одновременно засмеялись, хотя шлепок был значительно болезненнее, чем это принято в любовных играх.

5

Олежкино пробуждение оказалось еще более кошмарным, чем он предполагал, находясь под алкогольным наркозом. В голове вместо мыслей перекатывались тяжеленные чугунные шары, каждое столкновение которых отдавалось тупой болью в висках. Не удавалось выдавить из себя даже капельку слюны, чтобы смочить пересохший до наждачности рот. Зато из носа обильно текло. Кто-то из вчерашних гостей решил устроить освежающий сквозняк, оставив открытыми все форточки. Сквозняк удался на славу. Ходи теперь с насморком и со всеми вытекающими из этого последствиями. Вытекающими из носа на верхнюю губу…

Выпутавшись из шторы, которой он воспользовался вместо одеяла, Олежка подрейфовал по квартире, дивясь раскардашу, который удалось произвести относительно небольшой компании за сравнительно короткий отрезок времени. В ванную комнату после рвотных потуг Адвоката удалось проникнуть только с третьей попытки, вооружась едко пахучим дезодорантом.

Зеркальное отражение взглянуло на Олежку с отвращением, словно говоря: «Посмотри, до чего ты меня довел, братец!» Братец блудливо отвел глаза. Ему не хотелось иметь ничего общего с похмельной физиономией, маячащей в зеркале.

Никак не удавалось сообразить, во сколько он вчера лег. Почему-то казалось, что это – самый важный момент попойки. Уже само слово «лег» неприятно тревожило сознание, склоняясь в мозговых извилинах на всевозможные лады: лечь, прилечь, лежать, полеживать… А потом шокирующее просветление, заставившее Олежку уронить в раковину бритвенный помазок. Лег-прилег он с законной женой своего двоюродного брата, который ему этого отнюдь не предлагал, как это заведено у народов дальнего Севера.

Как смотреть ему в глаза после этого? Внутренний голос попытался успокоить Олежку: «До игры в гляделки не дойдет, расслабься. Жека просто с ходу заедет тебе в харю – и смотреть на него не придется. Лежи себе, отдыхай!»

Хорошенькое утешение! Олежка жалобно скривился, отчего сдвоенное лезвие «Жиллет» оставило на щеке кровоточащую царапину. В этот момент в дверь позвонили. Вот и Жека, легок на помине, зато тяжел на руку… Обливаясь холодным потом, Олежка прокрался на цыпочках в прихожую и приложился к дверному глазку. Уф! Искаженная колобковская рожица, обнаружившаяся там, впервые показалась милой и родной. Олежка облегченно перевел дух и открыл дверь.

– Охренел? – прогнусавил колобок, не переступая порог. – В офисе тебя нет, трубку не берешь…

– Я готов, – быстро сказал Олежка. – А что случилось?

– А то, что Папа велел тебя срочно разыскать, а потом на завод везти и в банк. Шевели копытами, Ляхов.

Напоминание о кредите добило Олежку окончательно. Не зря говорят: пришла беда – отворяй ворота. Опять завалиться спать, чтобы проснуться в другом месте и ином времени, вот и все, о чем страстно мечтал молодой бизнесмен, которого ожидала награда в размере ста тысяч долларов. В такой депрессии и влился он в тесный коллектив, сплотившийся в белой «девятке». Забросил в рот целую пригоршню мятных подушечек, рассчитывая скрыть от эскорта алкогольный выхлоп, но именно этим себя и выдал.

Лекарь, оживившись, стал приставать с разнообразными народными средствами нетрадиционной медицины. Сто граммов в его методику не входили. Фигурировали припарки, вправление мозгов, вставление в задний проход клизм и фитилей, проникающий массаж селезенки. Сплошная мануальная терапия. Олежка натянуто улыбался и вежливо отказывался. За время пути он кое-как оправился, а потом и вовсе вошел в привычный образ энергичного коммерсанта, осчастливившего своим визитом старомодную приемную генерального директора завода «Металлург». Тут стрелки настенных часов навеки замерли на половине шестого, то ли утра, то ли вечера застойного времени и упорно не желали идти дальше. В приемной лежали на перекособоченном паркете истертые ковровые дорожки, а посередине доживал свое древний фикус в убогой кадке. Нищета и запустение. Деньги за арматуру, уголок и катанку, ежедневно вывозимые железнодорожными составами, оседали где угодно, только не на расчетном счете завода. Колоссальный механизм, запущенный отнюдь не нынешними бизнесменами, скрипел, но продолжал работать по инерции – вхолостую для тружеников и к полному удовольствию всех тех, кто работать как раз не собирался.

Здешняя публика в застиранных рубахах и лоснящихся мятых костюмах поглядывала на шикарного молокососа в приемной со смесью ненависти и зависти. Эти дядьки уже смирились с социальной контрреволюцией, но все равно не могли понять, как случилось так, что все в одночасье пошло шиворот-навыворот. Им хотелось не только зарплат и профсоюзных путевок, им хотелось что-то значить, как прежде. Но пожилых дядек с их неотложными производственными вопросами оставили сидеть на стульях вдоль стеночки, а выскочку-капиталиста пригласили в директорский кабинет почти сразу после того, как он высокомерно представился секретарше.

Прежде чем войти, Олежка не без вызова посмотрел на заводских дядек и приосанился. Рванув на себя полированную дверь, миновал темный тамбурок, толкнул еще одну дверь. Приветливая улыбка и пожелание доброго дня. Уверенное шествие через кабинет. Типовой договор о совместной деятельности вынырнул из папки, мелькнул в воздухе бабочкой-капустницей и, прошуршав листочками, приземлился перед директором.

Олежка, получив два экземпляра от Бура, по дороге успел ознакомиться с договором за пять минут, и директору «Металлурга» потребовалось не больше. На бумаге все выглядело предельно просто. Завод в расчете на будущую прибыль от совместных программ отписывал ООН «Надежда» прокатный цех вместе с оборудованием и предоставлял все документы, необходимые для того, чтобы цех можно было выставить в качестве залога. Со своей стороны, «Надежда» обязывалась привлечь кредитные ресурсы и использовать их для модернизации этого самого цеха. Элементарно. Как рана от удара в спину…

Директор с каменным лицом прочитал всю эту галиматью, размашисто подписал оба экземпляра и придвинул их визитеру. Не предложил завизировать договор ни юристу, ни главбуху. Олежка знал, что это означает. Всю ответственность директор брал на себя. Наверное, поэтому он казался очень больным, подавленным человеком, смирившимся с неизбежным. Был внешне абсолютно равнодушен к происходящему. Не задавал вопросов, не реагировал на вежливые реплики. Лишь в самом конце аудиенции, передавая Олежке подписанный приемо-сдаточный акт, директор соизволил разлепить плотно сжатые губы, чтобы проскрипеть:

– Балансовая стоимость цеха в пересчете на доллары – почти полтора миллиона. На самом деле он стоит раз в десять больше, как вы понимаете. Не слишком ли дорогая цена за пьянки моего оболтуса, господин коммерсант? – Не дождавшись внятного ответа от озадаченного Олежки, он махнул рукой и так же скрипуче закончил: – А! Что с вами говорить… Идите, проворачивайте свои делишки. Печати вам поставят в приемной…

Пожилая секретарша штамповала документы с такой злостью, что едва не разнесла в щепки свой обшарпанный стол. Бац! Бац! Бац!.. Каждый удар бил Олежку по нервам, а на прощание вредная баба одарила его таким взглядом, что захотелось немедленно принять душ.

Приторное внимание, оказанное Олежке в «Интербанке», было немногим лучше классовой ненависти трудовой интеллигенции. Управляющий банком прятал глаза за отсвечивающими линзами очков, обществом посетителя тяготился и явно не верил ни единому его слову насчет честного дележа. Он вел себя так, как если бы в его кабинет вломился пациент лепрозория и предложил ударить по рукам. Или как если бы инфицированный СПИДом стал навязывать ему церемонию вступления в кровное побратимство. Поэтому после недолгой беседы на высшем уровне Олежка был сплавлен в кредитный отдел, где увяз в бумажной рутине до исхода рабочего дня.

Слегка ошалелый, он вырвался на свободу, прижимая к груди папку, в которой документ за документом сформировалось его ближайшее будущее. Какое? Олежка очень подозревал, что самое незавидное. Юридически правильно оформленный приговор.

Как только кредит осядет на расчетном счете «Надежды», его придется превратить в кучу долларов, которых ждет не дождется вся Золотая Орда во главе с Ханом. Очень скоро банк официально обидится на то, что заемщик не торопится с погашением задолженности, и ООН «Надежда» так же официально покается в своей неплатежеспособности. Завод лишится цеха. Все участники махинации останутся при своих интересах. Все, кроме директора «Надежды», у которого возникнут большие проблемы. Потому что прохождение через счет такой внушительной суммы сразу привлечет пристальное и нездоровое внимание всяческих обэповцев, налоговиков, крушников и прочей считающей чужие денежки братии. Подняв документы, они легко выяснят, что кредитная сумма была перечислена «Надеждой» за несуществующее оборудование несуществующей фирме, и попросят поделиться. Одни, другие, третьи. Никто никогда не поверит, что ушлый коммерсант пошел на такой риск за жалкие десять процентов. Каждый из проверяющих бонз будет претендовать на половину половины, это как минимум. Начнут таскать, тягать и в конечном итоге привлекут. Мелкие подачки в двадцать-тридцать тысяч только раззадорят преследователей и разожгут их аппетит. Здоровый аппетит безжалостных пираний!

Как и чем может помочь в этой ситуации Хан, Олежка понятия не имел. Скорее всего никак и ничем. В речку бросили котят, пусть ныряют, как хотят… И не исключено, что нырять придется очень глубоко и надолго. Такой вот кот в мешке, в крепко-накрепко завязанном мешке.

Мрачный, как туча, вышел Олежка из банка и втиснулся в «девятку», помчавшую его на доклад к Хану. От бесконечного трепа спутников мутило. Жрачка и тачки. Телки с палками. Гонево да палево. А поверх этого словесного месива – навар в виде дармовых башлей. Навались, братва, Ляхов угощает! Поминки у человека, кушайте на здоровье!

6

В таком похоронном настроении предстал Олежка перед темным ликом Папы, которого все труднее было считать отцом родным. Свежевыбритым Хана можно было увидеть не позднее, чем через пять часов после того, как бритва касалась его скул. Потом лицо приобретало сизоватый оттенок предгрозового неба. По-щенячьи ткнувшись в мафиозные щеки Папы, Олежка определил, что тот сегодня вообще не брился. Ощущение было таким, словно по губам легонько царапнули точильным камнем.

Но Хан оказался на удивление радушным и госте-приимным. Прямо-таки отец народов, принимающий у себя передовика-бизнесмена, взявшего торжественное обязательство выдать на-гора тысячу тонн баксов. Заботливо усадил дорогого гостя в кресло, попотчевал ароматным чайком, фруктами, восточными сладостями. Пока Олежка хрустел и прихлебывал, Хан, расположившись напротив, делился с ним своими мыслями, из которых следовало, что все его надежды отныне связаны с Ляховым, потому что больше вокруг Хана нет верных людей, на которых можно было бы положиться. Взять хотя бы Адвоката… Хан нахмурился:

– Исчез, с концами исчез. Может, на лыжи вздумал стать? Так от меня никуда не спрячешься, запомни…

Обзывая пропавшего Адвоката нехорошими словами, Хан ни разу не взглянул на Олежку, но внутреннее чутье подсказало тому: знает, сто процентов знает! Опять ловушечки, опять подставочки. Беседовать с Ханом – все равно что по тонкому льду прогуливаться. Каждый шажок приходится выверять.

– Адвокат вчера у меня был, – озабоченно морща лоб сообщил Олежка. – Перебрал, наверное. Отлеживается.

– Я знаю, где он был и с кем, – усмехнулся Хан. – Но я хочу знать, где он сейчас.

– Может, у Аслана? – предположил Олежка. – Они ко мне вместе пришли…

– Нет, Ляхов, он не у Аслана, – медленно сказал Хан, пристально глядя на собеседника. – Аслан в травматологии. Скажешь, тоже перебрал, тоже отлеживается, да? Хорошо еще, что ты не запропал, – ханские глаза недобро сверкнули. – Очень прошу тебя, братишка, не делай глупостей. Не время гулять, приключений на свою жопу искать. Тебе повезло, что я сегодня добрый. А вот Адвоката, когда вынырнет, лично высеку… Асланова жена звонила, денег на лечение просила. Не дам. Я лучше Аслану яйца до конца откручу, чтобы не блядовал ночами, а дома спал, с женой. Хотя и ей, дуре, вливание сделать не мешает. Нужно было деньги у тебя просить, у директора, а не меня среди ночи будить.

– А что у Аслана с головой? – осторожно спросил Олежка. – Сотрясение?

– Какая голова, какое сотрясение?! – вызверился Хан. – У него там сотрясаться нечему! Ишак безмозглый! Наследства его лишили, а не головы!

Олежка незаметно перевел дух. Эпизод с чашкой пока что не всплыл. Оказалось, рано успокоился. Потому что прогулка по тонкому льду продолжалась.

– Рассказывай, что и как, – распорядился Хан, прикрыв глаза ладонью. Его взгляд был слишком грозным оружием, чтобы пускать его в ход по пустякам.

Олежка сглотнул слюну и заунывно начал:

– Они ко мне на ночь глядя приперлись… С бутылками… Я говорю: не надо, завтра у меня много дел, а они…

– Ты меня сейчас выведешь, – тихо предупредил Хан, не отнимая руки от лица. – Я разве тебя попросил о вашей пьянке рассказывать, а? Это сейчас самое важное?

– Кредит? – догадался Олежка.

– Молодец, что вспомнил, Ляхов. Не совсем мозги пропил. Говори. Не заставляй меня волноваться…

Правда, по мере ляховского доклада Хан волновался все сильнее, но это было приятное волнение, бодрящее. От нетерпения он сучил ногами в домашних тапочках по ковру и беспрестанно кивал головой. Миллион уже отсвечивал зеленью под крепко сомкнутыми веками. Дело шло к концу. Одновременно к концу приближалась жизнь коммерсанта, назвавшегося груздем. Что поделаешь! Линии жизни в отличие от кредитных обрываются так внезапно… Отсчет ляховского пребывания на земле шел уже даже не на дни – на часы, а Хан без конца подгонял его, понукал, торопя как можно скорее выйти на финишную прямую. «Дальше… Дальше», – требовал он, и Олежка послушно продолжал:

– Как только вся сумма будет перечислена со спецссудного счета на мой, я займусь поисками фирмы, которая сможет собрать всю наличку сразу. В общей сложности на операцию уйдет неделя, не больше…

– Плохо считаешь, бизнесмен, – торжествующе возразил Хан. – И обо мне плохо думаешь. Фирма уже есть. Возьми листок, здесь все: номер счета, телефоны, адрес. Там тебя не кинут, я переговорил с людьми. Банкир тоже готов. Утром деньги пойдут на «Надежду». Сразу перечисляй их дальше и езжай за «лимоном». Доволен?

Олежка был оглушен и потрясен таким неожиданным оборотом. Как начинающий парашютист, который рассчитывал, что ему дадут собраться с духом и шагнуть в бездну самостоятельно, а его взяли и толкнули в спину, вышвырнув из самолета. Возможно, без всякого парашюта.

– Управляющий банком меня не предупреждал… – обреченно начал он, но был остановлен ханским смешком:

– А он тебя и не должен был предупреждать, Ляхов. Это для меня ты уважаемый коммерсант. Для него – ноль без палочки.

Хан почти не скрывал иронии. Ощущая в желудке сосущую пустоту, как при все ускоряющемся падении, Олежка тоскливо уточнил:

– Значит, завтра?

– Завтра, дорогой, завтра.

– А что потом?

– А потом ко мне с деньгами! – удивился глупому вопросу Хан. – Получишь свою сотню – и свободен.

Олежка не рискнул сунуться с новым «а потом?», но по его вытянувшемуся лицу было заметно, что он желает узнать более конкретный расклад на несколько отдаленную перспективу. Ну что ж, слов Хану было не жалко – слова не деньги. И по его словам, коммерсанту, кинувшему государство на кругленькую сумму, можно было только позавидовать. Ибо ждала его сказочная ссылка на остров Кипр, где под развесистыми пальмами можно спрятаться от всяческих преследований, а заодно и врасти помаленьку в международный бизнес. Этакий неприхотливый саженец, который станет приносить братве скороспелые зелененькие «лимоны».

Олежка с умным видом кивал, а про себя думал: «Неужели Хан и впрямь считает меня таким доверчивым идиотом? Знаю я эти путешествия на Кипр. Вплавь… Ищи другого киприота, потому что завтра меня ни в каком банке не будет. Сбережений хватит, чтобы поселиться в каком-нибудь Мухосранске и заняться скромным челночным бизнесом. Мы люди не гордые. А корячиться с самураями на рынке лучше, чем со шлакоблоком на шее – в пруду».

Хан как раз закончил байку про кипрские пляжи с бассейнами, про пятизвездочные отели и загорелых девочек в бикини. Убрал ладошку от глаз, нацелил их Олежке в переносицу и задушевно спросил:

– Ты мне веришь, Ляхов?

Нельзя сказать, что Олежка не верил ни единому ханскому слову. Насчет завтрашнего миллиона тот явно не шутил. Все остальное было даже не слишком старательно замаскировано под правду. Понимая, что это довольно рискованно, Олежка не удержался от едва уловимой иронии, которой начинил свое верноподданическое восклицание:

– Разве ты когда-нибудь своих обманывал, Хан?

– Конечно, нет, Ляхов, – задумчиво сказал Хан, выискивая в глазах собеседника подвох. И хотя никакой крамолы там обнаружить не удалось, Хан помрачнел. Он не любил, когда на его вопросы отвечали вопросами. Не сводя с коммерсанта сверлящего взгляда, Хан кликнул денщика-телохранителя и распорядился:

– Пусть зайдет Бур. После него Оля.

У Олежки отчаянно зачесались ногти, которым, по его мнению, не требовалось никакого маникюра. Глупо было надеяться перехитрить Хана. Тот предусмотрел все и приготовил сюрприз. Какой? Хан загадочно улыбался. Улыбался и пока что помалкивал.

7

Пока ходили за Буром и Олей, Олежка успел взмокнуть и просохнуть, но внешне свою тревогу ничем не обнаружил, разве что ладони опасливо стискивал коленками. Наконец томительная пауза завершилась. В комнате возник Бур и застыл двухметровым чугунным истуканом, готовым выполнить любой приказ хозяина. Вот сейчас достанет из кармана напильник и…

– Брат, – патетически обратился к Буру Хан. – Как ты относишься к нашему коммерсанту?

– Нормальный чувак, – повел Бур широченными плечами.

– Ошибаешься! – рявкнул Хан.

За какие-то доли секунды Олежка покрылся новой испариной. Лишь когда Хан развил свою мысль, он постепенно сообразил, что никто не собирается зачитывать обвинительную речь с вынесением приговора и приведением его в исполнение на месте. Диагноз Хана был как раз положительным. Не понравилась ему только малоуважительная формулировка Бура. Ибо являлся Ляхов не просто нормальным чуваком, а верным соратником и финансовым гением, с которого нужно пылинки сдувать, беречь как зеницу ока. Особенно теперь. И абы не приключилось с Ляховым каких-нибудь недоразумений, как с его вчерашними гостями (что подозрительно, очень подозрительно), Хан приказал охранять коммерсанта. Днем и ночью. Не выпуская из виду ни на секунду. Ясно?

– Ясно, – подтвердил Бур. – Ночуем у него дома?

Новая тирада Хана оказалась еще более эмоциональной. Бур не просекал момент, он был тупоголовым. Потому что финансовых гениев охраняют, а не стерегут. Существует разница между почетным караулом и конвоем, это до Бура доходит?

– Доходит, – ответил тот и посмотрел на Олежку с плохо скрываемым сочувствием, как смотрят на смертельно больного. Или на юродивого.

– Слава богу, врубился, – устало вздохнул Хан. – Иди, побудь за дверью. Я тебе позже еще раз все растолкую. Олю кликни.

Очередная Оля – юное создание с глазами старой стервы – неумело проковыляла на своих высоченных шпильках через комнату и, заметив приглашающее похлопывание Хана по коленям, опустила на них свою туго обтянутую юбчонкой попку. Папа погладил послушную девочку по головке.

Олежка не был уверен, что видит перед собой ту самую Олю, с которой недавно сидел за одним столом. Это, впрочем, не имело никакого значения. Каждая новая ханская наложница как две капли воды походила на предыдущую, что свидетельствовало о похвальном постоянстве вкуса их обладателя. Очередная игрушка на длинных ножках. Между ножками – две стандартные дырочки. Личико – кукольное. И толстый-толстый слой макияжа.

– Тебе нравится моя девочка? – гордо спросил Хан гостя. – Не говори, что нет. Я тебе ее дарю на ночь. Чтобы не скучал до утра, с разными прошмандовками не шароебился.

«Кранты, – подумал Олежка обреченно. – Обложили. Вчера нужно было сматываться, а не с друзьями-подружками куролесить. Теперь поздно. Снаружи будет Бур с пацанами. Под боком – ханская сучка. Домашний арест».

Оле тоже не понравилось Папино предложение. Она капризно надула губки и произнесла волнующе-низким голосом:

– Ну, Папик! Я не хочу к нему, я с тобой хочу…

– Что ты сказала? – вкрадчиво переспросил Хан.

Не чуя опасности, Оля повторила, слово в слово.

Хан стряхнул ее с коленей и пинком направил в сторону двери, заставив перемещаться значительно быстрее, чем позволяли высоченные каблуки. Закончилось это некрасивым падением и оскорбленным воем, зычным, как горноспасательная сирена.

– Заткнись! – заорал Хан, без труда перекрыв Олины стенания. – Псам скормлю, тварь! Я твоим мнением интересовался? Интересовался?

Первый вопрос был подкреплен оплеухой справа. Второй – слева. После чего слов у Хана не осталось, а пощечин – сколько угодно.

Оля покорно терпела побои и даже сама подставлялась навстречу карающей длани, как подсолнух тянется к солнцу. Уж ей-то было хорошо известно, что насчет травли собаками владыка не шутил. Олиной предшественнице кобели пол-ягодицы во дворе отхватили, пока она не догадалась закатиться под автомобиль. Где кое-как переждала бурю. Рваные раны на лице, вытекший глаз – кошмар! Зато от изуродованной девахи Оле досталась шикарная соболиная шуба – шик! Положительные эмоции перекрыли отрицательные. Но она как-то не подумала, что и ее может настичь та же страшная участь.

– Встань, – распорядился Хан. – Сопли вытри. Рот без команды не разевай. Сейчас у гостя дорогого спросим, что с тобой делать… А, Ляхов? Тебе ее отдать или псам?

Зареванная девчонка, потерявшая за считанные секунды туфли, раскраску и спесь любимой кошки, смотрела на Олежку, как на святого чудотворца.

– Да разве я против, Хан?

– Вот и умница. Иди в машину. Девочка приведет себя в порядок, и Бур отвезет вас домой. До завтра, дорогой.

– Так я пошел? – безнадежно спросил Олежка.

– Пошел, пошел, – подтвердил Хан милостиво, но в его словах чудилось сплошное шипение.

– Тогда до свиданья, Хан.

– До завтра, Ляхов. Я сказал: до завтра.

Бандит смотрел на коммерсанта чуточку насмешливо. Коммерсант на него – с немым упреком миляги спаниеля, которого хозяин решил усыпить. Он прекрасно понимал, почему его отсылают из кабинета. Предстоял дополнительный инструктаж надзирателя. Маленький консилиум палачей по поводу последних часов жизни приговоренного к смерти.

Ханский пленник покорно поплелся указанным курсом, бредя по огромному дому, как по своему последнему коридорчику. На него смотрели покровительственно, ему беззлобно улыбались. Покеда, Ляхов. Бывай, Ляхов.

Жил-был коммерсант с такой фамилией. А еще жил-был зверек песец. И пришел однажды песец к Ляхову. Даже не пришел – подкрался. Неожиданный песец. Вот и сказочке конец…

Глава 7

1

Группировка «Золотая Орда», как водится, с самого начала своего существования находилась под неусыпным надзором правоохранительных органов. Хан давно привык к такому вниманию и воспринимал его со снисходительностью кинозвезды, осаждаемой поклонниками, папарацци и репортерами скандальной хроники. Фиксировались налеты, наезды, кидняки, разборки, грабежи и, естественно, убийства – стандартный ассортимент занятий любого бандформирования. При этом, по обоюдному согласию противоборствующих сторон, Хан делал вид, что он прячется, а его преследователи имитировали неустанные поиски. Не война, а захватывающая игра. Игра в воров и сыщиков для взрослых мужчин.

Хан легко жертвовал свои пешки, тут же заменяя их новыми, и бесконечная партия продолжалась. Но, привыкнув к развращающей игре в поддавки, он незаметно для себя стал терять навыки, необходимые для противостояния с настоящим, не камуфляжным противником. Знал, что таковой имеется, учитывал его существование, но недооценивал его и переоценивал собственные силы. И совершенно напрасно. Ибо этот враг не собирался играть с Ханом в поддавки или в воров и сыщиков, поскольку, несмотря на весь свой внешний лоск, имел точно такую же темную воровскую натуру.

Вор – не ворон, который другому ворону глаз не выклюет. И вообще люди являются хищниками уникальной породы.

Смертельного врага Хана кликали Итальянцем.

Очертания изящного итальянского сапожка на карте мира не вызывали в этом человеке никаких ностальгических воспоминаний, он никогда не пробовал настоящих спагетти с сыром и терпеть не мог терпко-кислого вина «Кьянти». Его родиной считалась советская империя, но, поскольку таковой уже не существовало на свете, он, как и все миллионы его бывших сограждан, являлся по своей сути безродным космополитом.

Итальянец с одинаковым достоинством носил и костюмы из лондонского салона «Ягуар», и ив-сенлорановские рубашки с галстуками, и швейцарские часы «Юлисс Нардан» с морским якорьком на циферблате. Полный интернационализм. Взять, к примеру, его туфли, ремни, бумажники. Их изготовляли из кожи южноамериканских змей, но змеиную кожу выделывали в Таиланде, а кроили в Голландии. Если бы кто-нибудь посторонний получил бы возможность порыться в гардеробе Итальянца, то ничего более итальянского, чем дубленки, там обнаружить не удалось бы. Хотя для пошива трех вечерних костюмов в немецком салоне «Хьюго Босс» действительно был использован итальянский материал – знаменитая шерсть «Черутти», блестящая, тонкая, немнущаяся.

Столь же вольно подходил Итальянец к выбору автомобилей. Имелись у него два «Мазератти» и один «Феррари», но итальянские машины были капризом, не более того. С такой же легкостью Итальянец мог заказать себе «Порше», начиненный одноименными игрушками типа очков и кофеварки, а затем поставить автомобиль на вечный рейд. Неприхотливый по натуре, он довольствовался в будничной жизни лимузином и джипом.

