Book: Ну и дела!



Ну и дела!

Марина Серова

Ну и дела!

Глава 1

Не открывая глаз, я сладко потянулась. Возвращаться в утреннюю реальность не по-осеннему жаркого сентября мне не хотелось.

Люблю сны про дождь. Стук капель по листьям — что может быть приятнее в этой противной жаре? Осенний лес, мокрые листья, прохладные капли на лице…

Нет, хватит торчать в нашем резко континентальном климате. А что? Разве я не заработала пару недель отдыха? Где-нибудь в Скандинавии. Ведь там уже настоящая осень?

Вот встану сейчас и напишу заявление:

«Директору частного сыскного агентства Ивановой Т. от старшего детектива Ивановой Т.

Прошу предоставить двухнедельный отпуск в связи с успешным завершением дела об ограблении ювелирного магазина „Аурум“. По существу дела докладываю: похищенные бриллианты оказались обычным кварцем, ограбление — инсценировкой. Директор магазина — в КПЗ, гонорар получен и сдан кассиру Ивановой Т.».

Сама и резолюцию наложу: «Не возражаю. Иванова Т.».

Впрочем, стоит ли разводить бюрократию? Бумаги всякие плодить. Раз уж я не возражаю…

Я наконец открыла глаза.

Секунд пять я еще наслаждалась ласкающим слух звуком капели.

— У кого бы уточнить, сплю я или нет? — произнесла я, уже не сомневаясь в последнем.

Хватило одного взгляда на потолок.

С него шел дождь.

Осенний дождик из моего приятного сна.

Увесистые капли стучали по крышке письменного стола…

Да и черт с ним.

Вставать по-прежнему не хотелось.

По стопке чистой бумаги на столе…

Стоит ли из-за этого беспокоиться?

По свежему номеру журнала «Парапсихология», который я вчера даже раскрыть не успела.

Вот это уже серьезно. Терпеть не могу раскисшей бумаги. Надо спасать журнальчик.

Я вскочила с постели и бросилась к столу. Увы, журнал уже плавал в луже и весь набух от влаги, словно губка.

Ритм потолочной капели тем временем с вялого «andante» перешел на уверенное «allegro» и явно нацелился на «molto allegro».

С криком «Полундра!» я бросила на стол какой-то тазик и, натянув на ходу свитер и джинсы, сунула в карман ключи и через три ступеньки устремилась на верхний этаж.

Наверняка этот розовый толстячок Юрочка умотал на дачу и забыл закрыть кран. А его вечно обиженная на жизнь жена еще три дня назад уехала к родне в район жаловаться на своего непутевого муженька-лежебоку.

Открыть шпилькой замок Юрочкиной двери для взломщика с такой квалификацией, как у меня, — пять с половиной секунд. Вот если бы мне пришлось иметь дело с дверью в мою квартиру, я бы провозилась наверняка не менее получаса. Я сама придумала оригинальную систему, повышающую секретность замка, но, даже зная ее принцип, справиться с ней без ключа нелегко. Поэтому я никогда не покидаю свою квартиру, не захватив ключей.

Так и есть — в коридоре воды по щиколотку, а из ванной доносится явное журчание воды.

Я устремилась к ванной комнате.

Распахнув дверь, я успела выбросить вперед правую руку и костяшками пальцев резко ткнуть стоявшего за дверью человека в основание шеи.

Однако я не услышала характерного после таких ударов хрипа.

Падая вместе с незнакомцем, я боковым зрением зацепила в зеркале над раковиной умывальника отражение темной фигуры, опускающей на мою голову руку с пистолетом.

Последним из моих органов чувств отключился слух.

«Голову придержи, захлебнется», — голос отдалялся и таял вместе с моим сознанием.

«Чего это они обо мне заботятся?» — подумала я и провалилась в небытие.

Сознание вернулось вместе с сомнением, что со мной все в порядке.

Болела голова. Мои руки, которые оказались почему-то у меня за спиной, затекли. Двинуть я ими не могла.

Я попробовала открыть глаза, но так и не поняла, удалось мне это сделать или нет. Мутная тьма, в которой я куда-то плыла, не рассеялась.

Наконец до меня дошло, что я сижу с вывернутыми назад руками и каким-то темным чехлом на голове.

Я пошевелила пальцами ног и ощутила набухшие от воды домашние шлепанцы.