Мечта о собственном «Мерседесе» владела Итальянцем с младых лет, и он попытался осуществить ее, как только поставил одну ногу на соответствующую ступень иерархической лестницы, именуемой «крутизной». «Желаю «шестисотый»!» – объявил он, и заказ был услышан аж в самой Первопрестольной. Эти автомобили считались тогда именно роскошью, а не средством передвижения, и обладать ими мог далеко не каждый.

Итальянец застыл в восхищении, когда к его порогу подогнали вишнево-перламутровый агрегат, обитый внутри черной телячьей кожей. Незнакомые москвичи запросили за новехонький «Мерседес» жалкие сто тысяч.

Они не успели их получить, хотя очень спешили. В тот самый момент, когда Итальянец пересчитывал в кабинете деньги, раздался телефонный звонок и он услышал последнюю новость из раздела светской хроники. Оказывается, на днях ну о-очень похожий автомобиль был угнан у отечественного Синатры, поющего мафиози, объявившего всесоюзный розыск. Никто не спел Итальянцу про мгновения, которые свистят, как пули у виска, но он мгновенно сориентировался в ситуации и спрятал деньги в сейф.

Головы незадачливых угонщиков, пока что при туловищах и конечностях, были отправлены вместе с «мерсом» обратно. Поющий мафиози оценил жест и не стал пугать недалекого провинциала черной меткой в виде предъявы. Итальянец остался без машины своей мечты, но не слишком сожалел об этом. Не таким уж фанатичным поклонником кремлевского соловья он был, чтобы отдать жизнь за возможность немного покататься в его машине.

Он просто потерпел еще год, поднакопил деньжат, а потом приобрел себе настоящий «Карадюшагель», сделанный на базе все того же «шестисотого» «Мерседеса». Бельгийцы закупают их в Германии, берут остов с ходовой частью и творят из них чудеса: удлиняют корпус на шестьдесят два сантиметра, бронируют от крыши до днища, используя космические сплавы, а салон превращают в миниатюрный эквивалент суперлюкса на колесах. Сев за инкрустированный руль «Карадюшагель», Итальянец почувствовал себя водителем сверхскоростного танка, которому не страшны ни пулеметные очереди, ни мины. Прошло много времени, прежде чем он стал пускать за баранку личных шоферов, ревниво следя за ними с пассажирского сиденья.

На деловые встречи Итальянец обычно выбирался в не менее любимом джипе «Лендровер». Знатоки, завидя две сверхмощные антенны, реющие над крышей джипа, завистливо цокали языками. По их прикидкам, электронная начинка вездехода стоила почти столько же, сколько стоил он сам до растаможивания. Аппаратура позволяла вести перехват телефонных разговоров, факсовых депеш, пейджинговых сообщений и даже слушать беседы в салонах соседних машин. Можно было, например, прикатить на переговоры, забыть в чужом офисе невинную на вид шариковую ручку, а потом отъехать на «Лендровере» за угол и услышать все, что принято говорить за спиной у человека. Сколько верных решений было принято благодаря этой маленькой военной хитрости! Сколько вражеских козней разрушено! Сколько удачных сделок совершено!

Давным-давно Итальянец обзавелся собственной разведкой, но спецрейсы на «Лендровере» иногда совершал в одиночку, по старинке. Подобными хождениями в народ, как известно, баловались практически все тиранищи, тираны и тиранчики.

По жизни Итальянец до тирана не дотягивал, а тиранчиком его не осмелилась бы назвать даже законная жена. И вообще его социальный статус был весьма неоднозначным. С одной стороны, большим людям республиканского масштаба представлялся он клопом, хоть и раздувшимся от крови, но маленьким и неопасным. С другой стороны, в своем регионе Итальянец был поистине грандиозной фигурой. Тут он стоял выше всех главных человеческих законов – государственных, моральных, мафиозных и божьих. Теперь это называется самоуправлением, хотя прежде имелось более точное определение – самоуправство.

Вот и выходило, что в своем ареале Итальянец значил больше, чем весь правительственный кабинет. Еще Ленин говорил о необходимости сильной власти на местах, и его мечта воплотилась в жизнь.

В миру Итальянец имел Ф.И.О. Александр Сергеевич Груднев, соответствующие анкетные данные, должность первого заместителя губернатора, членство в очень независимой, либеральной партии и благолепный статус неприкасаемого депутата. В местной прессе и телепередачах он – под мирским именем – преподносился оплотом отечественной экономики, родоначальником цивилизованного предпринимательства, светочем будущих инвестиций, надеждой рабочих, пенсионеров, учителей и крестьян. Это было приятно, не говоря уже об открывавшихся при этом поистине грандиозных возможностях.

Скажем, подпитываемые им неофициально профсоюзы поднимали шахтеров на всеобщую забастовку. Чумазые, голодные, злые мужики, месяцами не видевшие зарплаты, шли к «Белому дому», устраивали пикеты на дорогах, переставали добывать уголь и грозились перевешать ворюг начальников на фонарях. Когда ситуация доводилась до взрывоопасного уровня, скоренько создавалась специальная комиссия во главе с Итальянцем, вылетала в столицу и там рвала на себе одежды, скитаясь по высоким эшелонам власти. «Бу-уря, скоро грянет бу-уря! – стенали они. – Народный гнев вот-вот выплеснется на улицы шахтерских городов!»

Наверху начинался небольшой переполох, переходящий в панику. Оттуда требовали у зажравшегося Запада инвестиций в угледобывающую промышленность, сопровождая ультиматумы видеоматериалами о вышедшей из-под контроля забастовке. Капиталисты, опасаясь, что в дикой стране вспыхнет гражданская война, чреватая ядерными последствиями во всем мире, деньги давали – как бы в долг, который как бы подлежал погашению.

Половина финансовых подношений оседала в столице, а другую половину получали власти отличившейся области. Деньги здесь распределял Итальянец, и даже сам губернатор не знал, сколько будет отмерено ему за умение солидно надувать щеки. Но обычно вознаграждение бывало щедрым, поскольку игра только начиналась.

Теперь, по сценарию Итальянца, производился массовый отлов зачинщиков забастовки, вернее, тех нетрезвых активистов, которые громче всех матерились в мегафоны. Рядовые шахтеры разбегались по своим подземным норам и радовались, если получали зарплату за какой-нибудь месяц текущего года. Частично. На это уходила десятая часть выбитой в столице суммы. Остальные деньги уходили на закупку оборудования, поставляемого некой фирмой «Самсон», тайной любовью Итальянца. Шахты, курируемые им же, приобретали это оборудование по баснословно высоким ценам и рассчитывались с «Самсоном» углем – как раз по ценам, вполовину заниженным. В конечном итоге дармовые деньги обрастали все новыми дармовыми деньгами, и Итальянец брался, например, за развитие сельского хозяйства, которое без него просто загнивало на корню.

Имидж Итальянца от подобных махинаций совершенно не страдал, потому что его причастность к ним абсолютно не прослеживалась, ни при отдаленном, ни при ближайшем рассмотрении. Наивные обыватели все так же умилялись при виде его честного, открытого лица. А когда этот человек обещал позаботиться обо всех больных, голодных и убогих, толпы впадали в мечтательный транс, как на телесеансах незаслуженно забытого Кашпировского.

В народе любят сильных, грубоватых, в меру простецких мужиков. Груднев соответствовал. И ни у кого язык не поворачивался плохо отозваться об этом уважаемом человеке, ратующем за сильную власть и грозящем покончить с разгулом преступности в области.

Про разгул преступности не знали разве что малочисленные младенцы да выжившие из ума ровесники Великой Октябрьской революции. Сознательное население было в курсе, и каждый хотя бы краешком уха слышал, что город держит в руках полумифический Итальянец, перед которым Фантомас – жалкий фигляр. Кличку «Итальянец» произносили вполголоса, слагали про ее обладателя страшные байки и пугали ими должников. Самое забавное, что, выдвигая Итальянца в депутаты или внимая его речам, очень немногие осознавали, что перед ними – тот самый неуловимый мафиози, который то врагов под асфальт закатывает, то с главным прокурором в сауне парится. Одно слово – Итальянец. Поднаторели на своих сицилиях, понимаешь!

2

– Уважаемый Александр Сергеевич, сегодня, находясь на столь ответственном посту, имея за плечами богатейший жизненный опыт, не могли бы вы рассказать нашим телезрителям о том, как начинали свой путь отечественного предпринимателя, а теперь – политика?

– Я в отличие от некоторых не стыжусь своего прошлого. Мне нравится быть открытым для всех, доступным. Скоро очередные выборы, народ должен знать, за кого он пойдет голосовать. Люди задают вопросы, и я всегда говорю им правду.

– Это ваш жизненный принцип?

– Разумеется. Говорить правду всегда, при любых обстоятельствах, научил меня отец, потомственный горняк. Он погиб в забое, когда я был босоногим мальчишкой. Нас у матери было шестеро, и мы все помогали ей, как могли. Можно сказать, что уже тогда во мне пробудилась коммерческая жилка, ха-ха-ха…

– Как интересно! И в чем же это проявилось?

– Неподалеку от нашего маленького домика пролегала железнодорожная магистраль. Помню, надвигалась зима, а топить дом было нечем. И вот я с братьями повадился ходить к рельсам. Мы собирали куски антрацита, просыпавшиеся из вагонов. Носили уголь ведрами, очень уставали, но это была серьезная подмога нашей маме. И вот однажды она сказала: довольно, нам теперь топлива до самой весны хватит. Мои братья обрадовались и бросили эти походы, но я с малых лет отличался упорством…

Я стал уголь продавать соседям. Ведро – одна копейка. Чтобы его принести, приходилось пять километров отмахать. Принес двадцать два ведра – купил буханку хлебушка белого. Вот такая коммерция, хе-хе-хе…

– Хо-хо-хо… Нелегкое у вас детство было… Но что же было потом?

– Когда наша рыночная экономика переживала период своего становления, я понял, что не могу и не хочу оставаться в стороне. Настало время людей умных, предприимчивых. Я зарегистрировал кооператив, стал водой торговать…

– Какой именно? Минеральной?

– Нет, зачем же! Самой обыкновенной, родниковой. Я и сегодня считаю, что вкуснее белого хлеба и холодной ключевой водицы ничего на свете нет… Так вот, о коммерции. Наполнял я у родника бидоны, на собственном горбу таскал их к трассе и поил проезжающих автомобилистов. Заработал немного денег, стал расширять дело. Выкупил в колхозе свиноферму, организовал производство колбас. Через месяц был уже достаточно состоятельным человеком. Но я посмотрел вокруг и понял: нельзя, нельзя заботиться только о себе, когда вокруг столько несчастных и обездоленных! Все деньги я раздал сиротским приютам, больницам, храмам божьим. И ушел в политику. Рассчитываю теперь добиться на политической арене положительных сдв…

Устав любоваться своей постной физиономией телепроповедника, Итальянец выключил телевизор и занялся выщипыванием волосков из широких ноздрей – процедура, которой он всецело отдавался в минуты напряженных раздумий. В «Белом доме» он не мог позволить себе такой вольности. В офисе негласно принадлежащей ему корпорации «Самсон» Итальянец ни с кем не считался, ни под кого не рядился. Это была его империя, не Римская, но все же…

Свое мафиозное прозвище он получил в достаточно юном возрасте, когда на его счетах не водилось миллионов, а в носу не наблюдалось столь густой растительности. В те давние патриархальные времена выражение «Коза Ностра» ассоциировалось у простых советских тружеников не с коррупцией, а с мелким рогатым скотом, поскольку даже до телесериала «Спрут» они доросли не сразу. Впрочем, и само слово «коррупция» являлось малопонятным ругательством в адрес загнивающего Запада, где линчевали негров, разгоняли дубинками мирных демонстрантов и виток за витком наращивали гонку вооружений. Но имелись у проклятых капиталистов и две привлекательные черты: модные шмотки да классная музыка. Впечатлительный мальчик Саша стал «Итальянцем» еще в школе – из-за пристрастия к Адриано Челентано и Тото Кутуньо.

Ему понравилось быть Итальянцем. Закрепляя образ, он ходил повсюду, распевая вполголоса «аморе-море-оре-ре».

Рок был тогда страшным табу, а зарубежная эстрада, демонстрировавшаяся Центральным телевидением по праздникам, была представлена либо ГДР, либо Италией. На Сашин взгляд, танцевали полуголые немки здорово, ноги демонстрировали отменные, но их грубый, неблагозвучный язык не шел ни в какое сравнение с певучей итальянской речью. Сверстники эстраду презирали, слушали своих англоязычных волосатиков или, на худой конец, внимали хриплому барду Высоцкому. Итальянец слушал итальянцев. Зато в студенчестве приторговывал дисками, от которых торчали его приятели, имея солидный навар… Принес двести двадцать два диска, купил «жигуля» белого. Вот такая коммерция…

Когда открылся «железный занавес», в страну хлынуло столько всего разного, что спекуляция джинсами и пластинками захирела, зато появилась масса других вариантов, и Итальянец с головой окунулся в мутный постперестроечный поток.

Торговал он никакой не ключевой водицей, а валютой, благо курс скакал, как норовистый жеребец. Потом перешел на дешевый живой товар, кучковавшийся в центральном сквере. По соседству с лавочкой, облюбованной Итальянцем для переговоров с клиентами, раздавалось задорное «кручу-верчу-всех-запутать-хочу», и бригадиром наперсточников был Хан, так что очень скоро между двумя начинающими душегубами состоялось неизбежное знакомство. Помнится, Итальянцу пришлось очень даже зауважать старшего товарища. Крут был характер у Хана. Крут и лют. Достаточно сказать, что при своей непрезентабельной фамилии Ханурин, он никогда ни для кого не был Хануриком, а только Ханом – и на полном серьезе. Те, кто не брал в расчет эту грозную, как тигриный рык, кличку, жалели об этом очень скоро и очень сильно.

Итальянцу, вокруг которого постепенно разрасталась свита, конечно, не пришлось бегать для Хана за сигаретами или пивом, но девочек он ссуживал ему даром, за что в глубине души ненавидел. Но до выяснения отношений дело не дошло. Вскоре оба пошли каждый своей большой дорогой и растворились в кровавом тумане первоначального накопления капитала.

После нескольких удачных афер с авизовками, нагородив достаточное количество финансовых пирамид и горы трупов, Итальянец поднялся высоко, очень высоко. Вот тогда-то его забавная юношеская кличка и наполнилась мафиозным смыслом. Это действительно была мафия, а не рэкет, которым привыкли подменять глобальное понятие домохозяйки и милиционеры. Рэкет есть вымогательство, караемое законом. Когда рэкет законом не карается, то это уже мафия. Итальянец, пустивший кровавые и просто грязные деньги на возведение прочного политэкономического фундамента под своей империей, перевоплотился в безусловного мафиози.

С толком вложенные капиталы приносили дивиденды. В последние годы своей мутной биографии Итальянец ворочал колоссальными суммами. Ханские масштабы были неизмеримо мельче. Если сравнить Итальянца с акулой бизнеса, то Хан напоминал скорее прожорливого щуренка, маневрирующего в рыночной луже. Но это – что касается коммерции. Криминальные ранги обоих были примерно равны: по ночным городским джунглям рыскали два одинаково сильных, опасных и беспощадных людоеда. Рано или поздно им предстояло схватиться из-за добычи или из-за меченой чужой кровушкой территории. И Итальянец, честно говоря, оттягивал решающую схватку, ходил вокруг да около, занимая выжидательную позицию.

Волею судьбы он и Хан оказались единственными динозаврами, пережившими памятный 1991 год, когда в Курганске по стриженым бандитским головам прошлась коса смерти. И теперь Хан оставался единственным лидером, сумевшим сохранить полную независимость от «итальянской» мафии. Но его могущество строилось на очень далеких от экономической или политической целесообразности принципах. Хана вынесли наверх три его любимых конька: бесстрашие, агрессивность и жестокость. Он не прощал никого и никогда. Каждому, кто осмеливался бросить ему вызов, приходилось воевать, а в уличных войнах Золотой Орде не мог противостоять никто. Хан, сам не подозревая того, исповедовал сталинский лозунг: «Если враг не сдается, его уничтожают». И давно уже не осталось у него явных врагов. Все, включая Итальянца, убедились, что с Ханом можно как-то ладить, но лучше не враждовать, ибо из могилы своими войсками не покомандуешь.

Трижды его объявляли убитым. Четырежды – эмигрировавшим. Невесть сколько раз возникали слухи о том, что Хан осужден и отправлен по этапу. Однажды его даже якобы убили. И каждый раз он возвращался, а виновные в его злоключениях успевали пожалеть о том, что родились на свет. Известная уголовная заповедь «умри сегодня ты, а я умру завтра» прозвучала бы в ханских устах иначе. Умри сегодня ты, завтра – эти, а послезавтра – все.

Итальянец не хотел умирать. По его глубочайшему убеждению, в первую очередь следовало сдохнуть Хану, и чем скорее, тем лучше. Может быть, теперь выдался не лучший момент и не самый удобный случай для сведения счетов, но выжидать он больше не мог. Интуиция подсказывала Итальянцу, что ему и Хану стало слишком тесно в одном большом городе.

Миллион долларов, на который позарился Хан, меньше всего интересовал Итальянца, как таковой. Миллион и миллион. Деньги солидные, но одна только честная коммерция ежемесячно приносила итальянской семье в три раза больше, причем стабильно. Когда поступила информация о готовящемся кредите, Итальянец даже не позавидовал, отлично зная, что Хану этих денег хватит ненадолго. Отдых на каких-нибудь океанских островках, общак, братва, многочисленные родственники и прихлебатели, очередной «мерс», капитальный ремонт бригадных тачек, пополнение арсенала, бензин, пойло, жратва. Плюс отмазки от мусоров – бесконечные отмазки, примазки, замазки. Дурные деньги – они и тратятся бестолково. Уйдут, как вода в песок.

А потом возникли поводы для беспокойства. Шепнули Итальянцу, что Хан зачем-то заказал архитекторам проект развлекательного комплекса на две тысячи человек, да еще щедро уплатил им вперед. А ханский гонец, по непроверенным данным, дважды побывал в фонде госкомимущества, где задавал обстоятельные вопросы насчет выкупа захиревшего универмага на окраине города. И тогда история с кредитом предстала в совершенно ином свете.

В принципе Итальянец, обросший связями и капиталами, не опасался конкуренции. Но конкурировать с Ханом, если тот вздумал расширять бизнес, было попросту невозможно. Хан захочет быть первым, он не потерпит соперников на своем пути. Обойти Итальянца на крутых финансовых поворотах ему не удастся, извилин не хватит. Значит, шашки наголо, так? Только так.

Пока Хан оставался лихим разбойничьим атаманом, размахивающим сабелькой накануне двадцать первого века, Итальянец чувствовал себя в относительной безопасности. Это была другая жизнь, другое время, другое измерение. Но легализовавшийся, остепенившийся Хан Итальянца не устраивал. Не вписывался он в панораму города, каким видел его Итальянец в своих мечтах. Разве что только на кладбище.

Всякие сантименты Итальянец оставил в безоблачной юности вперемешку с серенадными понятиями «аморе», «романтиче» и «белиссимо». Ах-ах-ах, они с Ханом в одном скверике гуляли, с одними и теми же девочками дружили, на одной лавочке сиживали! Ну и что? Пригласить Хана в гости и напомнить ему об этом счастливом времени? Хан, конечно, явился бы – приглашения людей такого уровня, как Итальянец, не игнорируются без достаточно веских на то оснований. Они могли бы распить бутылочку старого доброго вина, вспомнить молодость, пообещать друг другу встречаться почаще…

Все это было трогательно, а значит, бессмысленно и опасно. Говорить с Ханом о чем-либо, кроме вкусовых качеств распиваемого вина, было поздно. Да и не желал Итальянец сидеть рядом с бандитом и беспредельщиком, низводя тем самым себя до того же уровня. Не желал ходить с ним по одной земле.

Обдумав все это, он решил, что невозвратный кредит должен стать первым и последним в биографии Хана. Фатальным… Главное – направить события так, чтобы они лавиной обрушились на вражеский лагерь, ровняя его с землей. И Итальянец верил, что справится с этой задачей. Нужно лишь действовать четко, обдуманно и хладнокровно, не поддаваясь эмоциям и порывам, которые приятны душе, но противопоказаны бренному телу. А вот Хан вряд ли способен на трезвый расчет. Как только он обнаружит, что выкусил не миллион, а кое-что другое, бешеный темперамент заставит его совершать один необдуманный шаг за другим, пока он не окажется загнанным в угол, где и примет смерть.

Итальянец оставил в покое покрасневший нос и занялся подсчетом вырванных оттуда волосков, лежащих на плотном листе финской бумаги. Их оказалось восемь – четное число, которое сулило Итальянцу удачу. Много лет назад в Хана выстрелили семь раз, и он остался жив. Роковое нечетное число. Ничем другим объяснить промахи профессионального киллера объяснить было невозможно. Но теперь нужно было исправить эти досадные промахи.

Любое другое решение было бы нерациональным, а Итальянец не мог позволить себе нерациональное поведение. Он вообще мало что мог позволить себе на своей вершине, где приходилось выверять каждый шаг, взвешивать каждое слово. Никто не поверил бы, что ему, сосредоточившему в руках такую власть и такое богатство, недоставало до полного счастья одной мелочи – свободы.

Воистину, один свободный человек жил в Древнем Риме – раб Спартак! Так говаривал кто-то из императоров. Возможно, тот самый, кто прохлопал нашествие варваров, не нанеся удар первым. Варваров всегда следует давить до того, как они почувствуют свою силу. Всех этих гуннов, скифов, моголов…

Итальянец кивнул своим мыслям. Перед ним на белом листе бумаги красовалось ненавистное имя, выложенное из восьми изогнутых волосков. ХАН. Он сдул это слово, как прах, и негромко позвал:

– Мороз!..

3

В свое время Итальянца позабавила фамилия новичка, нанявшегося телохранителем. Но веселое настроение сменилось изумлением, когда Итальянцу доложили, что Мороз покалечил на тренировке трех его лучших бойцов. Они, оказывается, балагурили в зале, напевая время от времени: «Не мо-о-розь меня». Новичок холодно игнорировал их шутки, пока кто-то не махнул пренебрежительно рукой: ай, да ну его, ему все как по х… мороз! Вот и не угадал. Сказавший это свою карьеру бесславно закончил калекой, а новичок стремительно пошел в гору.

С той поры минуло три года, и не было ни одного дня, чтобы не сработало это простое заклинание:

– Мороз!..

Дверь почти моментально открылась, пропуская в кабинет мужчину с серебристым «ежиком» на голове в неизменных солнцезащитных очках. У Мороза последнее время болели глаза. Нахватавшись однажды пороховой гари, он потом долго ходил с конъюнктивитом, и эта напасть прицепилась к нему с хронической настойчивостью, облепляя уголки глаз гноем при малейшей простуде, и очки Мороз таскал не из пижонства, как полагали непросвященные. Это была своеобразная дань аллергии.

Из-за непроницаемо-черных «капель», на самом деле имевших изнутри хамелеонскую окраску, чутко реагирующую на освещение, и благодаря щетинистой стрижке Мороз чем-то напоминал Терминатора. Кличка промелькнула и тут же отмерла, потому что он не отзывался ни на какие клички. Его вполне устраивала собственная фамилия. Статус правой хозяйской руки его тоже устраивал. Он всегда был готов поднести на блюдечке радикальное решение, перекрыть кислород врагам, нажать на нужные рычаги. Казалось, он только и делает, что ждет очередного приказа Итальянца, единственного человека, пользовавшегося его уважением. Почему именно Итальянец? На сей счет у Мороза имелась любопытная теория. Итальянец – не худший вариант. Все равно в этой жизни всем приходится кому-нибудь служить: родине, системе, начальству, родственникам, друзьям или любимым. Если выбрать себе только одного хозяина, получается максимум свободы и независимости от остальных людей, и для Мороза это был идеальный вариант, потому что такое рабство порой напоминало дружеские отношения. Получив приказ, Мороз молниеносно его выполнял и снова ждал, молчаливый, суровый, холодный. Итальянец не мог припомнить случая, чтобы Морозу приходилось напоминать что-нибудь дважды или звать его чересчур долго. Он просто являлся на зов и слушал, предупредительно склонив голову.

Проверив и перепроверив Мороза в настоящих и инсценированных переделках, Итальянец пришел к выводу, что более надежного ангела-хранителя ему не найти. Этот загадочный человек без прошлого при необходимости мог заслонить босса своей широкой спиной, но предпочитал не доводить дело до стрельбы. Возглавив службы охраны, он обзавелся обширной информационной сетью, которая позволяла упредить заказ или позаботиться о его отмене. Дважды Мороз попросту перекупал исполнителя и обращал его против самого же заказчика. Несколько раз киллеров отлавливали и казнили. Мороз зарекомендовал себя сторонником профилактических мер, убежденным в том, что рациональнее всего вовремя выявлять потенциальных врагов и причесывать их под одну свинцовую гребенку. Ибо ответные ходы, как правило, запаздывают.

Дополнительная ценность Мороза состояла в том, что никакие несчастные случаи или откровенно предумышленные убийства ни разу не связывались с именем Итальянца. Это были тщательно продуманные спектакли, при подготовке которых босс выступал в качестве продюсера, а его личный ассистент брал на себя роль режиссера-постановщика.

Накануне премьеры Итальянец всегда немного нервничал, что проявлялось в мелочах его поведения: излишнее оживление, ослабленный узел галстука, едва заметное подергивание уголков губ. Мороз знал все эти признаки и догадывался, почему на полированной глади стола белеет одинокий листок. Ритуал. Сначала на бумагу выкладываются жесткие волоски, выщипнутые из ноздрей. Потом они сдуваются, а на их месте возникает схема, окончательно сформировавшаяся в голове Итальянца. Лишь изредка схемы удавалось перехватить и изучить до уничтожения. В таких случаях Мороз поражал босса прозорливостью и умением мыслить синхронно. Мороз не пускал информацию налево. Просто ему нравилось быть слугой, который все схватывает на лету.


– Слушаю, – напомнил он задумавшемуся хозяину.

– А я пока что ничего и не говорю, – чуточку сварливо произнес Итальянец. Иногда он позволял себе немного покапризничать с верным помощником, но это отнюдь не было проявлением высокомерия. Так Итальянец проявлял доверие и свое особое расположение.

Мороз принялся демонстративно разглядывать потолок, включаясь в знакомую игру. Зевнуть было бы слишком. Изобразить скучающую готовность и терпеть хозяйские заморочки – в самый раз.

– И долго ты так стоять собираешься? – осведомился Итальянец, не меняя тона. – Наверное, я оторвал тебя от каких-то важных дел и тебе не терпится уйти? Ты говори, не стесняйся.