Воздух был влажным, и пахло мокрыми половиками.

Подведем итоги ревизии: обоняние вернулось, осязание — тоже, что со зрением — пока трудно сказать. Хорошо, хоть ноги двигаются.

Наносить удары я умею и в темноте — на слух.

Почему, кстати, так тихо?

И что же такое с памятью?

Ах да, осенний дождичек…

Я припомнила испорченный журнал, и настроение мое резко ухудшилось.

Ко всему прочему, мне удалось пошевелить пальцами рук и ощутить на запястьях наручники. Это меня окончательно расстроило.

Когда только эта «гопота» научится разбираться в своих делах без моей помощи! Я по горло сыта их умилительной манерой общения: вместо «здравствуйте» — железякой по голове, потом или свяжут, или в мешок засунут. Сроку дают не больше трех дней, и не вздумай отказываться — «башку прострелю!». А неразрешимая загадка для них всегда только одна — не знают, кто их «кинул» или подставил. Ну, когда знают, там разборки простые — пороховой дым коромыслом, горы трупов, море крови. Впрочем, все их загадки выеденного яйца не стоят — для меня. Обычно я в срок укладываюсь.

Что самое неприятное — с деньгами они расставаться не любят. Сама не позаботишься — гонорар не получишь. Вместо долларов расплатиться норовят парой выстрелов. Интересно, вот если кому-то из них удастся меня пристрелить в качестве вознаграждения за отлично сделанную работу, к кому они потом будут обращаться со своими проблемами?

Короче, вывод из анализа ситуации следующий: меня ждет очень неприятный клиент.

Кстати, чехол на голове — это что-то новенькое. Обычно они любят покрасоваться, мускулами поиграть.

Итак, поскольку я жива — значит, со мной хотят вступить в переговоры и собираются диктовать свои условия.

Нагло, но в современных традициях.

Что ж, послушаем, о чем речь. Пора подавать признаки жизни.

Я издала легкий стон.

— Очнулась, сыщица? — хохотнул где-то впереди и вправо хрипловатый голос.

Судя по тембру, его обладателю было лет тридцать — тридцать пять. Он явно наслаждался ситуацией, довольный тем, что так легко обвел вокруг пальца известную всему городу своей интуицией Ведьму.

«Сучонок!» — чуть было не сказала я, но вовремя остановилась. Злоба — верный источник энергии, но бездарный советник.

— Я беру двести долларов в сутки. Кроме того, вы оплачиваете непредвиденные расходы. Кроме того — делаете ремонт в моей квартире. Кроме того — моральный ущерб за насилие над личностью. Моей. Все это вам обойдется в сумму…

— Молчать! — рявкнул тот же голос уже гораздо ближе ко мне. — Шерлочка Холмсова!

Мы оба помолчали.

Я хорошо представляла местоположение его головы и левого уха, за которым находится особая парализующая точка. Легкого прикосновения большого пальца моей правой ноги было бы достаточно, чтобы он провалялся без сознания гораздо дольше меня. К сожалению, я так и не смогла определить, наедине мы с ним или нет. Его подручные, число которых я чисто умозрительно определила как «минимум двое», ничем не выдавали своего присутствия. Но это не значило, что их не было рядом.

Не люблю боли, а без помощи зрения трудно уворачиваться от ударов.

Макушка моя болела, словно мне туда гвоздь вбили.

Я поморщилась.

— Ты мне не хами, Иванова, — уже спокойно продолжал мой невидимый визави.

Мне даже показалось, что тон у него стал слегка заискивающий.

— Я тебе работу предлагаю. По твоему профилю.

— Я в отпуске.

— Считай, что тебя отозвали. В связи с производственной необходимостью.

— Почему вы решили, что я займусь вашим делом?

— А куда тебе деваться?

— В Швецию. Или в Норвегию. Там, говорят, сейчас прохладно.

— Не сегодня.

— А когда?

— Когда найдешь мне одного человека.

Мы еще помолчали.

— Я же просил не хамить. А я прошу редко. И только нужных мне людей.

Странный какой-то клиент. Другой бы в ухо мне уже заехал. А этот чуть ли не извиняется.

Что-то он слишком уж нервничает.

А нервничать, по правде говоря, нужно мне.

Ситуация, знаю по опыту, серьезная. Козырей у меня — ни одного.