Черные очки дернулись, выражая легким креном такое же легкое недоумение по поводу услышанного. Итальянец попытался рассмотреть, что происходит за этими черными стеклами, напоминающими распластанного мотылька, как всегда, ничего не увидел и обиженно осведомился:

– Так и будем в молчанку играть?

– Как прикажете, шеф.

– Я прикажу доставить ко мне Давыдова, вот, что я прикажу. И побыстрее, если можно.

– Уже.

– Что уже?

– Он уже здесь, шеф.

– Я имею в виду старика, а не сына, – уточнил Итальянец. – Сдается, ты переоценил свою интуицию. Слышал про инициативу, которая наказуема?

– Да, конечно, – согласился Мороз и тут же бесстрастно добавил: – Заводить?

Итальянец порывисто наклонился вперед и предостерегающе воздел указательный палец:

– А уже после старика я хочу побеседовать с его отпрыском!

– Он тоже здесь.

Снова откинувшись на спинку кресла, Итальянец погасил приготовленную улыбку победителя и нахмурился. От такой прозорливости подданного ему иногда становилось не по себе. Должен же человек ошибаться, хотя бы немножечко, хотя бы изредка? Он ведь всего-навсего человек, а не робот. Итальянец решил проверить свою теорию:

– Как прошла доставка? В багажнике?

– Само собой, шеф.

– Минус червонец из зарплаты, – торжественно объявил Итальянец. – Это будет деловой разговор. Насчет багажника ты перестарался.

– Я имел в виду сына, – спокойно пояснил Мороз. – Пьяницу и подонка. А директор завода прибыл на персональной «Волге» и теперь дожидается в приемной с газетой и чашечкой кофе.

Итальянец недовольно спросил:

– Давыдов-старший знает, что мы собрали тут целую металлургическую династию?

– Разумеется, нет, шеф. Сын находится внизу. Инкогнито, так сказать. Правильно?

– Правильно, – ворчливо признал Итальянец, разглядывая помощника с любопытством, которое не иссякало с самого первого доверительного разговора. Неудовлетворенное любопытство – весьма живучая тварь.

Если бы Итальянец был выходцем с Сицилии, ему пришлось бы окрестить Мороза своим консильоре – первым советником, самым доверенным лицом в свите. Но Итальянец считал, что детсадовские традиции первых крестных отцов смешны и нелепы.

Никакому допотопному дону Карлеоне даже в горячечном бреду не грезилось, что мафию можно насадить не в какой-то там сицилийской деревушке, даже не в нью-йоркском квартале, а в целом государстве, имеющем гимн, герб и официальный статус…

– Мороз, – неожиданно для себя спросил Итальянец, – ты, случаем, не ясновидящий? Мысли читаешь, желания угадываешь… Иногда мне кажется, что я должен опасаться собственного телохранителя.

– Это правильно, шеф, – невозмутимо сказал Мороз. – Опасаться следует всех и каждого. Но меня – в последнюю очередь.

– Отчего же такая привилегия?

– Это не привилегия, это факт. Вы же живы? По-моему, это самый важный показатель.

– Хороший ответ, – медленно произнес Итальянец. – Плюс сто баксов к зарплате. Плюс процент в доле.

– Спасибо, – поблагодарил Мороз, не забыв слегка наклонить голову. – Давыдова приглашать?

– Да, пожалуй. Времени у нас не так уж и много… Только вот что… Не нужно обыскивать старика.

– Уже, – ответил Мороз своей любимой лаконичной присказкой.

– Что уже? – привычно отозвался Итальянец.

– Уже обыскали. Исключений не бывает.

– Иногда можно делать исключения, – обидчиво сказал Итальянец. – Когда я лично об этом прошу.

– Невозможно, – возразил Мороз с тенью улыбки на лице.

– Почему невозможно?

– Потому что человека нельзя обыскать обратно. – Улыбка под темными очками проявилась еще явственнее.

Мороз был отослан вялым взмахом руки.

4

Все вечерние негласные аудиенции Итальянца проходили не в государственном учреждении, а в грандиозном офисе фирмы «Самсон», основанной на давно истлевших костях подставных лиц. Итальянец числился здесь внештатным консультантом по экономическим вопросам – на тот фантастический случай, если бы пришлось объяснять кому-то причины своего присутствия в здании бывшего театра оперы и балета. Фактически, Итальянец был единоличным собственником корпорации со всеми ее потрохами, включая человеческие. Поэтому кабинет скромного консультанта по помпезности превосходил апартаменты натасканной своры директоров, а подступы к нему охранялись не менее бдительно, чем лабиринты, ведущие к усыпальнице египетского фараона.

Все проектные чертежи и документы, породившие некогда громаду театра, были не просто уничтожены, а подменены фальшивками с искаженными размерами и схемами коммуникаций. В святилище Итальянца можно было попасть тремя путями, такими путаными и извилистыми, что без проводника гости мыкались бы по коридорам до скончания века, постоянно утыкаясь в тупики-ловушки. Дело в том, что на каждом этаже имелись ложные перегородки, которые при необходимости легко возникали или исчезали. Например, натыкаешься в конце коридора на стену и поворачиваешь назад, не подозревая, что нужная дверь находится совсем рядом. Хотя, конечно, бесцельного брожения посторонних по офису не наблюдалось – ни через видеоглазки мониторов, ни при ближайшем рассмотрении.

Здесь не было видно также многочисленных охранников, коротающих время за нардами или встречающих посетителей настороженными кодлами в вестибюле. Мороз давно создал отряды быстрого реагирования, которыми подменил прежние компании мордоворотов, с трудом запихнутых в костюмчики и обученных двум-трем вежливым фразам.

Специфический контингент, не привыкший носить пиджаки и выражаться без мата, обитал в том же здании, но официально не имел никакого отношения к фирме «Самсон». Эти дебелые парни, расплодившиеся повсюду в ходе стремительной мутации общества, имели слишком характерные повадки и внешность, чтобы являть собой лицо фирмы. Они проникали в театр с черного хода и группировались по интересам в различных клубах и спортивных обществах, базировавшихся на трех квадратных километрах подвальных и полуподвальных помещений, выделенных молодежи заботливыми городскими властями. Юноши имели в своем распоряжении спортивный зал, тренажерные, бассейн, сауну и даже тир. Прямо добровольное спортивное общество какое-то!

Не менее трех десятков сторонников активного образа жизни носили при себе охотничьи билеты и прилагающееся к нему гладкоствольное оружие. А еще двадцать человек числились бойцами подразделения «Беркут», обеспечивающего охрану на договорных основаниях. У них были разрешения на ношение боевого оружия, которое хранилось в специальном закутке, освященном всеми полагающимися милицейскими инструкциями. На содержание псевдоберкутов перечислялись немалые деньги, из которых что-то даже перепадало в фонд заработной платы. Сущая ерунда, если разделить на двадцать «вохровцев». Но какой солидный приварок к домашнему рациону начальника разрешительной системы!

Даже не подозревая о близком присутствии полулегальной армии, способной повторить рекорд защитников Брестской крепости в случае осады театра, посетители, оказавшиеся под этими торжественными сводами, вели себя дисциплинированно, чинно и уважительно. Тут сконцентрировался весь мрак теневой экономики Курганска, и призраки муз, незримо витающих в бывшем театре, нашептывали гостям о необходимости помнить свое скромное место.

Лишь полудикие «совки», по-детски наивные выходцы из разрушенной социалистической песочницы, тупо игнорировали шикарный антураж, одно только коврово-дорожечное покрытие которого превосходило по стоимости всю обстановку какого-нибудь заводского Дома культуры.

Давыдов, директор «Металлурга», относился именно к этой категории старообрядцев промышленности. Ни золоченые дверные ручки, ни рыбьи глаза светильников, ни тонированные окна в рамах пластиковых переплетов не настроили его на почтительный лад. Войдя в кабинет Итальянца, он сухо поздоровался, уселся без приглашения и невежливо отказался от предложенной пачки однофамильных сигарет «Давыдофф». Нахально закурив нечто смердящее дымом отечества, неприязненно проскрипел:

– Я приехал не потому, что меня об этом попросили ваши настырные гонцы. Просто отцы отвечают за своих сыновей, а не наоборот. Как я понимаю, Мишины неприятности еще не кончились. Вот почему я здесь. Но хочу предупредить: опять шантажировать меня бесполезно. Я и так сделал все, что мог, даже больше. Никаких новых уступок с моей стороны не будет. Ни-ка-ких!

Итальянец иронично поднял брови и спросил:

– Выходит, вы согласились повидаться со мной только затем, чтобы сделать это заявление?

Давыдов, поджав губы, честно признался:

– Скажем так: мой визит сюда – последняя попытка выручить сына. Он не мальчик. У него своя голова на плечах.

– Это-то и странно, – хмыкнул Итальянец.

– Что именно?

– Что он до сих пор сохранил свою неразумную голову на плечах. Полагаю, он даже не догадывается, в какие неприятности вас втравил, а?

– Ай, бросьте этот заботливый тон! Вам не все равно?

– Если бы мне было все равно, мы бы сейчас с вами не беседовали.

– Все вокруг только и делают, что думают обо мне и моих проблемах, – ядовито произнес Давыдов, подкрепляя свои слова порцией не менее ядовитого дыма. – Не могу сказать, что я польщен таким вниманием. Зачем я вам понадобился?

– Скажем так: у меня очень обширный круг интересов и знакомств, но я никогда не упускаю возможности разнообразить его еще больше. Вам нужно объяснять, кто я такой?

– Не стоит, – покачал головой директор завода. – Ваше лицо часто мелькает на предвыборных листовках и плакатах. Кажется, вы куда-то баллотируетесь и обещаете избирателям много-много счастья. Простите, но только ни имени-отчества, ни фамилии вашей я не помню. Много сейчас вас таких…

Давыдов неуклюже запнулся, оборвав фразу, но Итальянец догадывался, какое именно слово он проглотил. Развелось. Не снимая с лица улыбчивой маски, он сказал:

– Обойдемся без имени-отчества. Я ваши тоже не потрудился запомнить.

Мужчины, столкнувшись упрямыми взглядами, выдержали паузу и одновременно улыбнулись. Между ними проскочила искорка взаимной симпатии, способная на время примирить одинаково бескомпромиссные натуры.

– К делу?

– К делу!

– Отлично! – заключил Итальянец, прикурив полудамскую сигаретку от зажигалки в виде золотого дракончика. – Не будем ходить вокруг да около. Запой вашего сына обошелся заводу в миллион долларов, это прискорбный факт. Допускаю, что разбирательства властей по поводу сомнительного сотрудничества «Металлурга» и «Надежды» начнутся не сразу. Но это только вопрос времени, поверьте. Вас не просто использовали. Вас подставили.

– Я догадался, спасибо, – криво улыбнулся Давыдов.

– Не будем пока предвосхищать события, которые, по счастью, не наступили, а рассмотрим нынешнюю ситуацию. Она не такая уж безвыходная, как кажется. Лично я заинтересован в сохранении прокатного цеха за вашим заводом. Он ведь гонит катанку, «шестерку», если не ошибаюсь? И пусть гонит. При условии, что эта катанка будет отгружаться только фирме «Самсон». В этом случае цех никто у вас не отберет, а за вами не будет числиться должностное преступление, грозящее заключением и конфискацией имущества. Неплохой вариант?

– Я уже подписал и отдал соответствующие документы, – глухо сказал Давыдов.

– Это пока что всего лишь бумажки, которыми кое-кто может подтереться, – жестко отрубил Итальянец. – Вы слышали мои условия. Я, видите ли, болею за фирму «Самсон».

– Знакомое название, – уклончиво ответил Давыдов.

– Еще какое знакомое! Эта фирма долго и безрезультатно предлагала вам настоящее сотрудничество. И если бы вы в свое время заключили с «Самсоном» договор о взаимных поставках, никаких мутных сделок вам никто не навязал бы. Почему бы теперь не исправить эту ошибку?

– Кажется, на вашем языке это называется «взять под крышу»?

– Нет, – твердо возразил Итальянец. – На моем языке это называется взаимовыгодным сотрудничеством. Вам отгружают кокс или рудный конгломерат, вы отгружаете прокат и имеет свою законную долю, за которую никогда не придется отчитываться перед государством. При этом вы остаетесь полноправным директором завода, а не марионеткой в руках бандитов.

– Вы, конечно, не бандиты?

– Мы вообще не имеем никакого отношения к уголовщине, – холодно сказал Итальянец. – Ничего противозаконного. А вот ваши нынешние благодетели… Вы же умный человек. Про палец, который кладут в пасть, слышали? За первым цехом последует другой, неужели не ясно? И никто вас не спасет. Ведь вы сами, добровольно, приняли условия бандитов.

– Что изменит договор с «Самсоном»? Означает ли это, что…

– От вас мгновенно отвяжутся, – быстро сказал Итальянец. – Если вы будете работать со мной, у меня появится право ограждать вас от подобных неприятностей.

– А Миша? – неожиданно спросил Давыдов, не скрывая, что предложение в принципе принято.

Итальянец с вкрадчивостью камышового кота прогулялся по кабинету, как бы обдумывая заранее готовый ответ, затем вновь водворился на свой крутящийся трон и произнес:

– Миша после вашего ухода будет приглашен сюда для неприятного, но необходимого разговора. Скорее всего, он сначала сильно на меня обидится, но в результате бросит пить и получит нормальную высокооплачиваемую работу. Плюс алиби, чтобы вашу семью больше не могли шантажировать. Но сегодня он домой не вернется.

– Почему? – вскинулся Давыдов.

– Потому что бандиты и милиционеры так просто когти не разжимают, уважаемый. Требуется время, требуются определенные контрмеры. Давайте считать, что парень уедет в длительную командировку, которая пойдет ему только на пользу. Договорились?

Давыдов, попытавшись загасить окурок одним решительным движением, обжег пальцы об угольки, рассыпавшиеся в пепельнице, и почувствовал себя крайне неловко. Он, со всем своим богатым жизненным опытом, был вынужден сидеть и слушать приказы сначала одних людей, потом других. По возрасту они годились ему в сыновья, но их нахрап, апломб и железная хватка делали их неоспоримыми хозяевами положения. Впервые за много лет Давыдов подумал о сыне не с презрением, а с болью и сочувствием. Безвольный тридцатилетний мальчик, обреченный на вымирание вместе со своими поэтическими способностями и саморазрушительными наклонностями. Его нужно было вытаскивать из трясины. Да и себя самого. С помощью плакатного собеседника, протянутая рука которого нетерпеливо перебирала пальцами: хватайся, пока есть такая возможность.

– Так мы договорились или нет? – рука все еще реяла в воздухе.

– Да, – сказал Давыдов, пожимая протянутую ладонь. – Мы договорились.

– Ну вот. А на бандитов наплюйте. Вот моя визитка, звоните по любому номеру, вас выслушают, примут меры.

Злясь на себя, Давыдов взял визитку с таким уважительным видом, словно его осчастливил вниманием какой-нибудь партийный вождишко незабвенной эры грядущей победы коммунизма. Победила другая партия. Давыдов находился среди проигравших, но окончательно он понял это только теперь.

5

Проводив старшего Давыдова лучезарной напутственной улыбкой, Итальянец не сразу затребовал к себе младшего. Люди, путешествующие в багажниках, неприхотливы и непритязательны, они всегда готовы подождать, вполне справедливо полагая, что впереди их ожидают одни только новые неприятности. Багажник шикарной иномарки не располагает к внутреннему комфорту, если внутри него транспортируются не ваши личные приобретения, а вы сами.

Правда, Итальянец предоставил Мише мариноваться в собственном поту не из вредности и даже не из желания провести психологическую обработку. Слишком ничтожной представлялась ему фигура Миши, чтобы специально выстраивать тактику предстоящей беседы.

На время Итальянец попросту забыл о его существовании. Он был всецело поглощен рисованием кружочков и квадратиков, причудливо соединяющихся стрелками. Подобным образом в этом кабинете набрасывались схемы всех ответственных операций.

Старательно изобразив четырехугольник, Итальянец вывел внутри него печатными буквами слово «НАЦБАНК» и тут же принялся за его геометрическое подобие, расположенное ниже и обозначенное как «ИНТЕРБАНК». Банки соединились стрелочкой, направленной сверху вниз. Это символизировало кредитную линию, по которой перекачивались финансовые средства.

Зловредной овальной опухолью вырос рядом с «Интербанком» кровосос Ляхов, а с ним сросся еще один кружок, помеченный коротким словечком «ЯМА». Так на коммерческом жаргоне именуются одномесячные фирмы-фантомы, занимающиеся обналичиванием и конвертацией. От «Интербанка» к «яме» протянулась жирная прямая линия, пересекая оба кружочка и как бы перечеркивая их. По этому каналу потекут кредитные деньги. Потекут беспрепятственно и стремительно, поскольку расчетные счета Ляхова и «ямы» открыты в одном и том же банке с горделивой приставкой «Интер».

Завершив набросок, Итальянец ухмыльнулся. По мнению Хана, эта линия должна превратиться в стрелку, которая завтра вынырнет из обналичивающей фирмы с миллионом в клювике. Ляховская «Надежда» перечисляет «яме» оговоренную сумму, получает причитающуюся наличность и начинает процветать и пахнуть от удовольствия.

– А вот хрен тебе, господин Ханурин, – пробормотал Итальянец. – Все будет иначе…

Как? Он уже знал.

Завтра утром Ляхов действительно пошустрит в банке, а потом исчезнет за металлической дверью «ямы», прихватив котомку побольше. Сопровождающих лиц туда не пропустят, и конвою придется околачиваться снаружи, волнуясь и переживая. Представив себе эту живописную группку, Итальянец изобразил ее очень просто – в виде очередного кружочка с цифрой девять в центре. Полюбовавшись своим творением, он старательно склонил голову к плечу и снабдил кружок рогами. Получилось нечто вроде бычьей башки, тупой и бестолковой, какой ей и положено быть. Пусть ханские «быки» топчутся у закрытой двери, дожидаясь Ляхова с мешком денег. Пусть психуют.

Когда волнение достигнет критического уровня и быки начнут подумывать, не забить ли тревогу, на улицу ужом выскользнет Миша Давыдов, бережно прижимая к груди тот самый мешок или сумарь, с которым отправится за деньгами Ляхов. Только эта сумка теперь будет на вид туго набитой и весомой. На глазах у ошарашенных «быков» Миша ринется прямиком к поджидающей его машине и… Итальянец снова взялся за ручку: точка, точка, огуречик, вот и вышел человечек… Стрелка от примитивной Мишиной фигурки протянулась стремительным пунктиром к прямоугольнику с колесиками. Что это будет за машина? Неважно. Сегодня же Мороз подыщет что-нибудь подходящее, пригласит в офис нотариуса и оформит генеральную доверенность на давыдовского отпрыска. За рулем будет надежный водитель, который дождется Мишу с загадочной ношей, газанет и скроется из виду экипажа «девятки».

Почему кружок «9» не покатится вдогонку за прямоугольничком «авто»? А по досадной случайности, заранее спланированной Итальянцем. Примерно за минуту до появления беглеца с туго набитой мошной, белая «девятка» подвергнется неожиданному досмотру невесть откуда взявшихся омоновцев. И будут «быки» в отчаянии глядеть, как их кидают, но при этом покорно стоять на месте, упершись в свою тачку руками и широко расставив ноги. «Бычье» отвратное! Их продержат под автоматами ровно столько, чтобы погоня стала бессмысленной. Пусть потом призывают растерянным мычанием Хана, пусть роют копытами землю и вертят безмозглыми головами, выискивая, кого бы поднять на рога.

Будет им красная тряпка, на которой захочется выместить лютую злобу! При всей своей врожденной тупости «быки» сумеют заметить и запомнить номер машины, увезшей Мишу. Читать-то они умеют, наверное? Если не все, то хотя бы один из них? Вот пусть и читают, а заодно совершенствуют память и сообразительность. «Пробив» машину по гаишным компьютерам, Хан обнаружит, что мошну унес тот самый жалкий алкаш, которого он сбросил со счетов после одноразового использования в мусоровке. И, ослепленный гневом, Хан подумает, что металлургическая династия Давыдовых оказалась шустрее, чем он предполагал.

Миллиончик – тю-тю! Никаких долларовых пачек завтра Хан не увидит! Злорадно улыбнувшись, автор схемы увенчал ее малохудожественным, но внушительным членом, скорее похожим на гриб со шляпкой.

Обналичивающая фирма, куда по неопытности сунулся Хан, представляла собой коварную ловушку. Вот именно, что яма.

Как только Ляхов перечислит безнал со своего расчетного счета «ямщикам» и это будет подтверждено донесением электронной почты, он получит за заветной дверкой не мешок денег, а пару оплеух, сопровождаемых болезненным тыканьем ствола в изумленно разинутый рот. И велят ему доставать свою печать, чтобы оформить документы заново.

Хан, переговорив с «ямщиками», напрасно решил, что его громкого имени достаточно для того, чтобы намеченная конвертация прошла без сучка, без задоринки. Напрасно не принял мер предосторожности. Фирма показалась ему богадельней для богатеньких Буратино, не имеющих солидной крыши над головой. На брифинге, проведенном Ханом, мальчики-чистоплюйчики божились в честности, били себя в грудь и наперебой давали головы на отсечение. Он с удовольствием поймал их на слове и пообещал непременно поотрубать подставленные головы, если что-то пройдет не так. Мальчики сделали вид, что вот-вот описаются от страха. Результаты переговоров вполне удовлетворили Хана, привыкшего строить расчет на терроре, а не на обстоятельно подготовленной почве.

Между тем все главные конвертационные каналы Курганска принадлежали, как и многое другое, клану Итальянца, хотя это нигде не было записано и никак не афишировалось. По каналам перекачивались колоссальные суммы, отмываясь при этом от вони, грязи и крови. Черный нал оседал на месте, а за бугор уплывали красиво оформленные денежные переводы. Подельщики Итальянца по этому бизнесу сидели в столице так высоко, что оттуда ханская орда представлялась скопищем тараканов. Наступить и растереть. Любые попытки Хана сунуть нос за заманчиво приоткрывшуюся металлическую дверь закончатся тем, что он не просто расшибет себе лоб, а раскроит череп. Насмерть.

Неизбежные разборки по поводу сплывшего миллиона выведут Хана на притаившегося в тени Итальянца. Сможет ли Хан предъявить ему какие-либо обоснованные, вразумительные претензии, как это принято в определенных кругах? Разумеется, нет. Более того, счет будет выставлен ему самому.


Обвинительная речь Итальянца прозвучит примерно так… Заранее заготовленный миллион долларов дожидался, когда за ним явятся ханские послы. А послы эти оказались аферистами и проходимцами. Хан сам сказал, что поручает операцию директору своей фирмы «Надежда» Олегу Ляхову. Этот самый Ляхов зачем-то прислал от себя бесфамильного Мишу, назвав его своим ассистентом и корефаном. Миша так Миша. Странный, конечно, тип, неухоженный, винцом попахивает, но дело, как говорится, хозяйское. Затем Ляхов самолично заявился в «яму», размахивая на ходу копией платежки и кошелкой для долларов. Но, как только оговоренная сумма была упакована, начались мутки и непонятки. Ляхов ни с того ни с сего принялся оперировать взятым с потолка курсом, требуя к миллиону добавку. Его пытались урезонить напоминаниями о том, что уговор дороже денег, а он – ни в какую! Стал капризничать, привередничать, угрожать скорой ханской расправой. Видя такое дело, «ямщики» порешили отказаться от сомнительной сделки. Ляхов выставил встречный ультиматум: тогда, мол, делайте возврат «Интербанку», без вас обойдусь. Накатал на своем бланке письмо с требованием возвратить ошибочно перечисленную сумму, расписался, шлепнул надеждинскую печать. Не сходя с места, черкнул заявление управляющему банком, где сообщил, что отказывается от кредита и просит принять его обратно с такого-то расчетного счета. Странно? Еще как странно. Но у «ямщиков» останутся копии писем, и в их достоверности всегда можно убедиться.

Дальше, по версии Итальянца, события будут развиваться совсем уж неприятным образом. Пока продолжалась вся эта возня, ляховский дружбан Миша под шумок сцапал доллары и бросился наутек. Ляхова пришлось завалить на месте при менее удачной попытке к бегству.

Изложив эту историю, Итальянец осуждающе покачает головой и во всеуслышание спросит: как же так, Хан? Что за шантрапу ты назначил проворачивать такую серьезную сделку? Перечисленная сумма была честь по чести возвращена «Интербанку» – это можно проверить и перепроверить. Сам управляющий банка не сможет отрицать, что подобное движение денежных средств имело место и подтверждается соответствующими распечатками. С безналом все ясно. Но где миллион наличных долларов, вот в чем вопрос? Ты, Хан, возврати его, пожалуйста, и поскорее. Итальянец мог бы великодушно забыть о подобном пустяке, как забыл, например, о неоплаченных до сих пор девочках, которых пользовал Хан. Но над Итальянцем стоят большие люди, и они относятся к своим деньгам очень ревностно…


Представляя себе, с каким видом выслушает все эти доводы Хан, Итальянец улыбался все шире. Неприличный рисунок, заменивший схеме название, постепенно обретал объем и натурализм под неспешную штриховку, затеянную автором в такт все более и более приятным мыслям.

На каждого местного хана есть своя управа, свой долговой ошейник, от которого можно избавиться только вместе с головой. Миллион долларов. Откуда он у Хана? Решив, что его кинули два заговорщика, Хан щелкнет зубами и примется рыскать по городу, аки бешеный пес, в поисках испарившегося Миши Давыдова. Нет никакого сомнения, что он наедет на отца Миши и потребует возмещения убытков в виде оформления нового залога. Тут-то Хану и конец, ибо дело ему придется иметь даже не с госпредприятием, охраняемым законом, а с негласным тандемом «Самсон-Металлург», как выяснится в последний момент. После всех этих беспредельных акций Хана Итальянец заручится поддержкой свыше и получит моральное право открыть ответные военные действия как на официальном, так и на криминальном уровне. И никто не сможет упрекнуть Итальянца в том, что он будет вынужден действовать стремительно и решительно. Ибо горячий Хан успеет нарубить столько дров, что всей его команде на гробы хватит.

Банкир, разинувший пасть на прокатный цех, захлопнет ее, как только к нему вернется незатребованный кредит. Благодаря этому Итальянец фактически бесплатно наложит лапу на весь металлопрокат завода и вскорости начнет зарабатывать свои собственные миллионы на экспорте – без всяких кидальчески-хватальческих вариантов, порочащих его доброе имя.

Если не брать в расчет обреченную Золотую Орду, то от намеченной провокации выигрывали все, даже мелкая сошка по имени Миша. А что? Потрудится подсобным рабочим на загородной стройке, деньжат подзаработает, окрепнет, втянется в здоровый образ жизни. Пусть погуляет на этом свете. Совсем не обязательно убивать людей, если их можно использовать живыми…

Итальянец уже приготовился затребовать в кабинет Мишу, когда без стука распахнулась дверь и пропустила Мороза с упреждающим вопросом:

– Заводить парня, шеф?

Прежде чем коротко кивнуть, Итальянцу пришлось закрыть понапрасну открытый рот. Непонятно почему, но настроение у него слегка подпортилось.

6

– Задача ясна?

– Вполне, – неуверенно ответил Миша.

Казалось бы, что тут непонятного? Завтра ему предложили пробежать короткую дистанцию с необременительной ношей, сесть в машину и умчаться навстречу светлому будущему, где его ожидала пыльная работенка, но зато и четыреста баксов в месяц. Перспектива, о которой в его затравленном положении можно только мечтать. Значит, тут крылась какая-то ловушка. В последнее время все чего-то добивались от Миши, били, запугивали, катали в багажнике, теперь вот сулили златые горы. Было очень неприятно ощущать себя замордованной вконец козявкой, которую дрессируют зловредные исполины, направляя и подгоняя в известном лишь им направлении. Одни говорят: сиди, Миша, не рыпайся. Другие командуют: беги, быстрее беги, не оглядывайся. Вот тебе и ясность. Кого слушать?

Властный брюнет, расположившийся за письменным столом, взирал на Мишу, как на мышонка, подманенного бесплатным сыром. Откажешься плясать под его дудку – оторвет ножки. Миша все больше оседал под этим пристальным взглядом, съеживался. Такой незаметный, такой маленький. Вдруг да оставят в покое?

Заметив его колебания, брюнет осведомился:

– Что-нибудь смущает?

– Нет, – вяло ответил Миша.

– Может быть, хочешь узнать, почему я выбрал именно тебя?

Впервые за всю аудиенцию Миша позволил себе слегка саркастический тон, хотя смиренную позу не изменил ни на йоту:

– Наверное, вы мне просто симпатизируете. Желаете добра. Я должен вас поблагодарить, верно?

– А ты как думаешь?

– Честно?

– Попробуй.

– Если честно, то я вам не верю, – признался Миша. – Но я готов забрать свои слова обратно. Вы только намекните.

Брюнет радостно захохотал. Вероятно, ему нравилось, когда люди находили в себе мужество иронизировать над своим подчиненным положением. Когда лакомятся устрицами, половина кайфа заключается в том, что они обреченно попискивают, прежде чем отправиться едоку в желудок. И мышка попискивает в когтях кошки. Иногда так трогательно, что кошка начинает видеть в ней товарища по играм. Но кончаются эти игры всегда одинаково…

Отсмеявшись, барственный собеседник весело сказал:

– Поздравляю, Миша. Хороший ответ. Ты только что выиграл автомобиль. Что глазенками захлопал? Все честно, без подвоха. Выйдешь отсюда с генеральной доверенностью на свое имя.

Миша невольно улыбнулся:

– Это «Поле чудес»?

– Почти. Ну как, чувство благодарности проснулось?

– Спасибо, конечно, – медленно произнес Миша. – Но я все равно вам не верю. Тех, кого жаждут облагодетельствовать, в багажниках не возят.

– А-а! – понимающе протянул брюнет и прищурился. – Молодой человек обиделся. Ему лимузин подавай с личным шофером…

– Мне не нужен лимузин, – тихо возразил Миша. – Но в багажнике ездить мне тоже не хочется.

Еще до окончания фразы он с тревогой отметил, что лицо собеседника становится все пасмурнее и пасмурнее, словно это не он жизнерадостно хохотал несколько минут назад. Кошке надоело играть с мышкой.

– Не хочется? – недобро переспросил брюнет и сам себе ответил: – Конечно, не хочется. Ты желаешь жрать водку и вздыхать о неудавшейся судьбе. Все алкоголики одинаковы.

– Я не алкоголик, – почти прошептал Миша, но закрыть неприятную тему было не так-то просто.

– Врешь, – убежденно сказал хозяин кабинета, брезгливо кривя свое холеное лицо. – Ты самый настоящий алкоголик. Конченый. Говорят, недавно ты женщину удушил, мечтая опохмелиться. Подаренную машину непременно пропьешь, это у тебя на физиономии написано…

– Никого я не душил. И не нужна мне ваша машина.

– А что тебе нужно? Ящик водяры и зеркало для задушевных бесед? Сколько тебе нужно стаканов для полного счастья? Два? Три?.. Налить?

Миша помотал головой так отчаянно, словно боялся, что ляпнет языком нечто прямо противоположное своей пантомиме. Брюнет опять пришел в веселое расположение духа.

– Нет? Даже так? – откровенно издевался он. – А вот мы сейчас посмотрим… Мороз!.. Пришли-ка ты сюда эту смазливую девчушку из приемной. С пузырем «Абсолюта». Таким, знаешь, запотевшим.

Вызванный мужчина в черных очках невозмутимо кивнул и исчез так же безмолвно, как появился. Миша медленно встал, собравшись заявить решительный протест, но дальше этого дело не пошло, и теперь он ощущал себя ужасно глупо, пень пнем. Насмешливо поглядывая на Мишу, брюнет не предлагал ему сесть на место, а просто посасывал длинную сигаретку в молчаливом ожидании.

– Тебя как зовут, золотко? – спросил он красивую девушку, которая внесла в кабинет поднос со скандинавской-прескандинавской бутылкой, повлажневшей от всеобщего внимания.

– Анжела.

Брюнет растянул губы в улыбке и поощрительно кивнул:

– Вот что, Анжелочка… Мы тут сейчас подурачимся все вместе, не возражаешь?

– Что вы! – откликнулась девушка, стараясь хлопать ресницами не слишком уж бестолково.

Миша покосился на девушку. Явно устроилась секретаршей совсем недавно, до сих пор не верит своему счастью и по ночам молится, чтобы ее не вышвырнули за какую-нибудь оплошность. Шефа мнит наместником бога на земле и готова безропотно лечь под него в любой момент. А сейчас просто боится грохнуться в обморок. И поднос в ее ослабевших пальчиках ходит ходуном. Еще бы! Ее удостоили столь высоким вниманием! Причем подчеркнуто-благожелательным.

– Не бойся, – успокоил девушку хозяин. – Я секретаршами не питаюсь… Перед тобой Миша. Он считает себя мужчиной. Я хочу доказать ему, что таковым он не является, потому что он горький пьяница… Ты, Миша, не дуйся. Присядь во-он-он в то кресло, расслабься. И я рядышком устроюсь. А ты, Анжелочка, поставь поднос на стол и обслужи нас. Только выбери, пожалуйста, в баре емкости побольше…

Когда девушка начала наполнять первый бокал, брюнет показал жестом: хватит. А второй позволил залить водкой до краев, после чего ласково спросил:

– Я угадал твою норму, Миша? Ну как, появилось желание выпить, или по-прежнему станешь отказываться?

Подавая пример, он неспешно взял бокал, поднес его к улыбающимся губам и сделал маленький глоток. Миша поймал себя на том, что непроизвольно дернул кадыком, и поспешил отвести глаза от дразнящего зрелища. Взгляд тут же прилип к затейливой бутылке, отбрасывающей блики на зеркальную поверхность столика. Там, где недавно стоял бокал собеседника, остался влажный кружок. Если поднять свой бокал, он должен оставить точно такой же след… Словно подчиняясь любопытству, Миша приподнял пузатую посудину и испуганно поставил ее на место, услышав торжествующее:

– Стоп! Первый раунд ты проиграл. Усложним эксперимент… Теперь полюбуйся девушкой. На мой взгляд, она гораздо соблазнительнее бутылки. А? Какие формы! Смотри, смотри – таких ног даже на конкурсе красоты не увидишь!.. Анжелочка, ты прелесть! Ну признайся, что находится под твоей коротенькой юбочкой?

Девушка налилась розовой краской, но отважно ответила:

– Колготки.

– Как?! – юродствовал уже ненавистный Мише массовик-затейник. – Неужели больше ничего?

Это казалось невероятным, но девушка покраснела еще сильнее, причем жаркий румянец, охвативший ее лицо, скользнул вниз по шее и уполз под вырез белой блузки. И все же колебалась она не больше трех секунд:

– Там… там трусики…

– Трусики? – восхитился барственный баритон. – Ах, какая прелесть! Нарядные? Продемонстрируй нам их, пожалуйста… Повернись к Мише… Отлично, золотце… Но у меня возник еще один закономерный вопрос: что ты прячешь под этими колготками и белыми трусиками? Что? Не слышу, громче!

Анжела не смогла выдавить из себя ни звука, как ни старалась. Ответила одними лишь губами, раз, другой. Громче не получалось. Она опустила голову, неловко теребя задранную юбчонку. Миша отвел глаза и наткнулся на издевательский взгляд брюнета.

– Ты, – вкрадчиво произнес тот. – Подскажи Анжелочке правильный ответ.

Миша впился в подлокотники кресла с такой силой, словно сидел в кабине пикирующего истребителя или на приеме у дантиста. Но еще больше происходящее ассоциировалось с гинекологическим кабинетом, в который Миша случайно заглянул одним глазком в детстве. Стыд и отвращение. Эротики – ноль целых ноль десятых.

Похоже, инициатора этого идиотского стриптиза забавляло именно смятение участников. Так и не добившись от них вразумительного ответа, он с притворным разочарованием констатировал:

– Да, в вашем сексуальном образовании наблюдаются досадные пробелы, молодые люди. К счастью, дело поправимое. Анжелочка, жакетик и блузку можешь оставить, а все остальное сними… Вот, я кладу на стол двести долларов за это маленькое шоу. Надеюсь, у тебя сейчас не критические дни?

– Нет…

Поразительно, но факт: девичьей коже постепенно вернулась почти естественная окраска. Механически двигаясь, она выполнила приказ и снова застыла на месте, то ли пытаясь улыбнуться, то ли сдерживая слезы. Во всяком случае, ее губы безостановочно дергались. На белом теле девушки остались некрасивые розовые рубцы от резинок – вот что бросалось в глаза в первую очередь. Потом – гусиная кожа и вздыбленные белесые волосики на ней. Наконец – родимое пятно на животе, смахивающее на раздавленную вишню.

Сквозь шум, усиливающийся в ушах с каждой минутой, Миша услышал задушевный голос экзекутора, адресованный, слава богу, не ему, а девушке:

– Вот так. Твоя задача просто постоять немного перед моим гостем. Если он действительно мужчина, то очень скоро мы станем свидетелями характерного шевеления его брюк. В этом случае я буду вынужден извиниться перед ним за проявленное недоверие. Но я подозреваю, что у него ничего не дрогнет, кроме кадыка. И если я окажусь прав, он вслух признает себя алкоголиком и пообещает, что впредь не возьмет в рот ни капли спиртного. Думаю, для опыта достаточно десяти минут.

Брюнет картинно пригубил из своего бокала, закинув ногу на ногу, и стал любоваться немой сценой. Большое, балованное дитя… Море волнуется раз… Море волнуется два… Море волнуется три… Фигура рабыни замри!.. Девушка не шевелилась. Только ее склоненная голова и поникшие плечи вздрогнули, когда чиркнула зажигалка в хозяйской руке. Казалось, она уже никогда не сможет поднять голову.

Миша не выдержал и половины назначенного срока. Отвернувшись, хмуро буркнул:

– Пусть оденется…

– А самобичевание, Миша? Анжелочка вправе рассчитывать на то, что ее старания не были напрасными.

– Вы выиграли.

– Нет, так не пойдет… Ну?

– Я… Я завязываю…

Хозяин кабинета тихонько засмеялся и сказал:

– Что же, не буду педантом, удовлетворюсь этой короткой вымученной фразой. Но запомни, Миша: с сегодняшнего дня твой отец и ты в моей команде. Если я узнаю, что ты меня обманул, то быть тебе уже не импотентом, а настоящим кастратом. Отвечаю! Твое слово против моего, все справедливо. Мужчины должны держать свое слово, верно, Анжелочка?

Девушка опять передернула плечами, как бы сгоняя назойливую муху, но ничего не ответила. Смотрела под ноги, вяло опустив руки, и молчала.

Хозяина, как заметил Миша, это задело. А чего он ожидал? Бурного веселья? Радостного подпрыгивания на одной ножке? Но девушка явно не оценила его чувства юмора.

– Свободна! – раздраженно сказал брюнет, а когда она покорно повернулась на пятках и зашагала к выходу, ядовито напомнил вдогонку: – Ты бы оделась, золотце. В приемной посторонние, да и застудиться ненароком можно…

Миша полагал, что этот человек уже ничем не сможет его удивить или обескуражить. Но он ошибся. Перед тем, как остановить секретаршу, брюнет быстрым движением подхватил со стола две купюры и спрятал их в карман. Жест открыл Мише гораздо больше, чем вся предыдущая тягостная сцена.

И он понял, почему никогда не станет богатым.

Глава 8

1

– Еще!

– Куда тебе столько, Лекарь! Семь карт на руках! У тебя что, сплошняком валеты и дамы?

Лекарь сложил карточный веер и небрежно сунул его колобку:

– Не-а. Тузы с десятками. Шестьдесят два очка.

– Слышь, ты! – оскорбился колобок. – Перебор же давно! На фига ты мне мозги констатируешь?

– Хоть перебор, хоть недобор – однодуйственно! – отмахнулся Лекарь. – Денег нет ни шиша, а без денег что за игра?

Тон его был безрадостным, как и настроение.

По высочайшему повелению Хана троица была обречена торчать у ляховского подъезда до утра, чтобы коммерсант не вздумал «спрыгнуть» до того, как побудет курочкой-рябой, которой суждено снести золотое яичко. На просьбу финансировать экспедицию Хан разразился бурной слюноотделительной тирадой. Если убрать из нее побочные эмоции и помехи в виде междометий и матов, то суть речи сводилась примерно к следующему: например, шишку – как мишка лапу. Нет в казне денег! Появятся они завтра, после того, как Ляхов будет взят за известное место и сопровожден за наличкой. А чтобы он со своим мягким местом не исчез раньше времени, его нужно хорошенько попасти. Не щелкать клювами, не прохожих телок глазами трахать, а следить за окнами ляховской квартиры. Ежели Оля трижды мигнет светом – это значит тревога, все должны ломиться наверх. В противном случае не понтоваться, коммерсанту визитами особо не докучать. Один из экипажа пусть трется в подъезде, приглядывает за дверью. Саму дверь – на ключ до утра. Все. Есть вопросы?

Вопросов у выездной тройки не возникло. Поскольку монолог Хана без купюр длился никак не меньше десяти минут, все стало действительно предельно ясно. Колобку даже запало в голову звучное словечко, примененное Ханом по отношению к ключам. Конф… Конфронтация? Конденсация?

Лично проводив Ляхова с подсадной уткой наверх, он запустил их в квартиру, строго поинтересовавшись у домашнего арестанта насчет запасных ключей, и, завладев двумя связками, произнес безапелляционно:

– Ключики комплексуются. В целях конспирации.

Удовлетворенный эффектом, произведенным на умного коммерсанта, колобок скатился вниз, к своим. Здесь они с Лекарем несколько раз бросили жребий, по результатам которого дежурить в подъезде выпадало или обоим или вообще никому. Затеяв нудное препирательство, Лекарь и колобок услышали от командира веское:

– Хорош! Из квартиры он никуда не денется, не скалолаз. Наведаемся к нему попозже, а пока сидим и по очереди за окнами зырим. Я первый.

С этими словами Бур откинулся на изголовник сиденья и предоставил подчиненным забавляться потрепанной колодой, а Ляхову – затраханной Ханом девахой. Колобок очень сомневался, что Бур хотя бы изредка поглядывал наверх, пока сидел с закрытыми глазами, но оказалось, он ошибался.

– Уже трахнула Оля нашего Ляхова, – проинформировал Бур коллектив. – Теперь он в ванной, наверное, а она по комнатам шныряет. Мата Хари недоделанная…

Колобок не поверил, что Бур с такого расстояния мог разглядеть чью-то мятую харю, да еще сквозь гардины, но спорить поленился. Он был поглощен ревизией содержимого «бардачка», рассчитывая найти там занятие для своего пытливого ума, и его старания вскоре увенчались успехом.

– Гля! – воскликнул он пылко. – Я таких гондонов еще не видал! «Пин… пин-аппл», – с трудом прочитал колобок надпись на ярком пакетике с голой очаровательницей, разбросавшей ноги на лягушачий манер. – Написано «пин-аппл», а нарисован ананас. Это как, на вкус, что ли?

– Не, это про форму, – авторитетно заявил Лекарь. – Натягиваешь, и конец у тебя становится как ананас.

Колобок засомневался:

– Гонишь? Кому ж такой конец запихнешь? Даже в ротяру – и то…

– А ты потренируйся, – радостно порекомендовал Лекарь. – На палец и в задницу!

– Смотри, как бы не в твою, – посуровел колобок. – Ты однажды допросишься.

Начался скучный диспут, и Бур, не желая вдаваться в его подробности, наугад включил радио, отозвавшееся нежнейшим девичьим хором:

– Радио «Лю-ю-юкс»…

Следом отчего-то запыхавшийся мужской баритон предложил всем, кто его слышит, не сидеть надутыми сычами, а срочно двигать в ночной клуб «Сан-Франциско», где музыка, веселье и все чуть ли не даром.

Бур, догадавшись, что подобные провокационные предложения способны деморализовать его маленькое воинство, выключил радио, но зерно анархии было посеяно.

– Смотаемся? – предложил Лекарь.

– Башли завелись, что ли? – хмыкнул Бур.

– Это дело наживное…

Лекарь заерзал, подчиняясь злой внутренней энергии, которой требовался выход. Лишенный пива и жратвы, он должен был выместить раздражение на человечестве, не обеспечившем его суточным прожиточным минимумом в размере пятидесяти баксов. Срочно хотелось порвать кому-нибудь пасть. Лекарь пошарил глазами по темной округе и высмотрел подходящий вариант:

– О! Прямо по курсу метется клиент в черном лапсердаке. Настучим по голове, будем со спонсором. А то муторно что-то…

– Сиди! – процедил Бур. – Приключений на задницу захотел? А если кто в мусоровку звякнет? И вообще, с такими лучше не связывайся, мой тебе совет.

– А что, разве здоровый? – искренне удивился Лекарь, провожая взглядом мужскую фигуру, вошедшую в опекаемый подъезд. – Обычный мужик…

– Не прохавал ты ситуевину. Походку видел? Как руки в карманах держит, заценил? Не простой мужичок и при оружии. Так что не рыпайся, Лекарь, а то самого лечить придется…

Лекарь спорить не стал, а вместо этого пересчитал оставшиеся в пачке сигареты и угрюмо пожаловался:

– До утра курева не хватит. Уши опухнут. Дай ключи, Бур. Проведаю Ляхова, раскручу на пиво и сигареты.

– Ага, – сказал Бур, глядя прямо перед собой. – И Олю заодно на палку раскрутишь. Уймись, говорю. Сам схожу, когда надо будет.

Колобок его поддержал:

– Ничего, потерпим. Зато завтра шампанским упьюсь в дымину! Пару телок возьму в койку и до рассвета с них не слезу, бля буду!

– Будешь! – подтвердил Лекарь.

– Что ты сказал? – встрепенулся колобок.

– Будешь, говорю… как главный евнух гарема, типа.

– Это да, – успокоился насторожившийся колобок. – Гарем я по видаку помню, я б такой тоже хотел. А евнух, он кто?

– Тамошний бугор, который всю дорогу пасет телок. Ему султаны своих жен доверяют.

– Во! Пусть бы мне кто доверил, – осклабился колобок мечтательно. – Я б их всех подряд перетрахал.

– Ну да, – согласился Лекарь. – Носом. Потому что остальное евнухам отрезают.

Колобок посидел минуту молча, обдумывая такую перспективу, а потом часто задышал и полез через спинку сиденья драться. Бур одной рукой перехватил его за шкирку, другой, растопырив громадную пятерню, оттолкнул возникшее сзади лицо Лекаря. Погасив конфликт, невесело сказал:

– Прям как дети малые! Телки, шампанское… Завтра будем водку жрать да жизнь свою проклинать. Собачью.

– Это почему? – не поверили парни.

– По кочану! Мочить Ляхова нам поручат, я знаю. Мы его по городу катаем, нам его и за город везти…

– Не-а, – не очень уверенно возразил колобок. – Пацаны говорили, Хан ему сто штук пообещал за кредит. И нас предупреждал: с уважением, мол, не борзейте…

– Дурак ты, – беззлобно сказал Бур. – Но это ничего, ты ж молодой у нас. Лекарь – тот в семье уже давно, соображать должен. Мочить будем коммерсанта, а не с удачей поздравлять. Знаете, как это?

– Конкретно нет, – признался Лекарь, но беззаботно добавил: – Лично мне – как два пальца…

– Если человека замочить – в кайф, то конечно, – согласился Бур.

Он сидел прямо, смотря в темноту, на рассказчика за все это время ни разу даже не обернулся. Будто не было его вовсе. Лекарю стало обидно:

– Что-то я тебя не пойму, – протянул он. – Ты же сам говорил, что в Питере трех человек завалил!

Бур, резко повернувшись назад, посмотрел Лекарю в глаза и невесело усмехнулся:

– В общей сложности, я не трех завалил, а в два раза больше. Но привычку не выработал. И тебе не советую.

– Без привычки оно как-то… – начал было колобок, но был прерван резким командирским окриком:

– Ша! Базар на эту тему закончен. Вы бдите, а я схожу коммерсанта проведаю.

Слишком сильно хлопнув дверцей, Бур направился к подъезду, всего на пару минут разминувшись с вышедшим оттуда Жекой.

2

Бур не сразу поднялся к двери Ляхова, а задержался между этажами, у подоконника, где извлек из кармана плоскую бутылочку «Смирновской». При пацанах пить водку не следовало, но все эти разговоры о смерти и нехорошие предчувствия насчет завтрашнего дня разбередили душу, разворошили, подняли на поверхность мутный осадок – самое время успокоить нервную систему. Бур свинтил золотистый колпачок, приложился к горлышку и задымил сигаретой. Потеплело внутри, да. Но не захорошело. И от второго глотка – тоже. Бур не удивился. Уже давно бывало ему хорошо только в тех случаях, когда он спал или находился в полной отключке. Все остальное время ему было муторно. В лучшем случае – никак.

Бур знал, что завтра никак не получится. Даже если Хан поручит убить Ляхова не ему лично, а, скажем, тому же Лекарю, слишком уж чистенькому в глазах братвы. Да, видать, пришел его черед породниться с остальными кровью. Ничто так не сближает людей, как чужая кровь, пролитая ради общего дела.

Лекаря, который после ритуального убийства засядет в «семейном бизнесе» накрепко, как наркоман на игле, Буру жаль не было. Знал, на что идет, знает, чем это кончится. Но глупый Ляхов с забавным имечком Олежка, этот мальчишка, заигравшийся в опасную игру, вызывал у него сочувствие и… досаду. Сколько Бур перевидал таких лопушков. Сначала в кожаных креслах черно-белых офисов, при фигуристых секретаршах, при печатях и визитках. Потом – в гробах, где смотрелись они значительно хуже, чем в кабинетах, или машинах, которые наивно считали своими. Правда, чаще всего этих смертников обнаруживали не в гробу, а на земле – окровавленных, грязных, страшных. Дорогая одежда на этих трупах выглядела так, словно волочили их издалека, прежде чем бросить на улице.

Навидался Бур подобных картин, спасибо папе Хану. И навсегда утратил всякое любопытство к смерти, свойственное праздношатающейся публике. Он ведь и сам создавал трупы, мастерил их несколькими точными движениями, но ни капельки не гордился своими авторскими произведениями, не любовался ими… Зато трупы частенько приходили посмотреть на Бура, скромно стоя в темных углах его квартиры, если ему не удавалось заснуть сразу.

Последний из кровавых мальчиков стал появляться месяца два назад. Вот и сейчас, помаленьку присасываясь к горлышку бутылки, Бур шумно крякал и отчаянно мотал своей большущей башкой не от избытка вкусовых ощущений – водочка как раз шла мягко, дыхание от нее не перехватывало, – а отгонял проклятое наваждение. Перед взором, как живой, стоял и дерзко улыбался юный охранничек из кафе «Ретро». Бур мысленно колошматил его по голове бейсбольной битой, а тот все равно продолжал улыбаться.

Хотя, конечно, на самом деле все происходило иначе. Уже после первого удара улыбку паренька залила и смыла кровь…

В тот день Хан направил в кафе карательную экспедицию. Накануне гуляла там с подружками одна из ханских Оль, а деньги за ужин платить отказалась. Нализалась ликеру, сучка, и решила порисоваться перед сокурсницами. Официант, обхаянный ею всяко-разно, кликнул охрану. У пьяных девок забрали сумочки со всеми причиндалами и корректно выставили вон, предложив явиться завтра, когда протрезвеют и поумнеют, если такое возможно.

Оля, вместо того, чтобы лечь баиньки, помчалась к Хану и изложила ему свою версию случившегося. Все переврала, как выяснилось позже. По ее словам, два охранника стали принуждать ее к совокуплению в туалете, а когда она, оскорбившись, назвалась боевой подругой Хана, оба пренебрежительно засмеялись и сообщили Оле, что видели этого самого Хана на бую.

За тот недолгий срок, когда эта изобретательная сучка подставляла Хану свой тощий круп, она успела узнать, какие именно оскорбления он считает смертельными. Уже за одно то, что Оля осмелилась дословно передать якобы прозвучавший вызов, она схлопотала по личику, но все же отделалась только разбитой губой, потому что Хан жаждал крови поболее. Была задета его честь, унижено его величественное достоинство, и Хан завелся так, как умел заводиться только он – с пол-оборота и надолго. Бойцы получили приказ разнести кафе в щепки, а говорунов примерно покарать.

Они вошли в «Ретро» через час после открытия, перекрыли входы и выходы, оборвали телефонные провода, согнали в банкетный зал всех сотрудников, начиная от заведующей и заканчивая уборщицей. Женщин и мужчин отделили друг от друга, как будто готовили их к смерти. Это подействовало на персонал удручающе – одна баба даже завыла в голос. Но настоящий шок охватил заложников, когда восемь бит в руках здоровенных веселых бугаев стали крушить все подряд. Почему веселых? Потому что громить всегда весело, а если при этом немножечко стремно, то от этого даже веселей.

И-эх! Уп! Ха-а! Звенело, грохотало, трещало, гупало. Пока продолжался безумный хеппенинг, уже все женщины плакали, а мужчины тоскливо озирались по сторонам в поисках несуществующего выхода. Потом из их рядов выдернули охранников – трех молодых парней негрозной наружности – и повели вниз, в подвал. Как выяснилось в укромном подсобном помещении, двое из них явились на смену утром, а один не успел смениться, но ночью выпроваживал перепившихся девиц действительно он.

– Ты вчера пасть разинул или твой напарник?