Нужно хотя бы информацией обзавестись.

— Ладно, давайте о деле. Мне в любом случае нужно узнать подробности. Хотя бы для того, чтобы отказаться.

— Деловая, блин! Отказаться… Я — Коготь. Слыхала?

«Конечно, слыхала!» — хмыкнула я про себя, стараясь не реагировать на слишком уж известную в Тарасове фамилию.

— Слыхала…

Он был этим явно удовлетворен.

— У меня пропал человек. Ну… после меня — второй. Ну, заместитель мой, что ли. Все мои дела вел. И пропал. Это наверняка Заврайон. Или узбеки. Саид, то есть туалетный паша. Знаешь его?

«Кто же в Тарасове не знает Саида Хашиева, главу узбекской общины, владельца сети платных туалетов в центре города? Многими, очень многими уважаемый человек. Кроме архитектурно-сантехнических сооружений, владеет шестьюдесятью процентами лотков в окрестностях городского универмага. Восьмое место в реестре тарасовских частных капиталов. У тебя, Коготь, кстати, — двадцать второе. Только зачем ему с тобой связываться?» — все это пронеслось у меня в голове за долю секунды.

Я молча кивнула.

— Саид хочет меня обуть. Я завод покупаю. Авиационный. Большие деньги отдаю. Сапер… Это Димку, зама моего, Сапером кличут. Он все знает. Сколько, где и когда. Встречу я уже отменить не смогу. Стрелки забиты на воскресенье. Я Сапера знаю. Три дня он молчать будет. А потом расколется.

— Я-то тут при чем? — прервала я его монолог.

— Ты его найдешь. И уберешь.

— Не по адресу. Это не мой стиль.

— Плевать на твой стиль. Не сумеешь — я тебя сам пристрелю… — Заткнись! — вдруг заорал он, хотя я просто молча обдумывала свое положение. — Гонорар свой получишь. После того. Все?

Я молчала.

А что я могла сказать?

— Иди. У тебя есть три дня. Сегодня вторник. До вечера можешь подумать. На картах погадать.

Он хохотнул.

— В среду начнешь работать. В субботу утром отчитаешься. И получишь свой гонорар. Если правильно все сделаешь.

Я поняла, что аудиенция окончена. Их криминальное сиятельство меня отпускают.

До поры до времени.

Кто-то, может быть и сам Коготь, взял меня за плечо и поставил на ноги.

Тысячи иголок вонзились в затекшие ступни.

Куда там махать ногами, ходить-то толком не могу.

Несколько шагов по коридору я шла на ватных ногах, покачиваясь, как с глубокого похмелья, и надеясь только на своего невидимого конвоира, что он не даст мне врезаться лбом в косяк.

Меня вывели на площадку.

Девять ступенек вниз. Поворот. Еще девять ступенек.

Я стояла перед дверью в свою квартиру.

— Иванова, — услышала я приглушенный голос Когтя у самого своего уха, — давай без фокусов. Иначе это окажется твоим последним делом. Незавершенным.

Вот и последнее предупреждение получено.

Сейчас совершится ритуал прощания.

Мои затекшие руки вдруг освободились и повисли по бокам.

«Наручники сняли», — догадалась я, сама поражаясь своей проницательности.

Я почувствовала, как чья-то рука совершенно бесцеремонно лезет мне в карман. В сочетании с собственной беспомощностью очень неприятное, кстати, ощущение.

Звякнул ключ от моего секретного замка.

Толчок в спину.

Зацепившись шлепанцем за порог, я грохнулась плашмя на пол, не успев опереться на все еще безжизненные руки.

Чехол с меня во время падения слетел, и, оглянувшись, я успела разглядеть высокую щуплую фигуру с капроновой маской на лице.

«Коготь?»

Он бросил ключи на пол, потянул за дверную ручку и беззвучно закрыл дверь.

Щелкнул замок.

Я вновь была в своей собственной квартире.

Прошло, наверное, часа полтора после моего пробуждения.

Я снова была в горизонтальном положении, правда, уже не на моей любимой антикварной кровати размером с небольшой теннисный корт, а на полу в коридоре.

И от моего утреннего элегического настроения не осталось и следа.

«Какой деликатный клиент попался. Что это он все нервничал, однако?» — подумала я и, поймав себя на речевом обороте, которым злоупотребляют жители Крайнего Севера, не могла не улыбнуться.

Глава 2

«Допрыгалась, голубушка…»

Уменьшительно-ласкательными именами я себя называю, только когда раздражена.

На саму себя, естественно.

Другой человек, кто бы он ни был и как бы себя ни вел, раздражения у меня не вызывает никогда.

Злость — бывает, желание оказаться с ним в постели — иногда, хотя и редко, ирония — почти всегда. Но чтобы я считала, что кто-то ведет себя не так, как должен вести, — такого со мной никогда не случается.

Люди поступают так, как считают нужным. Это закон жизни, а к законам у меня уважительное отношение. Будь то законы общения или законы государства.

Впрочем, утром я вовсе и не прыгала, а валялась в постели.

В крайнем расслаблении ума.

Иначе я сообразила бы, что на дачу Юрочка уехал еще вчера вечером, с ночевкой. Жена-то его у родственников в деревне, он такие моменты не упускает. Лишь бы от соседских глаз подальше, чтобы не настучали женушке.

Да я же вчера сама обратила внимание: его «Нивы» нет под окнами, дорогу не загораживает — Юрочка ставит машину не там, где удобно, а там, где из окна видно.

Значит…

Значит, кран в таком случае был открыт всю ночь.

А потоп начался только утром.

Одно из двух: или ночью не было воды, или у меня что-то с головой.

«Ласточка, тебя, наверное, сильно по головке стукнули…

Ведь ты же вчера первым делом под душ полезла, чтобы смыть с себя ощущение липких рук, которыми тебя пытался лапать в ресторане этот юный козел, владелец „Аурума“. Он, видите ли, был тебе очень благодарен, но считал, что лучшее вознаграждение для женщины — его, козла, сексуальное внимание.

Так что не отключали ночью воду.

А просто ты — дура».

Возразить было нечего.

«Удобно на полу-то? Может быть, подушечку принести?»

«Принеси!» — чуть было не сказала я, но вовремя спохватилась.

Раздвоение сознания — первый признак растерянности и потери контроля над ситуацией.

А это верные симптомы будущего проигрыша.

Я действительно все еще лежала на полу в коридоре, внимательно рассматривая стесанные каблуки моих любимых туфель. Решив наконец не выбрасывать их все же, а отдать в ремонт (оказывается, эту проблему я обдумывала параллельно с вопросом о несвоевременности потопа), я с трудом села и тут же схватилась за голову.

Макушку венчала огромная шишка, которую даже погладить не удавалось — прикосновение причиняло резкую боль, а в глазах было полно какой-то золы, очевидно, от искр, сыпавшихся снопами после удара.

Кое-как я добралась до кухни, достала заветный пакет и запустила в него руку по локоть. Успокаивающая волна медленно поднялась по правой руке до плеча и расплескалась по всему телу.

Кофе. Пять килограммов зерен отличного мокко.

Я не знаю почему, но это всегда меня успокаивает.

Год назад эти зерна мне подарила колдунья из Индонезии, с которой мы познакомились в Джакарте на международном симпозиуме гадалок, организованном ЮНЕСКО. Она говорила только на своем местном наречии, и поначалу я лишь с сожалением разводила руками — и на английском, и на французском, и еще на дюжине европейских языков, на которых я кое-как, но все же могу изъясняться. Она была искренне огорчена и просветлела, лишь когда я догадалась выложить на стол перед ней кости, карты Таро и другой наш профессиональный инвентарь. В конце концов мы отлично поняли друг друга. Для языка символов нет существенных различий между Ведьмой из Тарасова и колдуньей с Калимантана. А в сочетании с языком жестов он, оказывается, способен служить для общения не хуже, чем какой-нибудь эсперанто. Эти зерна она собрала своими руками и высушила. «Не пользуйся ими часто, — предупредила она. — Пей этот кофе только в крайних случаях».

Ну что ж, случай, надо признаться, крайний.

За год я выпила две чашки. Пора заваривать третью.

Сердце перестало отбивать синкопированный ритм какой-то джазовой пьесы и перешло на мой любимый рабочий: «Строевой шаг, исполняемый взводом отличников боевой и политической подготовки». Впрочем, по последнему предмету это могут быть и двоечники.

Опухшая макушка уже не причиняла мне особого беспокойства и только оскорбляла мое эстетическое самосознание нарушением пропорций моей головы.