– Не понял, – сказал охранник с улыбкой.

– Сейчас поймешь…

Ему по-быстрому объяснили… Парень, продолжая улыбаться, поднялся с пола с видимым трудом. Так, улыбаясь, рассказал про Олю с подружками. Побожился, что о Хане речь вообще не заходила. Бур стоял прямо перед ним, слушал и психовал все сильнее. Потому что паренек чаще всего поглядывал именно на него, одаривая его своей ухмылкой, словно чувствовал, что Буру страшнее прочих в этом подвале. Так оно и было. Каждую секунду Бур ожидал прибытия ментовской группы захвата и неминуемого срока, потому что один у него уже имелся – условный. И этот парнишка, похоже, его раскусил. Вылупился на него и нагло улыбался. Героем себя возомнил?

– …Так что вы зря беспокоитесь, пацаны, – закончил объясняться этот симпатичный, улыбчивый и разговорчивый.

И посмотрел прямо на Бура. Опять!

Бур услышал свой собственный голос, процедивший: «Это кто тебе здесь пацаны, ка-а-зел?», увидел, как бита, сжимаемая его рукой, описала полукруг и с тупым звуком опустилась на голову охранника. Успел подумать: «Что я делаю?» – и тут же замахнулся снова. Звук от этого удара получился иным: хрустнуло, словно сухую дощечку переломили. Крак! Парнишка упал на цемент. Упал мертвым, это было ясно с первого взгляда.

– За что? – спросил один из двоих охранников, оставшийся в живых.

– А чего он лыбится? – сказал Бур тоном обиженного ребенка. – Мы тут не шутки шутим.

– Так он всегда улыбался, когда мандражировал перед дракой, – тихо пояснил незнакомый парнишка. – От страха. Он испугался сильно…

Один от страха помер, другой от страха убил. Глупо. И тошно. И хрен его знает, сколько водки нужно, чтобы забыть предсмертную улыбку мальчишки в подвале.

Бур аккуратно поставил пустую бутылочку на подоконник и стал медленно подниматься к двери, за которой доживал свое еще один обреченный на смерть.

3

Приговоренные к смертной казни чаще суетятся, чем впадают в ступор. Усиливающееся беспокойство заставляет их много говорить и двигаться, этим они как бы доказывают себе, что все еще живы, отгоняя нарастающий ужас перед тем мгновением, после которого ни разговаривать, ни шевелиться будет уже невозможно. Оказывается, даже последние минуты жизни стоят, чтобы насладиться ими по капельке, не приближая свой конец сопротивлением. А если это не секунды, а часы? И если приговор не зачитан, если на расстоянии вытянутой руки находится внешне симпатичное существо противоположного пола и банка ледяного пива, а цифирьки на электронных часах ободряюще подмигивают: до утра так много времени… Страшно? А пожалуй, что и ничуть. Особенно когда наготове ударные славянские присказки про утро, которое вечера мудренее, про авось и небось, про бога, который не выдаст, и про свинью, которая не съест.

Олежка Ляхов знал все эти поговорки, а еще – кучу шуточек и анекдотов, которые так и сыпались из него тем вечером. «Новые русские» врезались в своих «Мерседесах» в «Запорожцы» старых украинцев. Чапаев с Петькой делили Анку, чукчи умничали, евреи жадничали, кавказцы живо интересовались задними проходами всех их, вместе взятых.

Олежка тарахтел, как заведенный, с дальновидностью никулинского зайца, косящего трын-траву. Ни волка он не боялся, ни сову, ни даже Хана. Доживал последние часы под лозунгом «А нам все равно», потому что, если бы умолк и призадумался, то впору было мастерить петельку или голову в духовку совать.

– Про Клинтона и Монику слышала? – вещал Олежка, полулежа на раскуроченной кровати. – Он ее удочерить решил, а жена говорит: «Зачем нам в семье лишний рот?»

Оля, которую анекдот застиг на середине протяжного зевка («а-ах…»), успешно перевела его в понимающий смешок («…х-ха»), хотя ей лично мониковский рот был до лампочки, своего вполне хватало. Прокормить и приукрасить его плюс все прилагающееся ко рту – вот и все, что требовалось Оле в этой жизни.

Шпокнула и зашипела новая банка, вскрытая Олежкой. Присосавшись к ней, он прошелся взглядом по телу, расположившемуся рядом. Тело было затянуто в платье с блестками, длиной и покроем смахивающее на маечку. Куцее черное платьишко с пышным оперением на груди, длинная шея, маленькая головка и сильные голенастые ноги – вылитая страусиха. Анекдотов про страусов в Олежкином репертуаре не имелось, и он решил немного разнообразить вечер.

– Раздевайся, что ли, – предложил Олежка, отбирая у Оли прикуренную сигарету. – Познакомимся поближе.

Она упрямо извлекла из пачки новую сигарету, чиркнула зажигалкой, выпустила из ноздрей дым и с сомнением в голосе произнесла:

– На фига ближе? Трахнемся – и дело с концом. Мы ж не в кабаке, чтобы знакомиться.

Железная логика. Олежка пожал плечами:

– Тем более раздевайся.

Оля, вздохнув, отложила сигарету и заизвивалась вся, с шуршанием выскальзывая из тесной оболочки своего платья. Сходство со страусихой сразу исчезло, зато припомнились Олежке гадючьи повадки. Он побултыхал все еще тяжелехонькой банкой и вылил содержимое в глотку. От вида Олиного бельишка траурного цвета внезапно испортилось настроение.

– Что уставился? – недовольно спросила она. – Штаны снимай. Резинка есть?

– Какая еще резинка?

– Презик, – пояснила Оля, деловито освобождаясь от ажурной сбруи. – Натягивай, и поехали. Ты как хочешь – сзади или спереди?

С сигаретой девушка явно не собиралась расставаться. Олежка заколебался. Он не знал, как он будет, и не потому, что его озадачила необходимость выбора. Он опасался, что при подобном подходе не сможет ни так, ни этак.

Самое обидное, что Оля, по всей вероятности, была последней женщиной в его жизни. «Последняя услада смертника, вот как это называется, – горько подумал Олежка. – До чего же ты щедрый, добрый папа Хан…» Ханская наложница выжидательно смотрела на него сверху вниз, не забывая временами вставлять сигарету в презрительно искривленные губы.

– Заткнись и иди сюда, – скомандовал Олежка, внезапно наливаясь злобной силой. – Я буду по-всякому.

4

Напрасно Олежка полагал, что время у него еще есть. Шансы дожить до утра у него были самые мизерные. Хан и Итальянец, каждый заочно приговорившие Олежку к смерти, тоже не догадывались о том, что лошадка, на которую они сделали свои ставки, может и вовсе не выйти на финишную прямую.

В ляховскую квартиру тихо проник человек, у которого имелись и ключи, и заряженный пистолет, и очень недобрые намерения. Он пришел, чтобы побеседовать с двоюродным братом по-родственному. Нашлась на свете женщина, которая сблизила их так, что дальше некуда. Вплоть до смертельного столкновения лбами.

Шевельнув ноздрями, Жека сразу почуял плохо выветрившийся запах винных паров, застарелого табачного перегара и свежего дыма. Стол в гостиной оказался заваленным посудой и объедками, а то, что не уместилось на нем, неаккуратно громоздилось прямо на полу. Но Жека не был инспектором санэпидемстанции. Он явился сюда скорее как блюститель нравственности, а потому его больше всего заинтересовали характерные звуки, доносящиеся из спальни. Сопение мужчины и женщины, такое учащенное, словно они затеяли в темноте соревнование по бегу на месте или отжиманию от пола. Прислушиваясь к шуму, Жека сдвинул на пистолете флажок предохранителя и удобно разместил палец на спусковом крючке, сунул «ТТ» в карман плаща и включил свет. Ленка сама предложила ему заглянуть сюда на огонек. Значит, да будет свет!

– Кто там? – всполошился в спальне невидимый Олежка. Затем из дверного проема высунулась его взлохмаченная голова и легко определила, кто там. – Жека?

– Он самый, братик. Я вам не помешал?

– Так я тут… это…

– Я уже понял, – кивнул Жека. – Можешь не утруждать себя объяснениями.

Он собирался открыть огонь не раньше, чем увидит обоих. Им, оказывается, вчерашней ночи оказалось мало. Или Ленка обнаглела настолько, что пригласила его побыть третьим? Может быть, даже в скромной роли наблюдателя? Но зрительницей станет она сама. Интересно, как понравится ей вид мозгов, вышибленных из бесшабашной головы родственничка? Как пакостил – без штанов, – так и подохнет…

– Не поняла! – донесся из темноты грубоватый женский голос. – Что за кайфоломка?

Жека опешил. Голос принадлежал явно не Ленке… Рука, собиравшаяся извлечь пистолет, замерла на полпути. Жека вопросительно посмотрел на Олежку: кто такая? Тот пожал плечами: такие вот, брат, дела, сам понимаешь, не тот случай, чтобы презентацию подружке устраивать.

Еще мгновение, и Жека развернулся и пошел бы прочь, с облегчением ругая Ленку, устроившую ему такое мучительное испытание чувств. Но мгновения как раз и не хватило. Потому что в Олежкиных глазах мелькнула растерянность. Почему он так испугался? Почему, бросив быстрый взгляд поверх Жекиной головы, потупился и завибрировал?

Медленно подняв лицо к празднично сверкающей люстре, Жека сразу обнаружил ответ на свой вопрос. Помимо хрустальных побрякушек там висело совершенно инородное украшение. Неуместная тряпица, сувенир на память. Славные трусики, очень похожие на те, которые один мужчина подарил своей возлюбленной в феврале, на день Святого Валентина. Задорное сердечко на самом видном месте. Внутри сердечка вышито имя Хелен, то бишь Елена. Загляни к своему любимому родственнику… На огонек… Шурша плащом, Жека поднял руку и снял с люстры сувенир, еще надеясь, что это просто глупое совпадение.

– Как зовут твою гостью, братик? Похвастайся.

– Я Оля, а вообще-то Лара! – горделиво ответствовала незнакомка из спальни. – А што такое?

Олежка зачем-то виновато развел руками, но Жека смотрел не на него, а на сувенир. Судя по манере изъясняться, невидимому нежному созданию было по барабану, как его называют. Хоть Оля, хоть Лара, хоть вообще Хелен…

– Девушка, – строго сказал он. – Вы зачем разбросали по квартире свое нижнее белье?

Все тот же волнующе-низкий голос откликнулся мгновенно:

– Чего-о? Какое еще белье? Мое – тута!

Олежка мог бы опять виновато развести руками или пожать плечами, но в этом не было никакой необходимости: он до сих пор не сменил предыдущую позу, и теперь ему оставалось лишь сохранять удрученную неподвижность.

– Ты совсем запутался в своих случайных связях, – осуждающе сказал Жека. – Лена, Оля…

– Подожди минутку, – попросил Олежка. – Я оденусь.

Он скрылся, и до Жекиных ушей долетело раздраженное шипение незнакомки, которым она силилась выразить преисполнившее ее негодование. Насколько Жека мог понять, она считала присутствие гостя именно здесь и сейчас излишним, требовала его удаления с поля. Олежка, кажется, оправдывался:

– …койся, он скоро уйдет.

– Вот пусть и проваливает, пока я Хану не позвонила. Он тебе даст гостей!.. – кричала она. Жека вошел в спальню, сдернул с кровати голосистую командиршу и поволок ее в ванную комнату, мимоходом наставляя:

– Сбавь контральто, ладно?

– Шо тебе надо? – ерепенилась девица, рост которой лишь самую малость не дотягивал до Жекиного. – И хто ты такой?

Статью – манекенщица мирового масштаба, речью – уроженка какой-нибудь Кацапетовки, и не просто Кацапетовки, а Малой. Так что до совершенства ей не хватало сущей ерунды – врожденной немоты.

– Я умывальников начальник и мочалок командир, – представился Жека. – А ты просто мочалка, и место твое в ванной комнате, пока взрослые дяди разговаривают.

– Погоди, тут вот какое дело… – вмешался было Олежка, но Жека не стал его слушать, а вплотную занялся строптивой девицей, попытавшейся приклеиться к дверному косяку.

Рывок! Другой! Девица, безуспешно хватаясь за все новые предметы обстановки, устремилась вслед за увлекшим ее черным плащом, выражая протест односложными словами и междометиями. Прежде чем дверь ванной комнаты отрезала ее от остальной квартиры, она услышала:

– Тут, наверняка, найдутся мыло и шампунь, которые сделают твою кожу атласной, а волосы – мягкими и шелковистыми. Позанимайся тут пока личной гигиеной, но чтобы я тебя не видел и не слышал, пока не позову. Спорить не стоит. Возражения все равно не принимаются.

Олежка встретил брата молящим взглядом:

– Приходи завтра, а? У меня будут неприятности.

– Из-за этой прошмандовки? Но это пустяки, мелочи, – загадочно сказал Жека.

Его улыбка была широкой, как у шута. А глаза выглядели остановившимися, стеклянными и странно блестели. Длинная темная прядь волос перечеркивала лицо Жеки, делая его незнакомым, чужим. Он стоял и смотрел на Олежку, раскачиваясь с каблука на носок. Правая рука пряталась в кармане плаща. А на указательном пальце левой руки небрежно крутились и раскачивались Ленкины трусики, остроумно вывешенные ею на самом видном месте. Туда-сюда, туда-сюда. Некоторое время Олежка завороженно следил за этим импровизированным маятником, напоминая насторожившегося кота, но он вздрогнул и вышел из транса, когда тряпица безвольно повисла на Жекином пальце, обличительно устремленном в его грудь:

– Ты так и не поделился со мной приятными воспоминаниями, братик? Чьи?

– Да так, – промямлил Олежка, без всякой надобности покашливая в кулак. – Никогда раньше не видел. Аслан приволок, мой завмаг…

– Женские трусы? Как романтично!

– Да нет, он свою знакомую привел, а она была в этих самых трусах, – принялся обстоятельно врать Олежка. – Посидели вместе…

– Полежали, – продолжил за него Жека.

– А что, нельзя? – задиристо спросил Олежка, втайне ужасаясь неестественности своего тона. Он держался примерно так, как делал бы это скверный актеришка, которого заставили экспромтом читать незнакомый текст.

– Да вроде в подобных случаях разрешения не принято спрашивать, – согласился Жека.

Его улыбка незаметно трансформировалась в болезненную гримасу, и это заставило Олежку зачастить с объяснениями. Путаясь в собственном многословии, он старался оставить главное недосказанным, подменяя суть мишурой обманчивых фраз. Трали-вали, то да се… Он говорил, говорил и с отчаянием видел, что Жека не верит ни единому его слову. Возможно, даже знает голую до безобразия правду, но остановиться никак не мог. Стоит умолкнуть ему, и тогда настанет черед брата, а после этого уже ничего нельзя будет исправить. Вот и звучала заезженная пластинка про Аслана и его незнакомую Олежке приятельницу, про перебравшего Адвоката, про кошмарное похмелье.

Жека молчал. Никак не реагировал. Олежкиной легенде не хватало достоверности – вот в чем заключалась проблема. И Олежка наконец сокрушенно признался:

– Все из-за проклятого кредита. И на фига я с ним связался? Когда понял, чем это пахнет, прямо с катушек сорвался. Нажрался, как последний раздолбай. Страшно мне, Жека. Миллион баксов, представляешь? Видел внизу белую «девятку»? Меня стерегут. И Оля не зря приставлена. Чтобы не сбежал. Я всем завтра очень нужен. Потому что второго такого идиота трудно найти.

Начало и конец тирады Жека пропустил, выхватив из нее главное.

– Миллион? – он приподнял хмурившиеся до этого брови. – Завтра?.. Ну-ка, угости меня кофейком. Или забыл, что без кофе я впадаю в летаргию?

Радуясь такому облегчительному исходу, Олежка потащил брата на кухню, загремел чашками и ложками, выставил банку с гранулированным порошком, водрузил на плиту чайник. У него слегка тряслись руки, когда он наполнял протянутую Жекой чашку, и на столе образовалась лужица. Жека вытер лужицу злополучной тряпицей с сердечком и отправил ее в мусорное ведро. Потом пнул ногой фарфоровые осколки подальше и поинтересовался:

– Посуду на счастье бил?

– Какое уж тут счастье…

– Ты рассказывай, рассказывай.

Олежка трусовато оглянулся на матовое окошко ванной и пожаловался шепотом:

– Ханская сучка. Заложит.

– Не заложит, – твердо пообещал Жека. – Говори, не теряй время.

Его уверенность передалась младшему брату. Олежка заговорил уже искренне. Рассказывая о своей беде, он оживлялся все больше, пока не помертвел от безжалостного Жекиного резюме:

– Ты труп, братик.

– Как это – труп? – Олежкины губы стали вдруг непослушными, и вопрос пришлось повторить более внятно: – Что значит – труп?

– Покойник, – терпеливо пояснил Жека.

– А вдруг меня и правда на Кипр отправят? – спросил Олежка так страстно, словно изменить мнение брата означало – изменить судьбу.

– Зачем на Кипр? Здесь закопают. В целях экономии и безопасности.

Олежка хотел возразить, но не смог. Он внезапно понял, что знал безжалостный приговор с самого начала, только боялся себе в этом признаться. Ходячий труп. Завтрашний покойник.

– Что же мне делать? – спросил он с потерянным видом, без всякой надежды получить волшебный рецепт продления жизни.

– То, что я скажу, – жестко сказал Жека.

– Неужели поможешь?

– Помогу. А заодно расквитаюсь. – Поймав недоумевающий взгляд брата, Жека пояснил смысл последней фразы: – Забыл про пять штук, на которые меня выставили? Думаю, потеря «лимона» будет для Хана такой же болезненной. Как ты мне сказал, сейчас все всех кидают. Почему кто-то должен быть исключением?

– Но это опасно, – напомнил Олежка, отлично зная, что брат часто поступает вопреки здравому смыслу: – Ты же не один. У тебя дочка… – Он невольно споткнулся на следующем слове: —…Жена.

Жека даже не изменился в лице, когда паскудник напомнил ему про Ленку. Допил кофе и подчеркнуто спокойно ответил:

– После той истории с «Опелем» мы расстались. Она считает, что я жалкое ничтожество, не способное прокормить семью. Попрошайка. Поэтому она живет у родителей. Папик у нее в конторе служит, уж он-то доченьку и внучку в обиду не даст, не беспокойся. И вообще это мое дело. Каждый отвечает за себя, согласен?

– Не понимаю, – печально признался Олежка. – Не понимаю, как ты собираешься вытащить меня из этой истории.

– Очень просто, – невозмутимо ответил Жека. – Завтра мы с тобой станем очень богатыми и совершенно свободными людьми. Устраивает такая перспектива? Если не хочешь сдохнуть от выстрела в упор, просто скажи «да».

Олежку немного покоробила убежденность, с которой брат сказал про выстрел в упор. Словно знал нечто такое, о чем не хотел распространяться. А само предложение Жеки ему понравилось, поэтому он, поколебавшись немного, произнес:

– Я говорю: да… Но как?..

– Скоро узнаешь. Твердо решил?

– Думаю, твердо…

– Нет, ты еще сомневаешься, я вижу. А нужно, чтобы никаких сомнений не осталось, – Жека подмигнул Олежке и повысил голос: – Оля! Или как тебя там? Иди к нам, здесь тебе будет лучше слышно!

5

Она и так услышала вполне достаточно, чтобы догадаться о ценности полученной информации. Нужно было немедленно подать условный знак. Но этот неприятный тип в длинном плаще преграждал ей путь в гостиную, просвечивая пристальным взглядом насквозь. Что-то поплохело ей от этого взгляда. И холодно стало. Оля скрестила руки на голой груди, потом примостила ладошки, одна поверх другой, там, откуда ноги растут, наконец, избрала наиболее оптимальную позу: одна рука вверху, другая внизу.

– Дурак, да? Чего вылупился?

– Любуюсь, – сказал Жека. – Представляю, какая ты будешь красивая, когда умолкнешь.

– Пропусти, я хочу одеться!

Жека позволил ей пройти мимо, однако далеко не отпустил, перехватил за плечо.

– Отчепись! – бросила Оля, не обернувшись.

– А волшебное слово? – уже обе Жекины руки легли на ее плечи, но не остановились на этом, а поднялись выше, обхватывая скулы и щеки.

– Ага, как же, разогналась! – ответила Оля. Она даже попыталась презрительно улыбнуться, но жесткие пальцы, наложенные на лицо, делали всякую мимику невозможной. – Отчепись, я сказала! – слова с трудом цедились сквозь зубы, которые не удавалось разжать.

– Грубая ты девушка, – с сожалением констатировал Жека, поворачивая к себе Олино лицо так, словно намеревался поцеловать ее в губы.

Ее подбородок упирался теперь в сгиб его локтя, а макушкой она чувствовала давление его ладони. Оля хотела выругаться, но из перехваченного горла вырвалось лишь гневное сипение. Потом голову резко повело вверх и налево, в Олиных ушах прозвучал громкий щелчок, заглушивший все остальные звуки, а в глазах не осталось ничего, кроме непроглядного мрака.

У Олежки тоже потемнело в глазах, когда до него донесся этот жуткий хруст. Он вскочил с табурета, как ошпаренный, и сдавленно взвизгнул:

– Ты что, очумел?

– Ручки очумелые, – скучно отозвался Жека. – Была такая телепередача, детская. Помнишь, братик? – Его голос звучал напряженно, потому что приходилось удерживать на весу голое тело, ставшее вдруг очень скользким и тяжелым.

– При чем тут телепередача?! – Олежка чуть не плакал от безысходности. – Что ты наделал?

– Сломал этой гадине хребет. Честно говоря, не ожидал, что у меня получится. Но это очень легко, братик. Ну, не стой столбом! Помоги отнести ее на кровать.

– Зачем?

– Она будет делать вид, что не умерла, а просто спит.

– Я спрашиваю: зачем ты это сделал?!

– Чтобы она нас не заложила. И чтобы ты внезапно не передумал. Мы смелые только когда очень боимся… Давай, бери ее за ноги!

– Как же так… как же так? – причитал Олежка, пока они несли мертвую, укладывали ее на кровать, а затем Жека придавал ей вид спящей красавицы, заботливо накрытой одеялом.

– Хватит сопли распускать, – жестко сказал он, покончив с этим занятием. – Я воскрешать не умею, не надейся. Все! Обратной дороги у тебя нет. Если будешь закатывать истерики, я уйду, а ты отдувайся сам. Мне уходить?

– Нет, не надо, – попросил Олежка, стараясь унять панические нотки в голосе. – Как же я теперь? Как смогу объяснить это?

– Никому ничего объяснять не придется. – Жека неспешно прохаживался по спальне, демонстрируя перетрусившему брату выдержку и спокойствие духа. – Завтра твоя задача – как можно дольше промурыжить свой эскорт, чтобы ничего не заподозрили раньше времени. Когда явишься в обналичивающую фирму, там тоже морочь всем головы. Они тебе: почему деньги не поступили? А ты тверди, что перечисление произошло, пусть проверят как следует. В итоге доллары тебе не выдадут, отправят разбираться с банком. Там и узнаешь, произошло ли перечисление. Только не туда, куда тебе велено. На мой счет частного предпринимателя. Сейчас напишу тебе все реквизиты… – Жека к несказанному облегчению Олежки покинул спальню, превратившуюся в склеп, в гостиной небрежным взмахом очистил стол и пристроился за ним с блокнотом и ручкой. – Так… номер счета, МФО… – приговаривал он. – Я буду сидеть в своем банке и ждать перевода. Как только деньги поступят, я обналичу их сам.

– Не успеешь, – убежденно сказал Олежка. – Деньги поступят тебе днем, а то и после обеда. Где ты с ходу найдешь фирму, которая держит в сейфе миллион долларов? Поспешил ты с Олей, ох, поспешил…

Ему кстати припомнился анекдот про ковбоя, спасающегося бегством от отряда разъяренных команчей. «Звездец», – думает ковбой. «Нет, не звездец, – утешает его внутренний голос. – Видишь самого главного индейца, у которого на голове много перьев?» – «Вижу». – «Хорошенько прицелься и стреляй, только не промахнись». – «Бах! Попал», – радуется ковбой. Внутренний голос удовлетворенно говорит: «Вот теперь звездец!»

Олежка оказался точно в такой же ситуации. До прихода брата он еще на что-то надеялся. Но труп отрезал все пути к отступлению. Оставалось только уповать на то, что Жека имеет реальный план спасения, а не подменяет анекдотический внутренний голос. Сначала Олежка в этом сильно сомневался. Но по мере того, как слушал брата, к нему возвращалось самообладание. Очень толково, обстоятельно Жека сообщил, что собирается обналичить сумму частями, распустив ее веером по безымянным фирмам, публикующим бесстыжие объявления насчет «оптового обмена валют».

– Пяти, думаю, будет достаточно, – заключил Жека, изображая на лице задумчивость. – Пять фирм – в самый раз. Останется только объехать их все и собрать, сколько получится.

– Как это: сколько получится? – почувствовав себя на знакомой коммерческой почве, Олежка заметно приободрился, выпятив безволосую грудь и скрестив на ней руки.

Жека снисходительно усмехнулся:

– Придется соглашаться с любым курсом, это раз. А потом: мы же будем действовать наобум. Отправлю безнал на двести штук баксов, а там наскребут только сто восемьдесят, понимаешь? Где-нибудь вообще могут отказаться или попросят подождать. А нам ждать никак нельзя. Нам надо хватать все, что дадут, и бежать подальше. Согласен?

Олежка не мог не согласиться. Если бы Жека сказал, что найти миллион долларов – плевое дело, вот тогда бы это звучало похвальбой недальновидного профана. То, что Олежка услышал, вполне увязывалось с его собственными предположениями. Да, потери будут, они неизбежны. А если не согласиться с Жекиным планом, то потеря будет только одна, зато очень ощутимая: Олежка попросту лишится головы.

Уже скорее задумчиво, чем подавленно, он произнес:

– Все верно, безналовые излишки придется попросту подарить, ничего не попишешь… Главное, не подавать виду, что дело срочное, иначе обдерут, как липку. Такую горячую сумму могут и назад отправить, чтобы не связываться с Ханом…

– План принят? – осведомился Жека.

– Пока что я только размышляю вслух…

– Поздно. Размышлять надо было раньше.

Не сговариваясь, оба посмотрели в сторону спальни, ставшей усыпальницей. Олежка с удивлением понял, что его не слишком беспокоит наличие трупа и перспектива провести с ним ночь под одной крышей. Миллион, подлежащий дележу по-братски, подействовал на него, как анестезия. Смерть отступила, начиналась новая жизнь.

– А как быть с… этими? – Олежка указал подбородком на окно, за которым стерегли его ханские боевики.

– Я о них позабочусь, – пообещал Жека.

– Хотелось бы знать, как ты себе это представляешь, – упорствовал Олежка. – Только быстрее рассказывай. Они могут наведаться, проверить, что и как.

Жека с деланной ленцой извлек из кармана пистолет, повертел его в руке и снова спрятал, пояснив:

– «ТТ». Не китайский, настоящий. С этой штуковиной чувствуешь себя совсем другим человеком.

Олежка изумленно разинул рот. Много лет назад старший брат пичкал его разными небылицами, и младший внимал ему с точно таким же выражением лица. Вылитый птенец, готовый заглотить все, что ему преподнесут под видом натуральных продуктов.

Однажды Жека, питавший тягу к пиротехническим эффектам, рассказал ему о бурных свойствах карбида, вступающего в реакцию с жидкостью. Они были тогда совсем еще пацанами, отдыхали вместе в деревне у бабушки. Разбросали карбид на колхозном птичьем дворе, а потом с восторгом наблюдали из лопухов, как мечутся в предсмертной агонии здоровенные индюки, наклевавшиеся взрывчатой начинки. Одного, самого прожорливого, буквально разнесло на кровавые ошметки.

Позже Жека возник с еще одной игрушкой в виде кристалликов йода. Ребята залили их аммиаком, и в баночке образовался осадок. Жидкость отцедили при помощи шприца с ватой, а порошок высушили. Замечательная получилась вещь! Порошок бабахал под ногами ничего не подозревающих прохожих, повергая их в полуобморочное состояние. Он взрывался даже от резких звуков. Мальчишки экспериментировали с гремучей смесью до тех пор, пока «Скорая» не увезла со двора едва не окочурившуюся пенсионерку. Сам взрыв был совершенно безобидным, но хлопок подействовал на старушенцию, что называется, сногсшибательно.

Вспомнив эти и некоторые другие детские проказы, Жека вдохновенно придумал еще одну, которая якобы должна была отправить на тот свет Олежкиных сопровождающих.

– Знаешь, что такое марганец, братик? Должен знать. Так вот. Если его насыпать в полиэтиленовый мешочек, а мешочек сунуть в бензобак, произойдет взрыв. Не сразу. Это как мина замедленного действия. Все зависит от полиэтилена. Чем он тоньше, тем скорее бензин его разъест и соприкоснется с марганцем. Мощность взрыва зависит от того, сколько литров залито в бак. Я делал опыты, засекал время. Если сегодня ночью незаметно заложить гостинец в машину, скажем, ровно в два, то в одиннадцать часов утра произойдет требуемая реакция. Ба-а-мс! – неожиданно воскликнул Жека и засмеялся, когда развесивший уши Олежка вздрогнул. Согнав улыбку с лица, Жека продолжал вполне серьезным и убедительным тоном: – Взрыв я обеспечу, будь спок. Не перепутай: в одиннадцать! А то получится, что я своими руками угроблю любимого родственника… – Жека нахмурился, показывая, что ему даже предположить такое неприятно. – Когда рванет, ты должен выскочить из банка и сесть… в красную «копейку» – я оставлю ее неподалеку от входа с открытыми дверцами и ключом в замке зажигания…

Жека на ходу придумал номер машины и место встречи за городом, где он будет дожидаться брата. Получился целый приключенческий сценарий. Имелись, конечно, кое-какие огрехи, но Жека импровизировал столь вдохновенно, что они остались незамеченными. После обработки Борюсика Жека твердо усвоил: важно не столько то, что говоришь, сколько как это делаешь. В этом суть успеха проповедников, политиков, аферистов. Неуверенные в себе люди особо падки на чужой апломб. И Олежка жадно слушал последнюю сказочку в своей жизни.

Вчера, возможно, на этом самом месте, он с похотливым сопением раздевал Ленку, а она облегчала ему задачу, завлекающе посмеиваясь, как это умела делать только она.

«Хорошенькие трусики, правда? Мне их Женька подарил…»

«К черту трусики, вместе с Женькой… Мне нужна только ты!»

А потом они легли вместе… Сейчас об этом знают три человека. Завтра об этом будут помнить только двое, муж и жена, которые, как известно, одна сатана. Они между собой разберутся. Без третьих лишних. Олежка сам вычеркнул себя из Жекиной жизни, вообще из жизни, в самом широком смысле этого слова.

Брат? Значит, прощай, брат. Счастливое безоблачное детство давно закончилось, а взрослые будни тягостны и беспросветны. Лишь светлые воспоминания порой проглядывают в этом мраке. А самые светлые воспоминания – о покойниках…

Что там толкует завтрашний покойник? Жеке пришлось сделать усилие, чтобы вынырнуть из трясины своих мыслей, а когда это ему удалось, он услышал высокие слова о дружбе, братстве. Поморщившись, Жека сказал:

– Не время антимонии разводить. Что делать, куда ехать, помнишь?

Олежка без запинки повторил свои действия, вплоть до прибытия в мифический дачный поселок, где будет ждать его брат с мешком денег. Закончив, Олежка поежился и признался:

– Знаешь, мне как-то не по себе. Еще эта… лежит там…

– Мертвые – самый безопасный народ. Живых надо бояться, – нравоучительно сказал Жека. – Ладно, я пошел. У меня еще много дел, как ты понимаешь. Выписать телефоны фирм, заложить «мину», подогнать машину к банку… Домой мне больше не звони, я оттуда съехал. Да и ты ночуешь у себя в последний раз. Не забудь документы, деньги.

В прихожей, когда Жека уже взялся за ручку двери, Олежка спохватился и задал вопрос, мучивший его с самого начала этой неожиданной встречи:

– Послушай… Зачем ты пришел? Ты же ничего не знал. А мы вроде как поссорились…

Жека медленно обернулся. Нижнюю половину лица скрывал поднятый воротник. Глаза прятались за упавшей на лоб челкой. Разгадать выражение его лица было невозможно.

– А я и сам не знаю, – произнес он. – С тобой бывает так, словно что-то подталкивает тебя помимо твоей воли, а ослушаться невозможно?

Олежка вспомнил, как вчера неведомая сила взяла его за шкирку и уложила на кровать с женой брата, единственного человека, на которого он смог опереться в самый трудный момент биографии.

– Бывает, – согласился Олег, слегка покраснев. – Сам не хочешь, а делаешь…

– Вот именно, – сказал Жека и отвернулся. – Не хочешь, а делаешь.

С этими словами он шагнул за порог, забыв попрощаться. Олежка остался один на один со смертью, притаившейся в его квартире. Смерть притворялась чужой и спящей.

6

Стараясь не замечать безучастную гостью в спальне, Олежка метался по квартире, уже смирившись с мыслью, что сюда ему обратной дороги не будет! Вообще обратной дороги не будет. Только вперед, и поскорее.

Документы, деньги, блокноты с нужными адресами, все это суматошно распихивалось по карманам. Порой ему казалось, что Оля украдкой подглядывает за ним сквозь полуприкрытые веки и вот-вот что-нибудь скажет своим низким голосом. Например: иди сюда, согрей свою киску. И что ей ответить на это? Иду, моя радость?

Олежка нервно захихикал, но тут же осекся и приложил к губам ладонь. Кое-кому такой смех мог показаться оскорбительным. Мягкие волосы на Олежкиной голове зашевелились, словно там проснулась и забеспокоилась целая орава мелких насекомых. Едва ему удалось унять бег мурашек по коже, как в замочной скважине заскрежетал ключ. Хорошо, что Олежка не успел отреагировать на звук открываемой двери возгласом: «Жека, ты?» Потому что вошел не брат, а Бур.

– Что такой чумовой? – спросил он, взглянув на переполошившегося коммерсанта. – Мандражируешь?

– Да так… Готовлюсь… В последний раз прикидываю…

– Хрен к носу, – беззлобно пошутил Бур. – Как ни прикидывай, а перед носом всегда одно и то же.

Олежка с беспокойством следил за перемещением громадной фигуры по ярко иллюминированной квартире. Теплее… еще теплее… Горячо! Бур остановился на пороге спальни и обернулся:

– Заездил деваху, Ляхов? Да ты секс-гигант! Половой гангстер!

Олежка, протиснувшись бочком мимо Бура, погасил в спальне свет и заговорщически подмигнул:

– Пивка перебрала, – соврал он. – Пусть дрыхнет. А то строит из себя шпионку… Зачем Хан ее мне подсунул? Не доверяет, что ли?

– Он всем доверяет, – хмыкнул Бур, шагнув к дивану в гостиной. – Но никому не верит. Не обращай внимания, Ляхов.

– Кофе будешь? – предложил Олежка, рассчитывая заманить Бура еще дальше, на кухню.

– Тут и без кофе не уснешь. Я вот водочку прихватил. Хан не велел, да ладно! Будешь? – гость опустился на диван, сдул со стола пепельную порошу и выставил плоскую бутылочку «Смирновской». – По пять капель. Я, правда, такую уже откушал, так что не скромничай.

Олежка, покопавшись в баре, присоединил к буровской бутылочке точно такую же и с озабоченным видом признался:

– Закусить нечем, но рюмки сейчас ополосну.

– Ничего не надо, – остановил его Бур. – Тут и пить-то нечего. Давай прямо из горла. За удачу.

Одновременно свинтили колпачки, чокнулись бутылочками, глотнули водку и обменялись потеплевшими взглядами.

– Ты как? – спросил Бур.

– Да вроде нормально, – передернул плечами Олежка. – Психую, конечно.

– Я тоже всегда перед делом психую. Без этого никак. А тут миллион…

Опять одновременно причастились. На телеэкране мельтешили бессвязные кадры клипа: черепа, дым, молнии, гробы. В промежутках возникали затянутые в кожу молодчики с гитарами. Каждый из них старался расставить ноги шире остальных. Их длинные волосы развевались, как будто их обдувал ветер. Олежке вовсе не хотелось проникаться их замогильным настроением.

– Переключить? – спросил он у Бура. – На боевичок или комедию?

– Лучше совсем выруби, – попросил тот. – Муторно что-то на душе… Есть душа, а, Олежка?

Олежка даже слегка опешил, услышав из буровских уст не свою фамилию, а имя. Тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть ненароком непривычно размякшего Бура, ответил:

– Я не знаю. Говорят, что есть.

– Говорят, – согласился Бур. – Но я хотел бы знать точно. Сейчас бы с матушкой поговорить, она в этих вопросах разбирается. Верующая. Я ей сегодня позвонил, а она в трубку плачет. Сон ей плохой приснился. Про меня. Вроде я тону в черной воде и ее зову. Она меня умоляла: поосторожней, сынок, с водой… Глупо, да? Я ведь плавать не собираюсь. Еще не весь лед сошел… А она ничего слушать не хочет, плачет. Приезжай, говорит, и все.

– Женщина, – осторожно сказал Олежка. – Вечно им что-то мерещится.

– Матери – они женщины, – угрюмо буркнул Бур. – Все остальные – просто курвы. Типа Оли…

Поглядывая на расфилософствовавшегося бандита, Олежка деликатно примолк. В чужую душу, если она действительно существует, лучше не лезть без спросу. Буру тоже надоело болтать языком. Молча допили водку, молча посидели. Каждый смотрел на другого с плохо скрываемым сожалением: недолго тебе осталось землю топтать, дорогой товарищ.

– Пора, – вздохнул наконец Бур. – Пошел я. Отдыхай…

Олежка встал и автоматически отпрянул в ответ на неожиданное резкое движение Бура. А тот всего лишь швырнул ему связку ключей, конфискованную колобком. Ключи ударились ему в грудь, и их удалось поймать.

– Спасибо, – растерянно сказал Олежка.

– Да ладно, – отмахнулся Бур, глядя в сторону. – Куда ты денешься? Нам всем некуда деваться. А если надумаешь сбежать, – он перевел взгляд на коммерсанта и с нажимом повторил: – А если надумаешь сбежать, то хрен с тобой. Может, оно и к лучшему.

Ответа Бур дожидаться не стал, пошел тяжелыми шагами прочь, оставив Олежку гадать, был ли в его прощальной тираде намек? Выходил, что да. Следовательно, Бур пожалел его, наперед зная, какую судьбу определил Хан своему министру финансов. Не зря о душе вспомнил. Так что Жекин план пришелся очень даже кстати.

Плотно закрыв дверь в спальню, Олежка, не раздеваясь, умостился на диване и постарался развить мысли в наиболее привлекательном направлении. Страх и предвкушение риска слегка расстроили его желудок, но зато превратили мозг в неплохой биокомпьютер.

При самом плохом раскладе он и Жека станут обладателями семидесяти процентов от миллионного кредита. По триста пятьдесят тысяч каждому. Тратя деньги скромно, штук по пятнадцать в год, можно обеспечить себе… Двадцать три года безбедного существования. А если ограничиться пятью сотнями в месяц, то денег вообще хватит до самой… Слово «смерть» было поспешно заменено на «старость». Так получилось совсем здорово. Олежка будет до глубокой старости кататься как сыр в масле, и сутки-другие нравственных мучений – не слишком высокая плата за это.

Интересно, а как Жека распорядится своей долей? Почувствовав неприятный осадок этой мыслишки, Олежка попытался отогнать ее, но червячки сомнений уже вгрызлись в мозг, один, другой, третий. И возник в результате большущий завистливый червь, изогнутый на манер вопросительного знака: а не слишком ли жирный куш отмерил себе братец за использование своего расчетного счета, на котором, хоть шаром покати?

Оправдываясь перед собой, Олежка стал глушить эту откровенно подлую мысль другими, не столь прямолинейными. По его логике выходило, что Жеке большие деньги счастья не принесут. Втянут его в какую-нибудь идиотскую авантюру, и будет он примитивно облапошен, уже не на пять штук, а на все триста пятьдесят. Такие деньги на ветер! Коту под хвост!

Олежка занервничал, заелозил задом по дивану, словно кто-то покусился не на Жекину, а на его собственную долю. Жека распорядится деньгами бездарно, в этом нет никаких сомнений. Кроме того, их обоих будут искать, а найти двоих значительно легче, чем одного. Олежка, тот заляжет на дно и годик-другой носа наружу не высунет. А Жека станет расхаживать повсюду в своем приметном плаще, считая любое другое поведение унизительным для своего преувеличенного достоинства. Вот о чем стоит хорошенько поразмыслить после того, как деньги будут у них в руках. Позаботиться о том, чтобы братец не шатался по свету, корча из себя героя-одиночку.

Он стал странным, очень странным. Взял и свернул голову незнакомому человеку. Пистолет носит… И еще неизвестно, знает ли он про визит Ленки. Поначалу возникло такое впечатление, что да, знает. В какой-то момент Олежке даже показалось, что заявился Жека только по этой причине. Обошлось, слава богу, но все тайное становится явным, и тогда… и тогда… Довести до конца эту мысль так и не удалось. Мозг, выдававший Олежке анализ ситуации, работал вхолостую. Одно полушарие еще пыталось выстроить логическую цепочку умозаключений, но второе – затмевало их яркими образами сновидений.

Долговязая Оля сидела на целой куче долларов, улыбалась и дразняще показывала язык. Ее голова при этом некрасиво лежала на плече, и самое главное для Олежки заключалось теперь в том, чтобы подойти и придать Олиной голове вертикальное положение. Он все шел, шел, а приблизиться к цели никак не мог, путаясь в густой, как волосы, траве.

– Ленка! – окликнул он Олю.

Но не было уже никого, только он сам и проклятая трава, цепляющаяся за ноги. Целый луг, без конца, без края.

Глава 9

1

Жека явился в свой банк к открытию, с трудом опознал в операционном зале нужную ему бухгалтерскую особь и, налегая грудью на стойку, склонился над ней. На его счету сроду не водилось сколько-нибудь примечательных сумм, в банке бывал он нечасто и для здешнего народа оставался анонимной серой личностью, от которой даже шоколадки не дождешься.

– Девушка…

Воркование клиента в потертом плаще не заставило оператора оторваться от мерцающего экранчика компьютера, хотя она не страдала глухотой, коли досадливо вздохнула, скривив яркие блестящие губки. Услышать Жеку – услышала, но реагировать на его обращение как-либо иначе, чем это было сделано, не спешила.

Глядя на это высокомерное создание, нарядившееся с претензией на деловой стиль и окутавшее себя облаком бордельных парфюмов, Жека, подобно прочим среднестатистическим клиентам банка мужского пола, почувствовал, что его раздирают противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось задрать девице узкую юбку и заняться с ней утренней разминкой. Но еще сильнее было желание ухватить юную стервочку за жидковатую прическу и ткнуть ее лицом в тот самый экран, который приковал ее внимание. Жека не сделал ни того, ни другого. Он безмятежно улыбнулся.

Плавно, как одинокий осенний листок, скользнула в воздухе стодолларовая купюра и бесшумно опустилась перед девицей, вмиг растерявшей всю свою холодную неприступность. Покосившись на товарок, она прикрыла бумажку импортной папочкой и вознесла засиявшие глазенки вверх, ловя желание клиента.

Жека представился, сообщил, что на его счет в скором времени поступит достаточно крупная денежная сумма, и без обиняков признался в желании узнать об этом сразу – из очаровательных уст своего оператора.

– Конечно, – просветленно улыбнулась девушка. – Можете подождать за столиком для посетителей. Я буду проверять ваш счет каждые полчаса.

– Каждые десять минут, – попросил Жека, разведя руки в извиняющемся жесте. – Я очень волнуюсь, а у меня слабое сердце.

– Ой, можно подумать!..

Девица захихикала так радостно, словно ее пощекотали под столом. За такое непосредственное проявление чувств она была вознаграждена еще одной сотенной купюрой. Жека понимал, что переплачивает минимум в десять раз, но ему было приятно играть роль без пяти минут миллионера, швыряющего деньги направо и налево. Кроме того, ему было важно убедиться лишний раз в том, что любую надменную суку можно легко превратить в цирковую собачку, ходящую на задних лапках.

Он демонстративно пошуршал остальными купюрами и задумчиво предложил:

– А не окажете ли вы мне дополнительную услугу, пока суд да дело? Чтобы снять стресс, так сказать…

Девица зыркнула глазами по сторонам, а потом трагически округлила их, воскликнув полушепотом:

– Вы с ума сошли? Я на работе!

– Вы меня не так поняли, – грустно констатировал Жека. – Просто мне нужна платная консультация. Интересует все, что касается учреждения фирм за рубежом и открытия там счетов…

– Без проблем, – просияла девица. – У нас имеются специальные каталоги. Там все по полочкам разложено. Но эта литература…

– Проходит под грифом «совершенно секретно», – понимающе подмигнул Жека. – Все будет оплачено. Абсолютно все. Договорились?

– Ну, если так…

Девушка улыбалась с довольно глупым видом. Куцые мысли беспрепятственно высвечивались на ее личике. Если кто-то готов выложить деньги за глянцевую макулатуру, которая обойдется ей даром, то почему бы не воспользоваться удачей? Это ничуть не хуже, чем улыбаться в порыве притворной страсти. Любовь, возможно, не продается. Но покупается очень даже запросто. А бесконечные манипуляции с чужими многозначными суммами – туда-сюда, туда-сюда – распаляли девицино воображение не хуже мастурбации. Видно было, что ей тоже очень хочется денег. И не меньше, чем товаркам, откровенно торгующим собой на улицах.

– О-о! – как бы в предвкушении оргазма простонала девица, вылупившись на компьютерный экран. – Ваши деньги зачислены… Сейчас дам распечатку…

Жека милостиво принял из холодных операторских пальцев бумаженцию, пошарил глазами среди второстепенных данных и высмотрел главные цифирьки. Порядок! Сумма была несколько меньше, чем та, которую назвал вчера двоюродный братец, но, главное, она все-таки перекочевала на Жекин счет.

– Вас как зовут? – ласково спросил он. – Вернее, тебя?

– Мила. – Она учащенно задышала.

– Вот что, Мила… Жду тебя в шесть часов на втором этаже ЦУМа. С обещанной литературой. Только ты хорошенько порасспрашивай специалистов. Ничего не перепутаешь?

– Регистрация фирмы в офшорной зоне, так?

– В офшорной, именно. – Жека важно наклонил голову. – И вот еще что… Один пустячок, Мила. Моей персоной могут интересоваться разные посторонние люди. Не стоит посвящать их в детали нашего разговора. Это нехорошие люди, злые и жадные. Они никогда не заплатят тебе столько, сколько заплачу я. Понятно? Тебе все понятно, Мила? – допытывался он.

– Нет, – честно призналась девушка. – Почему в ЦУМе?

Известное дело, почему. Остаться незамеченным в многолюдном универмаге больше шансов, чем в каком-нибудь кафе. Можно незаметно проследить за Милой и убедиться, что она не таскает за собой неотвязный хвост. Есть ли гарантия того, что она не продаст его за тридцать сребреников? Стопроцентной гарантии, конечно, нет, но ключики к Милиной душе подобрать можно. Ей далеко за двадцать, обручального кольца она не носит. И эти реденькие кудельки… Жека скривил губы, хотя в конечном итоге гримаса получилась вполне улыбчивая:

– Я хочу подарить тебе свадебное платье и медовый месяц в Париже. Кажется, кто-то написал: «Увидеть Париж и умереть»… Как тебе такая перспектива?

– Почему умереть? – Мила выглядела не только сбитой с толку, но и обеспокоенной.

– Я про Париж говорю. И про свадьбу…

– Ничего не понимаю! Какая свадьба?

– Наша, Милочка, наша.

Скоропостижная невеста захлопала ресницами так энергично, что перед ней на столе слабо зашевелились бумажки, тронутые ветерком. Это было забавно, и Жекина улыбка стала более искренней. Его сценарий вынудил Милу действовать в полном соответствии с мелодраматическими канонами. Стараясь шевелить губами красиво, она нерешительно протянула:

– Ну… Сначала я хотела бы узнать тебя поближе.

– Узнаешь, – пообещал Жека, едва удержавшись, чтобы не добавить: «дорогая». – В шесть часов. До вечера.

Уточнять место встречи он не стал, уходил стремительно, не оглядываясь. Не только для пущего воздействия на впечатлительную Милину натуру. Поджимало время. Вот-вот начнется переполох. А ему еще надо сделать так много…

2

В первую очередь Жека обзавелся газетой с драматическими объявлениями стремительно нищающего населения: сто «продам» на одно «куплю». Выискал объявления о сдаче квартир и позвонил по тем, где речь шла о центральных районах города. Предоплата за три месяца вперед? Годится. В валюте устроит? Значит, меняем валюту на ключики. Нет, не завтра и не после обеда. Прямо сейчас. В залог оставлю паспорт своей девушки, Зинаиды Митрофановны Ледневой. Ее и пропишете.

Поручив Зинке довести до конца начатое, Жека отправился заниматься дальнейшим устройством ее судьбы.

Казино «Фортуна» помаленьку очухивалось от ночных будней, с горем пополам пережидало утренний отходняк и обреченно готовилось к новым трудовым свершениям. Посетителей, разумеется, не наблюдалось, но Жеку это нисколько не обескуражило. Он искал не светское общество, а знакомые ряшки бармена или вышибалы. Подходящая по очертаниям ряшка возникла довольно скоро, вот только была она не совсем идентичной тем двум, которые запомнились Жеке. Очень похожая, но не та. Ряшка распалась пополам и молвила человеческим голосом:

– Заблудился, мужик? Живо на выход! Не похмеляем.

– Я по делу.

– Гы-ы! У вас поутряне одно дело… Чеши отсюда, пока по голове не настучал.

Они стояли в пустом коридорчике, заставленном стопками пустых пластмассовых ящиков и картонных коробок. Ряшка, розовея над белой рубахой с галстуком-бабочкой, в глубь заведения Жеку не пускала, напротив, напирала навстречу, тесня непрошеного гостя обратно, к черному ходу. Ряшке не нравился внешний вид посетителя. Не внушали доверия старомодный потертый плащ и прическа, не сведенная к общепринятому минимуму. Промокшая обувь свидетельствовала о том, что посетитель из жалкой породы пешеходов, месящих грязь собственными ногами, а не колесами.

Рассортировав все эти мыслишки по полочкам, расположенным под черепной коробкой в один ряд, привратник медленно замахнулся. Назад летел он гораздо более стремительно, с грохотом сшибая ящичные штабеля широкой, но жирноватой спиной. Жека подождал, пока тара перестанет сыпаться на неудобно раскинувшегося парнягу, и предложил ему встать для продолжения разговора. Тот не желал. Провалившись седалищем в короб, он притворялся нокаутированным, занемогшим.

– Я больше не ударю, – пообещал Жека. – Поднимайся. Действительно есть разговор.

Ряшка нерешительно всплыла и оказалась чуть выше уровня прищуренных Жекиных глаз. На ней просматривались обида и очертания будущего кровоподтека.

– Вышибала? – уточнил Жека.

Парняга, вспомнив, как был сшиблен одним ударом на вверенном ему объекте, постеснялся ответить утвердительно, уклончиво осведомился:

– А что?

– Меня помнишь? Я доллары у вас недавно засветил пачку. Потом Зинулю ко мне подсадили.

Ряшка приняла отсутствующее выражение. Она лично тем вечером в казино не отсвечивала, но историю, разумеется, слышала. Пацаны поджидали фраера, а напоролись на чувака с пушкой. Машину обратно получили. Деваху – нет. Из горизонтального разреза на ряшке глухо прозвучало:

– Ничего я не помню. Ничего не знаю.

– Ладно, не шлепай губами понапрасну. Слушай сюда. Передай здешним налетчикам, что Зинку я им возвращаю. Сегодня в пять она будет прогуливаться во дворе дома номер семьдесят два по улице Артема. Пусть забирают. Передашь?

– Ничего не знаю, – упрямо талдычила ряшка, левый глаз на которой налился жарким багрянцем.

– Если ударю опять, будет еще хуже, – предупредил Жека. – Все ты знаешь, все понимаешь. А забудешь передать мои слова или не успеешь, я тебе дырку сделаю, вот здесь… – его палец ткнулся в лобную кость собеседника, прикрытую страдальческими морщинами.

Вслед за пальцем был продемонстрирован предмет, из которого дыр в человеке навинтить – раз плюнуть. Ряшка сразу залоснилась от пота и поспешно закивала.

Жека сплюнул парняге на штиблет и пошел прочь. Вот и еще одну ступеньку перешагнул, Зинку. Длинная какая лестница, и все вниз, вниз. Только на полпути не остановиться, обратно не повернуть. Там, за спиной, или мертвые, или обманутые, нет никакого резона к ним возвращаться. Все они проиграли, а он победил – всех вместе и поодиночке. Радует ли его эта мысль? Да, определенно радует. Но эта злая радость совсем даже не утешительна.

Из Олежки, надо полагать, уже тянут жилы в каком-нибудь подвале. Тянут-потянут, а вытянуть ничего определенного не могут, кроме классического: «невиноватая я, он сам ко мне пришел!» Трудно будет умирать братец, трудно и долго. Тварь он, конечно, порядочная, но такой мучительной смерти не заслужил. И Зинку, как ни крути, жалко. Послушная оказалась девчонка, надежная. Что с ней теперь будет? Поморщившись, он зашагал по улице еще стремительнее и целеустремленнее. Что будет? Соврет что-нибудь, отбрешется, ей не привыкать. И вообще, кто она такая? Проститутка и наводчица. Совершенно посторонний человек, лишний даже.

Приободренный этими мыслями, Жека поплутал немного по незнакомому двору, отыскал явочную квартиру и позвонил. Зинка, встретив его на пороге, уткнулась в Жекину грудь, но с объятиями не полезла, держала руки опущенными вдоль туловища. Они были у нее красными и мокрыми. «Полы драит со стиральным порошком, – определил Жека, глядя поверх Зинкиной макушки. Очень может быть, что из шлюх получаются идеальные супруги. Если они доживают до счастливого замужества…»

– Уборку затеяла, – тарахтела Зинка, глядя на своего мужчину снизу-вверх. – Белье замочила. Еще нужно посуду кипятком обдать, чужая все-таки, противно…

– Чужая, вот именно, – согласился Жека, старательно избегая ее взгляда. – Чужое – оно и есть чужое, не свое.

– Но жить-то надо? – спросила Зинка рассудительно. – Вот и приходится мириться.

– Приходится. – Его голос был монотонным и невыразительным. – Приходится мириться со всем этим. Временно.

Зинка отступила на шаг, присмотрелась к нему повнимательней:

– Что-то случилось? Опять неприятности?

– Вовсе даже нет. Наоборот, сплошные приятности. Обрадовать тебя?

– Ну обрадуй, – невесело согласилась Зинка. Смотрела она теперь исподлобья, подозрительно.

Жека улыбнулся так широко, что даже за ушами хрустнуло. И сообщил с этой растянутой улыбкой:

– Я платье тебе присмотрел. Красивое.

– Платье? Какое платье?

– Свадебное. Длинное такое, белоснежное.

– Гонишь?! – завопила Зинка. – Мне? Свадебное платье?

– Ну не саван же, – добродушно пошутил он. – В могилу еще успеешь. Так что мечи харчи на стол, а потом марш в койку! Будем репетировать первую брачную ночь.

Ох и обрадовалась же она! Вот и ладно. Зачем расстраивать человека раньше времени?

3

Коммерсант Олежка Ляхов, светлая голова, никаких щенячьих восторгов тем утром испытать не успел. Даже сдержанно порадоваться скорому обогащению он не мог – мешал панический страх, нараставший с каждой минутой.

Страх цапнул Олежку за сердечко на рассвете.

Передвигаясь по ковру на цыпочках, он толкнул ногой дверь спальни и замер, вперив настороженный взгляд в полумрак. На кровати выделялось светлое одеяло, наброшенное на безжизненное тело. Присмотревшись, Олежка почувствовал, что у него совершенно онемело лицо, словно прихваченное морозом. Очертания укрытого тела изменились. Почему-то торчали наружу босые ступни, вывернутые так, как если бы никогда не принадлежали единому целому. Мертвая рука сползла с кровати и теперь висела параллельно полу, раскрытой ладонью вверх. Лица убитой по-прежнему не было видно, но это не давало никакой гарантии, что она не скалилась под одеялом, не кривлялась злорадно и не пучила в темноте глаза.

Подумав об этом, Олежка попятился и пятился до тех пор, пока не налетел на стол и не уселся на него задом, с грохотом опрокинув пустую бутылку. Невольно устроенная шумиха заставила его втянуть голову в плечи. Он совсем не хотел напоминать этой о своем присутствии. Он как раз хотел быть маленьким и незаметным. Убедившись, что шум не потревожил обитательницу спальни, Олежка суетливо собрал вещи, одежду и юркнул с ними в ванную комнату, предусмотрительно запершись изнутри. Только здесь он почувствовал себя в относительной безопасности. Моля бога, чтобы все поскорее закончилось, он стал готовиться к самому главному моменту своей биографии. Контрастный душ. Вкрадчивое скольжение лезвия по намыленной коже. Тщательная укладка волос. Эти обыденные процедуры сделали недавний кошмар нереальным, как киноужастики. Олежка ободряюще подмигнул своему бледному отражению, которое навсегда покидал в зеркале. Отражение не улыбнулось, его прощальный взгляд получился укоризненным и печальным.

Стараясь не думать о плохом, Олежка покинул квартиру и минуту спустя уже цокнул золотым перстеньком в тонированное стекло «девятки».

Бур встретил его недоуменным взглядом, но спросил не про ключи, а про Олю.

– Дрыхнет, – коротко ответил Олежка, устраиваясь на заднем сиденье.

– Ох и вставит ей Хан! – мечтательно протянул колобок одновременно с зевком. – По самые гланды!

Такие утренние позевывания принято называть сладкими, но выдох колобка наполнил салон чем угодно, только не ароматом. Олежка скривился, однако это была улыбчивая гримаса. Никто внутрь Оли уже не полезет, разве что работники морга. Колобок, мечтающий подменить своего вождя и учителя по части вставления, даже не подозревает, как отвратительна холодная женщина, по-настоящему холодная. Если, конечно, его не прельщает половой акт с трупом не первой свежести.

Лекарь тоже сунулся с вопросами из той же некрофильной оперы:

– Ну и как она строчит? С пол-оборота заводится или как?

– Плохо заводится, медленно, – ответил Олежка, а мысленно добавил: «Зато на отключение действительно хватило пол-оборота головы на сто восемьдесят градусов. Так резко выключилась Оля, что теперь вы и втроем ее не заведете!»

За этой непринужденной беседой не заметили, как подкатили к «Интербанку», фасад которого единолично процветал на общем серо-буро-малиновом фоне окружающих зданий. Эмблема банка на огромном щите представляла собой стилизованную копию известной картины, на которой бык уплывает с похищенной Европой. Если бы красавицу заменить на мешок денег, а на горизонте пририсовать заморские небоскребы, получилось бы совсем реалистично. Или изобразить бы вместо быка золотого тельца, такого же пустого внутри, такого же дутого, как весь банковский антураж, включая припаркованные авто и их владельцев.

Олежка потер ладони жестом внезапно озябшего человека, набрал полную грудь воздуха и медленно выпустил его сквозь сложенные трубочкой губы. Сопровождающие лица следили за его манипуляциями почти с благоговением. Колобок, тот вилял бы хвостом, если бы у него таковой имелся. Взгляд Бура вполне подошел бы командиру, провожающему в последний путь Александра Матросова. А Лекарь, давясь избытком нахлынувших чувств, произнес короткое напутствие:

– Ты это… Мы ж тут… Сам понимаешь…

Олежка захлопнул за собой дверцу так решительно, что едва не расшиб лекарский лоб, высунувшийся следом. Приостановившись, оглянулся на парней, следящих за ним через приспущенные стекла. Рожи прямо-таки одухотворенные. Не терпится им получить свои крохи, милостиво отщипнутые Ханом от миллиона.

– Я скоро, – утешил он своих иуд-апостолов. – Процедура несложная. Оформлю платежки и поедем дальше.

«А потом мы возвратимся сюда, – закончил Олежка мысль, шагая по фигурной плитке ко входу в банк. – Возвратимся все вместе, а маленьким фейерверком полюбуюсь я один. Жека никогда не бросал слова на ветер. Не подведет и в этот раз».

Отсалютовав всей несвятой троице небрежным взмахом папки, Олежка извлек из кармана пропуск и проник в банк. Уверенно поднялся на второй этаж, без стука открыл дверь кабинета главного бухгалтера, поздоровался и вопросительно поднял брови.

Расширенные линзами бухгалтерские глаза не озарились приветливым светом, хотя морщинистые губы дамы попытались изобразить вежливую улыбку. Холодно посверкивая очками, она изрекла:

– Поздравляю. Оговоренная сумма уже переведена на ваш счет. Но… – дама зачем-то выдвинула ящик стола и закопошилась там, пряча лицо. – Прежде чем будут произведены дальнейшие операции по перечислению, управляющий хочет переговорить с вами. Лично. Он просил вас зайти, как только вы появитесь.

– Без проблем, – бездумно согласился Олежка и отправился знакомой ковровой дорожкой в заданном направлении. Он чувствовал себя таким легким и невесомым, что слегка подпрыгивал на ходу. Мячик, припустившийся вскачь навстречу неизвестности.

Управляющий встретил его не то чтобы с хмурым, но озабоченным выражением лица. По его приветствию было ясно, что он предпочел бы увидеть в своем кабинете не Ляхова, а обещанный стотысячный приз. А кислая улыбка, с которой управляющий предложил гостю присесть, свидетельствовала о том, что он заранее настроен не верить ни единому его слову.

– Чем скорее будут перечислены деньги, тем скорее вы увидите меня снова, – сказал Олежка с убежденностью, поразившей его самого.

– Вот как? – вежливо откликнулся банкир. Убежденность посетителя не передалась ему, более того, он уже нисколько не сомневался в том, что после ухода господина Ляхова никогда не увидит его снова, да еще с деньгами.

Олежка вздернул подбородок повыше:

– Как вы понимаете, я не ношу в кармане сто тысяч долларов. До сих пор наши отношения строились на доверии, и…

– На доверии, значит? – переспросил банкир с глумливым выражением лица.

– Вас что-то смущает? – обиделся Олежка.

– Нет! Меня ничего не смущает. Но наличных денег не надо, я передумал. Переводите мои десять процентов на счет, который я вам укажу, и все. Я обналичу их сам. Потеряю на этом немного, да ладно. Зато уж точно найду. Вы меня понимаете?

Изобразив полное изумление, Олежка возразил:

– Нет, я вас не понимаю. Хан…

– Знать не знаю никаких ханов! – управляющий визгливо повысил голос на тот случай, если его кабинет прослушивался. – Мало ли с кем я сижу за обеденным столом? В настоящий момент я нахожусь за своим столом руководителя «Интербанка»! А передо мной один из многочисленных клиентов, каких пруд пруди. Или немедленно заполняются две платежки, по разным реквизитам, или деньги с расчетного счета «Надежды» не стронутся с места! Пусть лежат, – управляющий пожевал губами, подыскивая эффектную концовку, и нашел ее: – Мертвым грузом!

Заявление было достаточно твердым, чтобы больше не тратить время на бессмысленный торг. Олежке не очень понравилась такая корректировка. Хану она бы тоже не понравилась. Заикнись банкир о своем условии в присутствии Хана, это несомненно закончилось бы бурной сценой. «Но меня он уже не достанет, – вспомнил Олежка. – Ни чашкой, ни пулей». Слегка повеселев, он решил махнуть рукой на непредвиденные потери, без которых в бизнесе не обойтись.

– Уговорили, – Олежка решительно кивнул головой. – Пусть будет по-вашему.

И вскоре потекли денежки в неожиданном для Хана и для Итальянца направлении: девяносто процентов – безвестному частному предпринимателю, десять – управляющему «Интербанком».

С этой минуты контроль над кредитом, выданным фирме «Надежда», и над директором фирмы был утрачен окончательно и бесповоротно.

4

Возвращаться в начиненную адской смесью машину оказалось не страшнее, чем сплавлять кредит налево. Румянец никуда не делся с Олежкиных щек, даже набрал яркость за счет общего побледнения. И голос заметно позвончал, как выяснилось, когда Олежка распорядился, устроившись в машине:

– Теперь поехали в «Обдуй меня соленым ветром»!

– Чего-чего? – насторожился Бур. – Не понял.

– Так называют обналичивающие фирмы, – стал пояснять Олежка, злясь на себя за невольные похохатывания в самых неожиданных местах. – Потому что они постоянно меняют названия и исчезают.

– А вдруг уже? – заволновался колобок.

– Что уже?

– Уже исчезли. С деньгами.

– С такими деньгами не исчезнешь, – резонно заметил Бур, трогая «девятку» с места в карьер.

У Олежки дернулось веко. В знак согласия, надо полагать. Когда он попытался представить себе таинственную химическую реакцию, протекающую в бензобаке чуть ли не под его задницей, веко отозвалось непрерывной мелкой дрожью, продлившейся до самой остановки.

По прибытии Лекарь открыл багажник и торжественно вручил ему объемистый полосатый баул из нейлона. С такими кочуют по свету отечественные коробейники, и безразмерные сумки эти под названием «мечта оккупанта» стали привычной приметой нового времени. Молодые преуспевающие бизнесмены при импозантных нарядах и папочках – тоже. Сочетание элегантнейшего кашемирового пальто с грошовой бело-розовой сумкой потрясло воображение. Особенно тех, кто знал, для какой ноши предназначен баул.

– Другого ничего не нашлось? – ядовито спросил Олежка.

Лекарь виновато развел руками:

– Самая большая, какую смогли найти. А что, разве «лимон» тут не поместится?

– Тут республиканский бюджет поместится, – Олежка сунул свернутую торбу под мышку и направился к металлической двери полуподвального помещения.

Когда он скрылся из виду, седоки «девятки» загомонили, не в силах сдержать усиливающийся психоз.

– Пацаны! – глаза колобка мечтательно закатились. – Я «лимон» зелени только по ящику видел!

– Вот сейчас поглядишь на него в натуре, – пообещал Бур, вставляя в рот сигарету взамен только что выплюнутой. – Будет как в том анекдоте: имею глазами, кончаю носом.

Возбуждение в «девятке» сменилось подозрительным недоумением, когда Олежка плюхнулся на свое место и нервно распорядился:

– Обратно в банк!

– Это почему обратно? – заволновался экипаж. – Мы что, к раздаче опоздали?

– Пока что не опоздали. – Олежка, посмотрев на часы, опустил руку и вновь поднес ее к глазам. – Поехали, поехали. Деньги почему-то не пришли.

– Как не пришли? – не поверил колобок. – Тут и десяти километров нет! А мы уже вон сколько на месте торчим!

– Деньги ходят не по тротуару, а по электронной почте. – Олежка с трудом заставил себя отвлечься от часов на запястье.

– Может, Хана предупредить? – Бур включил зажигание и поморщился так, словно заскрежетало внутри него самого.

– Зачем? Чтобы пришпоривать начал? Кому от этого легче станет?

С этим доводом трудно было не согласиться. Попусту теребить Хана не хотелось никому, тем более в преддверии дележки. «Девятка» резво помчалась к «Интербанку», где должна была произойти кульминационная развязка.

Олежка тратил все больше усилий на то, чтобы сдержать нервную пляску конечностей, которые ходили бы ходуном, если бы не теснота салона. Он не знал, насколько точны пиротехнические расчеты брата, и ни на мгновение не забывал о том, что бак находится с его стороны. До одиннадцати оставалось еще достаточно времени, но все равно хотелось покинуть проклятую машину раньше. Олежка сверился с часами и попросил Бура:

– Поднажми, а?

В обналичивающей фирме его встретили приветливо, зато проводили нехорошими взглядами. Сначала с Олежкой общались два молодых человека приятной деловой наружности, но когда выяснилось, что деньги на счет не поступили, в офисе стало скапливаться все больше постороннего народа с развитой мускулатурой. Опасаясь, что выйти отсюда будет значительно труднее, чем войти, Олежка сбивчиво рассказал про свой старенький компьютер, который вечно барахлил и выдавал ложную информацию. Может, и у вас то же самое? – предположил он. У нас сбоев не бывает, обиделись менялы. У нас надежный компьютер. И высвечивает он чистую правду: поступлений на счет хрен целых и хрен знает сколько тысячных. Так что не гони беса, господин хороший. И если непонятки произошли в твоем банке, то тебе лучше поскорее все уладить. Сумма ведь ждет, и немалая. А наличные деньги не любят лежать мертвым грузом. Они от этого тают и капают – процентами за просрочку…

Из полуподвальной «ямы», однако, выбраться удалось. Теперь бы выбраться еще из этой чертовой тачки! Когда ее подбрасывало на выбоинах, Олежка зажмуривался, стискивал зубы и сжимал задний проход. Оглушительный гром пока что не грянул, но сколько может продолжаться затишье перед бурей? Жека, по всей вероятности, уже мотался по городу, собирая наличность. Образно говоря, купался в деньгах, в то время как Олежке приходилось трястись на пороховой бочке. И после этого делиться с ним по-братски, поровну? «Нет уж, – подумал он, – мне полагается надбавка за риск, и потребую я ни много ни мало…» Окончание мысли куда-то подевалось, потому что «девятку» опять подбросило, да так, что Олежкина макушка врезалась в обивку потолка и он едва удержался, чтобы не вскрикнуть. На самом деле ему уже хотелось голосить непрерывно, заглушая поднимающийся изнутри страх, отдающий желудочным соком.

На долю Олежки выпало больше всего переживаний, но напряжение испытывал не он один. Хан уже переговорил с банкиром по телефону и выяснил, что кредит со счета ООО «Надежда» благополучно уплыл. Теперь он метался по кабинету и пытался дозвониться в обналичивающую фирму, чтобы услышать еще одну весть – главную. Но телефон, поставленный на автодозвон, вот уже битых полчаса выдавал одни короткие гудки, что казалось все более подозрительным. Трубка сотового, которую Хан не выпускал, была скользкой от пота.

Линия была занята Итальянцем, которого тоже начало разъедать беспокойство. Конечно, ханский горе-бизнесмен мог что-то напутать в платежке, и тогда это дело поправимое. Но если это просто хитрый маневр? Включенный на громкую связь, телефон Итальянца пока что не мог ответить ничего утешительного. Отдаленные голоса менял, долетавшие из динамика, напоминали перекличку встревоженных чаек.

Омоновцы, сконцентрировавшиеся вокруг предполагаемого места событий, ждали команды, злились на простой, а пока что разминали руки и ноги, дожидаясь возвращения «девятки» с многообещающим матерком.

Миша Давыдов маялся в комнатушке, похожей на чулан, гадая, не отменен ли назначенный спринт? Ему отчего-то хотелось бежать не к собственному автомобилю, а куда-нибудь подальше.

Спокойнее прочих чувствовал себя виновник всеобщего переполоха. Он благополучно затерялся в городских джунглях, плохо представляя себе угрожающие масштабы заваренной каши.

5

На подступах к «Интербанку» Олежка с облегчением заметил красный «жигуленок», пристроившийся в сторонке, подальше от высшего автомобильного общества. Номер разобрать не удалось – обзору мешала тонировка стекол, да и расстояние до «жигуленка» оказалось больше, чем Олежка предполагал. Скорее всего на стоянке не нашлось более удачного места, и Жека был вынужден оставить машину метрах в тридцати от входа. Ничего страшного, успокаивал себя Олежка. Гораздо хуже было бы, если бы обещанного «жигуленка» вообще не оказалось подле банка.

Взгляд на часы подсказал, что счет идет уже на минуты. Не слушая вопросов и советов бывших попутчиков, Олежка стремительно вырвался из салона «девятки» и пошел ко входу в банк, машинально прихватив с собой не только папку, но и абсолютно бесполезную сумку. Побыстрее и подальше – вот и все, о чем он мог думать в этот момент. Тянучка последних минут перед отчаянным броском в неизвестность вымотала его, как новобранца перед первой атакой.

Без десяти одиннадцать… Без девяти… Побежать прямо сейчас? Нет, гонку с преследованием за рулем жигулевской развалюхи ему не выиграть, тем более если к ней подключатся гаишники. Нужно дождаться, когда грохнет взрыв, отвлекая внимание публики, и только потом действовать. Хорошо, если Жека не забыл оставить дверцу «Жигулей» открытой и в замке зажигания торчит ключ. О противном даже не хотелось думать. Да и бесполезно было думать… Оставалось только двигаться вперед. «Как шашке – в дамки, – подумал Олежка, – до конца доски». А представился отчего-то краешек обрыва.

Еще одна минута прошла. Было слишком опасно торчать у входа в банк на виду у троицы дебилов, которые, несмотря на врожденную тупость, могли заподозрить неладное. Олежка проник в банк и прошелся по вестибюлю, ловя на себе настороженный взгляд привратника. Прежде чем привратник успел открыть рот, чтобы поинтересоваться целью Олежкиного визита, тот завернул в операционный зал и остановился у информационного стенда.

«Доводим до сведения наших клиентов, что физические и юридические лица, имеющие валютные счета, обязаны в десятидневный срок…»

Вникнуть в смысл объявления не удалось, словно оно было написано на незнакомом Олежке языке. Его ноги предательски слабели с каждой минутой. Было весьма сомнительно, что на таких размякших конечностях возможно куда-то успеть, даже если предстоял рывок на короткую дистанцию. Такими непослушными ноги бывали у Олежки только в ночных кошмарах. Сейчас любой, самый жуткий кошмар представлялся ему лучше окружающей яви. Потому что очнуться было невозможно.

Громкий хлопок, донесшийся с улицы, стеганул Олежку по напряженным нервам и моментально вывел из паралича. Он ждал взрыва. Случайный отзвук какой-то выхлопной трубы подействовал на него, как действует выстрел стартового пистолета на перенервничавшего бегуна.

Он рванулся с места неожиданно для всех, в том числе, и для самого себя. Именно рванулся, сжимая в одной руке папку, а в другой – полосатую сумку, наполненную лишь конденсированным банковским воздухом. Он не соображал, что баул будет только мешать его марш-броску, как не понимал, что отдаленный хлопок оказался слишком уж тихим по сравнению со взрывом. Олежкины мозги были заняты другими мыслями: выбраться из банка, добежать до машины, открыть ее, сесть за руль, завести мотор, не перепутать скорость, не зацепить кого-нибудь в суматохе. Как много нужно было успеть!

– Простите, – сказал Олежка двум крашенным в рыжий цвет дамам, преградившим ему выход из зала. Им, видите ли, больше негде было порадоваться неожиданной встрече. – Простите, – повторил Олежка и вдруг с яростью вклинился между дамами, заставив их разлететься в стороны.

– Хам! – взвизгнули за спиной.

– Заткнитесь, твари, – бросил Олежка, не оглянувшись.

В вестибюль он вышел той самой походкой, которую принято называть «летящей». Это оказалось большой неожиданностью для охранника. В банке не принято двигаться так резво, размахивая базарными торбами на ходу. Опять же, здесь не звучит площадная брань. Охранник посуровел лицом и уставился на подозрительного молодого человека. Тот быстро приближался.

– Ля…Ляхов! – окрик прозвучал негромко, но очень тревожно.

Олежка узнал голос управляющего. Затравленно обернувшись через правое плечо, он увидел и самого банкира, спускающегося по лестнице. Это заставило его перейти с торопливой ходьбы на трусливую рысь. Он действовал подобно любому дилетанту, застигнутому на месте преступления: торопился спастись бегством. А, запрограммировав себя на бег, уже не мог остановиться.

Адреналиновое бурление в его крови порождало иллюзию, будто все происходит невероятно медленно, прокручивается в особом режиме. Оскальзываясь гладкими подметками по мраморной поверхности пола, Олежка спешил вырваться на свободу, но дверь приближалась неохотно.

– Эй! – крикнул охранник. На мгновение задумался и добавил: – Ты!

Еще один скачок ему навстречу. Растерявшийся охранник, позабыв про пистолет в кобуре, заслонил спиной дверь и растопырил руки на манер деревенского мужика, ловящего проворного поросенка. Пустая сумка, летящая вслед за беглецом, чем-то напоминала воздушный шарик Пятачка.

Олежка отчетливо слышал свое шумное дыхание и ясно видел крупную фигуру, преградившую ему путь. На таран идти было опасно. За мгновение до столкновения с фигурой в униформе Олежка, пукнув от усердия, пригнулся, намереваясь поднырнуть под вытянутой рукой. Охранник, угадав его маневр, тоже сместился влево и присел, готовясь перехватить добычу. Каучуковые подошвы его высоких ботинок оставили на кремовом мраморе черные полосы. Втянувший голову в плечи Олежка видел перед собой только эти массивные бутсы и теперь держал курс прямо на них.

– Га-а-аххх! – Охранник, получив сокрушительный удар в живот, озадаченно охнул и вознесся над полом в полусогнутом положении не до конца закрытого перочинного ножа.

Олежка как бы нес его на собственных голове и плечах. Вес многокилограммового тела не погасил инерцию его разбега. Он только успел ощутить, как чужая металлическая пуговица впечаталась ему в лоб, а в следующий момент услышал уличный шум и втянул ртом свежий весенний воздух.

Это зад охранника распахнул тяжелую входную дверь с маленьким окошком.

Если бы Олежка побежал чуть раньше или чуть позже, дверь обязательно оказалась бы запертой. Но как раз перед его рывком охранник узрел управляющего, спускающегося в вестибюль, и предупредительно отодвинул засов.

Управляющий так и остался стоять на лестнице, занеся ногу над ступенькой. Не просто неудобная, но и нелепая поза для крупной финансовой фигуры. Он забыл закрыть рот после того, как окликнул Ляхова. И выражение его лица было плаксивым. Возвращение коммерсанта в банк, а теперь эта пробежка по вестибюлю предвещали крупные неприятности. Опешил не только банкир. Все свидетели дикой сцены застыли соляными столбами.

А действие стремительно перенеслось наружу, на обозрение широких народных масс.

Они, эти массы, обычно не любят ходить мимо коммерческих банков. Ведь они передвигаются исключительно пешком, а значит, не располагают ни счетами, ни кредитными карточками. Возле банков неимущие прохожие ощущают свою ущербность особенно остро.

Но этим погожим мартовским днем случайные прохожие, очутившиеся близ «Интербанка», были вознаграждены за свои нравственные страдания. Ибо сценка, разыгравшаяся перед их восхищенными взорами, вселила в души новую надежду на то, что богатые – они все-таки тоже плачут, причем кровавыми слезами. А это утешает бедных еще лучше, чем завещанное им царство божье.

– Гля! Во дают!

Неприступная банковская дверь резко распахнулась, и на улицу кубарем вывалились две сцепившиеся мужские фигуры, сразу нарушившие чинную обстановку. Дверью удачно задело пигалицу в козьей шубе, которая собиралась войти внутрь с грандиозным букетом израильских роз и тортом в пластиковой коробке. Возле любого коммерческого учреждения можно увидеть подобных ценителей вкусного и прекрасного, не делающих секрета из того, что лично у них продолжается бесконечный праздник с цветами, сладостями и шампанским. Пигалица, тащившая в коготках покупки стоимостью в три льготные пенсии, столкнулась с суровыми буднями. К полному восторгу малоимущей части населения она была сметена тяжелой дверью с крылечка и, теряя на ходу апломб вместе с праздничными атрибутами, некрасиво рухнула на раскисший газон, усеянный прошлогодней травой и окурками.

На этом сногсшибательная пантомима не закончилась, потому что два ее главных участника, вывалившиеся из банка на улицу, не могли и не желали останавливаться на достигнутом. Первым летел с крыльца здоровяк в пятнистой камуфляжной форме, столь естественной в городских джунглях. Поверх камуфляжа на здоровяке лихо сидела мужественная беретка с ленточкой, которая, впрочем, сразу упала в мутную лужу. Это произошло за доли секунды до того, как владелец беретки собственным телом припечатал ее сверху. А еще через мгновение на пятнистого парня обрушился парень в штатском пальто, довершая собой живописное нагромождение одушевленных и неодушевленных предметов.

Прохожие завороженно стояли на местах. В нескольких автомобилях, припаркованных поблизости, поспешно образовались щели для лучшего обзора. Белая «девятка» всколыхнулась, когда внутри ее одновременно подались вперед все три упитанных седока. У Бура, первым опознавшего Ляхова, со скрипом отвисла полуторакилограммовая челюсть, выпуская из глотки короткое, но емкое междометие «епт!..». Лекарь не успел согнать с физиономии ухмылку, которая появилась при падении козьей шубейки. Колобок опрометчиво забыл про сигарету, тлеющую уже возле самых губ, нервно зажевавших фильтр. Ляхов! Он творил что-то совершенно невероятное для овцы, обреченной на заклание. Он не брел покорно по указанной дорожке, он спешил прочь, и движения его были такими стремительными, что в сравнении с ним вся публика выглядела заторможенной.

Подмяв под себя охранника, Олежка тут же оказался на ногах, а тот продолжал полулежать на мокрых плитках, опираясь на локти, словно вознамерился позагорать на солнышке или наслаждался прохладной водичкой своей купели.

Отпрянувший было в сторону Олежка наткнулся спиной на нейтрального зрителя, задержался на долю секунды, и охранник сграбастал его за штанину. Олег попятился, тесня некстати подвернувшегося прохожего. Брючина затрещала, но охранник отпустил ее и ухватился понадежнее – за полосатую сумку, которая, по его мнению, была набита похищенными деньгами. Не сообразив отпустить никчемную ношу, Олежка отчаянно рванул сумку на себя, отчего банковский архангел был приподнят, развернут на девяносто градусов и протащен по земле до следующей лужи. Там он выпустил добычу из рук и остался лежать навзничь, потеряв пружинистость и ловкость, которые демонстрировал в спортзалах.

Высвободив злополучную сумку, Олежка издал торжествующий клич и огромными прыжками бросился наутек вдоль здания.

Бур завороженно следил за ним, пока его пальцы вместо ключа зажигания ощупывали пустоту.

– Уходит! – взвыл Лекарь тревожной сиреной, прощаясь с миллионом, премиальными и забубенной головой, которую Хан должен был открутить за столь бездарно «запоротую бочину».

Колобок, кряхтя, силился вытащить из-за пояса свою пневматическую игрушку, зацепившуюся под курткой неизвестно за что.

Тут вскочил на ноги поверженный охранник. Его спина и монументальный зад были мокрыми. Темные влажные пятна отчетливо выделялись на остальном коричнево-желто-зеленом фоне его формы. Но фигура охранника вовсе не казалась зрителям комической, потому что обеими руками он сжимал вытянутый вперед плоский пистолет, изготовленный к стрельбе по движущейся мишени. Злоумышленник, вырвавшийся из банка с большущей сумкой, находился уже в пятнадцати метрах. Времени на анализ ситуации не оставалось. Лицо охранника жалобно перекосилось.

Зеваки поняли, что сейчас произойдет, еще до того, как прогремел выстрел. Они шарахнулись в стороны от беглеца, опасаясь попасть под пулю заодно с ним. Стайку студенток вынесло на проезжую часть, где сразу раздался визгливый унисон их голосов и звуков резкого торможения машин. Нетрезвый мужчина с бутылкой пива в руке впопыхах опрокинул лоток торговца видеокассетами, и они одновременно заматерились, стараясь переорать друг друга. Обреченно заголосила старуха, которой не позволяли отбежать подальше скованные старческим артритом ноги. Все это многоголосие было перекрыто одиноким сухим выстрелом.

Олежка, мчавшийся к спасительному красному «жигуленку», услышал не выстрел, а взрыв, да такой оглушительный, словно произошел он внутри его собственной головы. Он увидел, как бросились врассыпную люди, прежде чем взрывная волна опрокинула его, заставив выронить папку и сумку. Упав, он больно ударился головой, в глазах на мгновение потемнело, но тут же обморочный мрак рассеялся, и окружающий мир наполнился необычайно яркими красками, разнообразными запахами и сочными резонирующими звуками.

Это насторожило Олежку. Под перекрестными взглядами зевак он ощупал ушибленную голову и поднес руку к глазам. Пальцы и ладонь оказались красными и липкими, как в детстве, когда Олежке нечаянно раскроили затылок половинкой кирпича. И, как тогда, ему было совсем не больно, а только муторно и страшно.

Он с трудом встал, кое-как обрел равновесие и, шатаясь из стороны в сторону, пошел прочь. За спиной негодующе закричали, заулюкали. Где-то взвыла одна сирена, другая, третья. Олежка побежал, волоча ноги. За ним погнались, но сколько именно было преследователей и кто они такие, знать абсолютно не хотелось. Он знал, что оглядываться нельзя ни в коем случае. И останавливаться тоже.

Даже оставшись совсем один, он не прервал свой бег. Мчался вперед и вперед, хотя вокруг уже не было никого и ничего, только он сам, одинокий и крошечный, как искорка в сплошной темноте…

Для прохожих, замерших вокруг, все это выглядело иначе. Когда прозвучал выстрел, похожий на треск переломленной палки, вокруг светловолосой головы беглеца образовалось розовое облачко. Путаясь в своем пальто нараспашку, он вздрогнул, неловко оступился и упал, упал как-то странно – не по ходу движения, а назад. Там, где только что были разделенные пробором волосы и верхняя часть лица, не осталось ничего, кроме дыры, наполненной красным. Лежа на спине, молодой человек провел рукой по голове и поднес ее к отсутствующим глазам. Потом рука упала поперек набегающего ручейка крови, зато каблуки убитого быстро-быстро заскребли по земле, словно он порывался куда-то бежать.

– Полчерепа снесло, надо же, – подивились в толпе.

– А нечего было бегать. От пули не убежишь.

– Да заткнитесь вы!… Паря, а, паря? Ты как? Живой? Потерпи, сейчас «Скорая» приедет.

Ноги убитого двигались все медленнее. Почти не разжимая губ, он что-то простонал, но никто не разобрал, что именно. Одним показалось: «Жека». Другие услышали сдавленное: «Жалко»… Вот и все.

6

С того мгновения, когда Ляхов упал, и до того момента, когда он перестал сучить ногами, прошло не более двадцати секунд.

Банковский стрелок стоял истуканом с опущенным вниз пистолетом. Ожидал приза за меткость?

Вдоль мощенного фигурной плиткой тротуара одна за другой притормаживали машины, игнорируя нетерпеливые бибиканья задних. Остановившийся поблизости троллейбус грозил опрокинуться на бок под тяжестью желающих полюбоваться сквозь грязные стекла на настоящий свеженький труп. Новорожденные никогда не пользуются таким жадным интересом, как убитые. Город упивался бесплатным зрелищем. Даже цыгановатые воробьи, прекратив на время поиски хлеба насущного, возбужденно перечирикивались на ближних деревьях, спеша поделиться впечатлениями и похвастаться ими с опоздавшими на представление.

– Этот ка-ак побег! – орал изможденный очкарик в восхищенные лица обступивших его слушателей, жестикулируя азартнее поддатого регулировщика. – А тот ка-а-ак пальнет!

– Их всех надо перестрелять, всех! – мрачно заявила кряжистая женщина в оранжевой жилетке дорожного работника. – Вот просто взять всех и перестрелять!

Одним словом, шла потеха. Народ млел от медленно нарастающего возбуждения. Похоже, только в белой «девятке» собрались неблагодарные зрители, не сумевшие оценить эффектную концовку спектакля по достоинству. Слишком уж неожиданной и обидной для них оказалась эта концовка. Слишком обескураживающей. Маленькая команда потерпела полное поражение.

– Ну, Ляхов, ну, гнида! – Лекаря передернуло от негодования. – Выходит, кинул он нас, а? Кинул нас, барыга?

Колобок отрешенно смотрел перед собой. Тронув его за плечо, Бур скомандовал:

– Топай за сумкой и папкой. Шевелись, пока мусоровка не появилась!

Действительно, взбудораженное улюлюканье сирены приближалось с каждой минутой.

Колобок штопором ввинтился в разгоряченную толпу возле остывающего трупа. Перешагнув через него, Колобок быстро нагнулся и подхватил пухлую папку, испачканную кровью. Потом незаметно пнул пару раз сумку, сиротливо валявшуюся на тротуаре. Почти невесомая, она с тихим шуршанием отъехала подальше от столпотворения. На колобка стали коситься, но он уже подхватил добычу и возвращался к «девятке».

– Сумарь пустой, а Ляхов стопроцентный жмур, – доложил колобок товарищам. – Вот здесь, в лобешнике, дырища…

– Не показывай на себе, придурок, – предупредил суеверный Лекарь. – А не то такую же заимеешь.

– Сам заимеешь!

– Ша! – распорядился Бур. – Валите дорогу расчищать. Хрен проедешь. Послетались, как мухи на дерьмо!…

«Девятка» казалась намертво блокированной на месте, но два психованных парня в одинаковых замшевых куртках в считанные минуты совершили чудо, недоступное никакому гаишнику в белой сбруе и при жезле. Кому-то ткнули кулаком в лицо, кому-то хватило устного внушения. Окружающие машины зафырчали, освобождая пространство. Очень скоро «девятка» вырвалась на простор и, рассекая воздух белой торпедой, устремилась на базу, как называли седоки имение своего Папы. Спешить они спешили, но на ласковый прием в отчем доме никто из них не рассчитывал.


Действительность превзошла самые плохие их ожидания. То, что началось после сбивчивого рассказа троицы, было даже не яростной бурей. Тайфун, торнадо, цунами и землетрясение, вместе взятые. С вулканическим извержением угроз и ругательств.

– Долболобы, твари, сучьи потрохи! – Прохаживаясь по двору вдоль неровной шеренги приумолкнувших бойцов, Хан шипел и плевался, как переполненный бурлящим кипятком чайник. – Вы мне ответите! За все ответите, падлы! Упустили, раздолбаи, Ляхова!… – Произнеся ненавистную фамилию, Хан на некоторое время потерял способность говорить связно. Его перекошенный рот выдавал один убийственный эпитет за другим, выдавал в таком изобилии, что проклятий должно было с лихвой хватить для того, чтобы Ляхов до полного тления ворочался в своем гробу. Когда запас ругательств иссяк, Хан перевел дух и поочередно смерил взглядом трех штрафников, обреченно потупивших глаза. Во дворе, затянутом сверху маскировочной сеткой, было свежо и прохладно, но Хану, который забыл набросить что-нибудь посущественнее халата, было душно, так душно, что воздух приходилось втягивать в себя очень часто и шумно. – Коммерсанту повезло, – выдавил он наконец сквозь клокотание в легких. – А вам нет. Если «лимон» не отыщется, вам звездец. Выдеру и высушу. Вас и мам ваших…

– Не надо про матушек, – тихо попросил Бур, по-прежнему не поднимая головы. Но теперь в его позе читалось не смирение, а упрямая набыченность. – Лишнее это.

– Вы только посмотрите на него! – взвизгнул Хан и одним прыжком перенесся к Буру вплотную, словно собираясь впиться оскаленными зубами ему в глотку. – Маму его не тронь!…

– Не тронь, – подтвердил Бур. – Нужны козлы отпущения, ладно. А матушку мою оставь в покое.

Колобок икнул от неожиданности. В его понимании «козел отпущения» был равнозначен «опущенному козлу». Он плохо соображал, о чем идет речь, но, услышав опасное словосочетание, инстинктивно сложил руки за спиной, прикрывая ими напрягшийся зад. Хреновая была это защита, ненадежная. И колобок злился на Бура, затеявшего ненужные пререкания.

Хан обвел взглядом лица бойцов, стараясь определить общее настроение. В большинстве ускользающих взглядов проглядывало смущение. Буру сочувствовали. Следовало или немедленно покарать его на месте, или сыграть в благородство. Хан в задумчивости отошел на несколько шагов и сказал, не оборачиваясь:

– Мать – святое, согласен. Не по делу я выступил. Но ты, – он резко развернулся к Буру, – ты, брат! Где ты был, когда барыга меня кидал? Нас всех кидал, всю семью! Что ты можешь сказать пацанам, а? Чем оправдаешься?

Настроение в рядах подчиненных резко изменилось. Теперь все смотрели на Бура, смотрели выжидательно, как стая, готовая растерзать одиночку.

– Чем оправдаюсь? – Бур пожал плечами. – А ничем. Нашей вины здесь нет. Денег при Ляхове не было, факт. Что-то он с перечислением нахимичил. А банковские мутки не по нашей части. Скажешь не так?

7

Что он сказал? Хан замер. Не строптивая речь Бура была тому виной, а напоминание о банке. Управляющий! Вот с кого нужно начинать разборки! Где телефон? Путаясь в полах халата, Хан метнулся по направлению к дому, где оставил трубку. Впервые за многие годы он спешил за нужной вещью сам, вместо того чтобы просто приказать принести требуемое. Пальцы пробежали по кнопочкам телефонной трубки. Раздался голос банкира:

– Слушаю вас…

– Слушай, слушай, – отозвался Хан. – Внимательно слушай. А когда настанет время отвечать, не говори, что ты чего-то недопонял.

– В чем дело? – Голос управляющего звучал одновременно трусливо и агрессивно, пронзительно, как у крысы, загнанной в угол. Он заранее приготовился к объяснениям и не намеревался возвращать замыленные десять процентов. Их тайну унес с собой в могилу застреленный Ляхов, и управляющий «Интербанка» не хотел проливать свет на эту темную историю. – Кто говорит?

– Говорю я, – прошипел Хан, даже не подумав представиться. – Говорю я, а отвечаешь ты. Если ты вздумал меня дурачить, то сначала придумай надпись на свою могилу. Хотя это лишнее. От тебя останется одно ухо, грязное волосатое ухо на память родным и близким. Я не шучу, ты меня знаешь.

– Никого и ничего я не знаю! – трубка в ханской руке пронзительно верещала. – Какие ко мне могут быть претензии? Ваш человек получил деньги и сразу же перевел их дальше. Теперь сами разбирайтесь! Мне от вас ничего не надо! Я выдал кредит в соответствии с законом и дальше тоже буду действовать в соответствии с законом!

Морщась, Хан отвел визгливую трубку подальше и произнес чуть ли не по слогам:

– Куда ушли деньги? Ну?

– Существует профессиональная этика, согласно которой…

– Запихни свою этику в задницу, – посоветовал Хан. – Мне нужен номер счета, куда ушли деньги. Миллион баксов. Ты понимаешь, о какой сумме идет речь?

– Записывайте, – быстро сказал управляющий, явно готовый к такому повороту. – Платежная ведомость номер…

Хан ничего не записывал. Он легко запоминал любые цифры: номера машин, телефонов, счетов. И он уже окончательно понял, что Ляхов его банально кинул, отправив деньги совсем не по тем реквизитам, которые ему были даны.

– Частный предприниматель, значит, – медленно произнес Хан, налегая на шипящие и свистящие. – И он получил всю сумму? – По тону вопроса можно было легко догадаться, что Хан знает всю правду.

– Разумеется! – твердо соврал управляющий.

– Частные предприниматели, они люди ранимые, отзывчивые. – Хан притворно зевнул. – И такие, знаешь, разговорчивые… Мы ведь его обязательно найдем, банкир…

– Ищите, кого хотите, делайте, что хотите, а меня оставьте в покое, – плаксиво зачастил голос в трубке. – Тут полно милиции, своих проблем хватает. И не звоните мне больше! Мне от вас ничего не нужно!

– Даже ста тысяч? – злорадно поинтересовался Хан, прекрасно знавший, что его телефон прослушивается круглосуточно.

Почему бы не подставить мимоходом использованного человека? Завтра этому человеку уже не будет ни холодно, ни жарко. Возможно, он успеет заказать билет в какую-нибудь Калифорнию, на слет финансовых гениев, жаждущих объединить свои высокооплачиваемые мозги для очередной хитромудрой комбинации. Но некоторым бывает сложно донести свои мозги до нужного места, не растеряв их по дороге. Не дослушав возмущенного кудахтанья банкира, Хан оборвал бесполезный разговор. Посидел, нахохлившись, в огромном мраморном холле, угрюмо собираясь с мыслями, негромко окликнул:

– Эй! Бура ко мне, живо!

Странно, только что в холле было пусто и тихо, как в усыпальнице фараона, но кто-то услышал, кто-то подсуетился, кто-то моментально выполнил приказ. Бур вошел. Встревоженное воинство осталось снаружи, домовая челядь ютилась по закоулкам, он был с Ханом один на один, с глазу на глаз, нос к носу. Но доверительного отношения от этого не возникало. Один хищник вошел в клетку к другому. Тот, который был моложе и сильнее, невольно сутулился, склонял голову, замедлял шаг. Он не смел наброситься на своего вожака, хотя не ожидал от него ничего хорошего.

– Присаживайся, – Хан вяло махнул рукой в сторону свободного кресла. Он не любил, когда над ним нависали мощные фигуры. Хорошо бы кликнуть пару костоломов для страховки, но дар подчинять людей своей воле следовало тренировать и совершенствовать. Не глядя на Бура, Хан отчеканил: – Слушай и запоминай. «Лимон» на тебя вешать не стану. Но вины с тебя тоже не снимаю. Менялы с банкирами – моя забота. А твоя забота – частный предприниматель, на счет которого ушли деньги. Ох, как мне нужен этот человек! – Последние слоги Хан выплюнул с лютой ненавистью. – Найдешь и привезешь мне его голову, живую голову, говорящую. Понадобится помощь, говори. Всех подключим, кого нужно. Весь город на уши поставим. Но, – тут ханский взгляд приплыл из задумчивого далека и впился в переносицу Бура, – за предпринимателя отвечаешь ты лично!

– Почему я, Хан? – Бур прекрасно понимал, что означает последняя фраза, и покрутил шеей, словно пытаясь высвободить ее из невидимой петли.

– Потому что я так решил! Ты был рядом с Ляховым! Ты должен был просечь, что он надумал нас бортануть! Я же тебе поручал его стеречь? Поручал?

– Поручал, – неохотно признал Бур.

– А ты его устерег?

– Нет. – Тон Бура стал совсем замогильным.

– Вот и исправляй свою ошибку. Рой землю, ищи предпринимателя. Через полчаса я буду знать о нем все, что можно узнать о человеке через мусоровку. Кстати, Адвоката нигде не видел? – Хан вскинул голову. – Еще этого хрена моржового искать недоставало… И Оля… – Под конец тирады вид у Хана был по-настоящему озадаченным.

– Оля спала, когда мы Ляхова забирали, чтобы везти… Ну, туда… – Бур не решился обмолвиться о неудачной конвертации.

– Спит? Если так, то что-то чересчур уж крепко… Не нравится мне все это, Бур, ой не нравится…

Хан махнул рукой. Не на историю с миллионом, нет. Просто отослал Бура с глаз долой.

По прошествии часа он сидел в одиночестве на прежнем месте и с трудом переваривал информацию, которой удалось разжиться за столь короткий срок.

Итак, после попойки в ляховской квартире Аслан оказался в больнице, а Адвокат пропал без вести. Теперь в этой квартире мусора колдовали над мертвой Олей. А частный предприниматель оказался не кем иным, как двоюродным братом покойного Ляхова. На первый взгляд – хренотень какая-то. На самом деле – партия, разыгранная как по нотам. Не на итальянский ли мотивчик?

Глава 10

1

Всеобщему смятению предстояло усилиться еще больше. А его главный виновник лежал на спине и смотрел в потолок с таким вниманием, словно видел перед собой большущую страницу книги судьбы. Страница была совершенно пустая. Трещины, пятна, мушиные мумии. Никаких огненных письмен.

По левую руку от Жеки лежала трубка сотового телефона, по которому никто не звонил и не мог позвонить, разве только для того, чтобы напомнить об оплате. Справа от Жеки сопела девушка по имени Зинаида – наивная девушка, мечтающая о свадебном платье и прочих глупостях, вплоть до обкаканных пеленок своего ребенка. Жека посмотрел на нее, спящую с некрасиво открытым ртом, и вздохнул. Не разглядел он в Зинке последнего на земле человека, который радуется просто тому, что он, Жека, есть. А потому грубовато потормошил ее и сказал:

– Просыпайся, родная. Время к вечеру, сиеста закончилась. А для тебя есть дело.

– М-м? – ее глаз, окаймленный размазавшейся тушью, сонно уставился на него. – Какое дело?

– Ответственное. Партийное задание.

– Я в партии не состою, – промурлыкала она, пытаясь ластиться. – Только пионерочкой успела немного побыть. Всегда готова…

– Одевайся! – Жека встал и, подавая пример, натянул штаны.

– Ты куда-то уходишь?

– Это ты уходишь. – Заметив ее растерянность, он широко улыбнулся и успокаивающе сказал: – Что ты так испугалась, глупышка? Просто ты должна выйти во двор. Там через пятнадцать минут появится один дедуля, который тебе кое-что для меня передаст. Вот и все.

– Какой еще дедуля?

– Седенький, – ответил Жека. Немного подумал и добавил: – В пыжиковой шапке.

– Как же он меня узнает, твой дедуля? – усомнилась Зинка.

– Если сию минуту не начнешь одеваться, то очень просто: выгоню на улицу голую и босую.

Зинка неохотно слезла с тахты, подхватила одежду и поплелась в ванную. Жека проводил боевую подругу оценивающим взглядом. Заложит? Нет, вряд ли. Встречу с бывшими компаньонами расценит как досадную случайность, а потому скорее всего на допросе будет молчать, как партизанка. Мечту о подвенечном наряде не так-то просто разрушить. Это для женщин святое, святее родины. Ну а если Зинка все же выдаст его адрес, то и это не беда. У пистолета есть ответы на любые каверзные вопросы…

– Где ждать твоего гадкого старикашку в облезлой шапке? – Зинка уже стояла в прихожей, опять веселая и улыбающаяся.

– Просто прогуляйся по двору. Он видный такой, высокий. И очки с вот та-ку-ущими линзами. – Жека изобразил пальцами воображаемую оправу. – А передаст он тебе конверт с деньгами. Там должно быть десять тысяч. – Жека нахмурился. – Но я же тебе доверяю, понимаешь? Ведь не сбежишь с деньгами?

Зинка истово помотала головой и скрылась за дверью. Жека подошел к окну, закурил и стал угрюмо наблюдать за одинокой фигуркой, бредущей между темными лужами. Потом фигурке неожиданно составили компанию еще две, мужские. Чук и Гек, вынырнувшие из машины, как чертики из табакерки.

Когда Зинка, подхваченная под руки, оглянулась на окна дома, за которыми остались ее девичьи грезы о любви до гроба, Жека быстро отвел взгляд. Казалось бы, с такого расстояния и глаз Зинкиных не разглядишь толком, а надо же – отчаяние он успел увидеть. Огромное отчаяние в далеких-далеких глазах.

Он не стал смотреть, как Зинку проволокли мимо мусорных баков и запихнули в машину. Он не услышал ее робких попискиваний, на которые, в общем-то, было плевать всем в этом мире. Он больше ничего не хотел знать. С тем и сгинула Зинка, не интересная никому, кроме своих родителей. Всякое они передумали. Могла доченька на иглу сесть, могла – не в ту попутку. А в то, что прискакал за ней принц на белом коне и увез в сказочную страну, почему-то не верилось совершенно. И проводил Зинку запоздалый родительский плач в сводке местных новостей: «Ушла из дома и не вернулась… Всех, кто может что-нибудь сообщить о местонахождении…»

Вот и вся панихидная.

2

Освещенное изнутри здание ЦУМа напоминало громадный корабль, плывущий сквозь ночную мглу и туман. Корабль, плывущий в никуда.

Внутри понуро бродил народ, пропитанный мартовской сыростью. Отделы частников ломились от изобилия, переливались всеми цветами радуги, сверкали зеркальными отражениями и мишурой, благоухали на все лады, звучали музыкальными переливами, манили взор. Публика ходила, смотрела, щупала, приценивалась. Но у большинства посетителей вид был такой понурый, будто они заблудились в волшебной сокровищнице и мечтают теперь только о том, чтобы поскорее выбраться на волю.

Жека немного подефилировал вместе со всеми по первому этажу, приглядываясь не к прилавкам, а к двум эскалаторам, неспешно ползущим вверх и вниз. Войдя в универмаг, Мила, разумеется, покрутится немного на первом этаже, а потом отправится на второй и при этом непременно воспользуется одним из эскалаторов, чтобы не бить попусту свои тоненькие ножки. Жека надеялся, что не попадется ей на глаза раньше времени и сумеет выявить слежку, если таковая будет. Надеялся, но не очень. По-настоящему он полагался лишь на «ТТ», рукоятка которого вспотела в его правой ладони, сунутой в карман.

Мила возникла с получасовым опозданием, когда уже появились серьезные поводы для сомнений. Надменно откинув коротко стриженную головку на шикарный меховой воротник долгополого пальто, она направилась прямиком через зал, ни разу не оглянувшись по сторонам. Вполне объяснимое поведение. Если странный клиент поутру просто разыграл ее, то следовало делать вид, что она явилась в универмаг ни на какое не свидание, а мимоходом, за покупками.

Побродив за девушкой некоторое время, Жека убедился, что маневрирует подобным образом лишь он один, бесшумно нагнал ее и тронул за плечо:

– Вы не скажете, как пройти в библиотеку?

Произнося классическую гайдаевскую цитату, он улыбался, а глаза его перемещались по залу, выискивая возможных топтунов.

Мила резко обернулась, но для того, чтобы увидеть того, кто стоит за спиной, ей пришлось одной рукой примять свой пышный воротник.

– Фу ты! – сказала она, дохнув на Жеку гамбургером вперемешку с ментолом. – Напугал!

– Надеюсь, не до смерти? – шутливо обеспокоился Жека, а сам ненавязчиво заставил Милу развернуться, чтобы изменить сектор обзора.

– Да что ты меня вертишь, как куклу какую-то!

– Чтобы лучше видеть твои глаза.

Глаза у нее были почти бесцветные, водянистые – такой бледной окраски они часто бывают у женщин ненасытных во всех отношениях. В остальном о Милиной внешности сказать было нечего. Просто одна из современных барышень, располагающих хорошей косметикой и дорогими шмотками.

– А что глаза? – Мила перешла на игривый тон.

– Они манят меня, влекут. – Жека бросил последний настороженный взгляд поверх ее головы. – Как и ты сама. А я? Кому нужен я?

– В смысле?

Жека посерьезнел:

– Моей персоной никто не интересовался?

– А-а, поняла, – с облегчением ответила Мила. – Напрямую нет… Но какая-то суета была… И на меня странно косились, я чувствовала. – Изложив свои интуитивные выкладки, она забросила в рот