Постепенно начала восстанавливаться вся атмосфера утреннего общения со столь навязчивым клиентом.

Вспышкой в мозгу взорвалось негодование и наполнило мою кровь адреналином.

Мне выкручивают руки. Бесцеремонно стучат по голове. Суют головой в какой-то противный чехол и заставляют целый час нюхать лежалые нитки.

Я даже чихнула — то ли от возмущения, то ли от желания освободиться от воспоминания об этом запахе.

Наконец, меня толкнули в спину, и я грохнулась на пол и чуть не рассыпалась, как финансовая пирамида на пятом месяце своего существования.

Да меня фактически избили и унизили какие-то бритые ублюдки со лбами питекантропов и желаниями сексуально озабоченных гамадрилов. Меня, Ведьму, известную всему Тарасову своей интуицией, своей независимостью, своим интеллектом, своим… да своей красотой, наконец! Разве не я берусь за все дела об убийствах, перед которыми у уголовного розыска опускаются руки и все остальное? И нахожу убийцу! Разве не я освободила уже десять… да нет, пятнадцать заложников? Я! Не я спасла от разорения владельцев трех самых крупных на Турецкой улице магазинов, когда на них наехала молодая и потому наглая и голодная вьетнамская мафия? Я! А где теперь сама эта мафия? Сидит! А кто ее посадил? Я!!! Да я этих ублюдков… Нет, со мной так нельзя… Меня знают… Да меня все знают! Меня в Индонезии знают! На Калимантане! Меня…



Стоп.

Опять я забыла о ее предупреждении. Индонезийская коллега объяснила мне, что ее кофе не только помогает вновь обрести цельность личности и единство психики, но и обладает одним побочным действием: резко усиливает эмоционально-чувственное восприятие.

Три месяца назад, когда я пила вторую чашку этого кофе, на меня нахлынуло такое сильное физиологическое желание, абстрактное, не направленное ни на кого из знакомых мне мужчин, что я просто на стенку лезла, пока не сообразила, в чем тут дело.

Ну, конечно, стоило мне забыть о необходимости контролировать свое подсознание, которое с помощью этого кофе выплывает на поверхность психики, как меня тут же понесло: я! я! я! Просто фонтан «эго» какой-то получился.

Кстати, о фонтанах.

Один любимый мною литератор, с которым я даже почему-то ощущаю генетическое родство, писал, помнится:

«Если у тебя есть фонтан, заткни его. Дай отдохнуть и фонтану».

Воспользуемся советом мудреца. Может быть, я состою с ним в каком-нибудь дальнем и тайном родстве. Уж не согрешила ли с ним моя пра — или скорее прапрабабушка? Несомненно, она, как и я, владела тайнами оккультных наук и секретами мистического искусства. И уж конечно, любила ироничных литераторов. Значит…

Ничего не значит, кроме того, что у тебя, красавица, явные отклонения. А это еще один признак растерянности.

Хватит. Пора приходить в норму. Время идет, а вместе с ним уходят и твои шансы справиться с ситуацией.

Наконец реальность обрела твердые и определенные очертания. Голова работала четко и ясно, с надежностью добротного логического механизма. Типа счетной машинки «Феникс». Но для первоначального анализа ситуации и этого вполне достаточно.

Я убрала пакет с драгоценным кофе и уставилась на свое отражение в зеркале. Выглядела я довольно помято, но это сейчас меня мало беспокоило.

«Что делать будем?» — спросила я внимательно и спокойно смотрящую из зеркала Танечку Иванову.

Она молчала.

«Вот и отлично», — ответила я сама и потеряла интерес к проблеме раздвоения моего сознания.

Вопрос, однако, не рассеялся в пространстве, а, наоборот, настолько «набух» от своей актуальности, что почти материализовался. Я физически ощущала его в воздухе.

«Что делать?»

Ни садиться за решетку за преднамеренное убийство, ни отправляться по этапу на каторгу, подобно моему известному революционно-демократическому тарасовскому земляку, захватившему приоритет на риторическое использование этой вопросительной грамматической конструкции, ни долго и безуспешно лечиться от пулевых ранений, подобно другому любителю задаваться этим вопросом, решившему, что он знает ответ, и умершему в счастливом заблуждении, — ничего этого мне явно не хотелось.

У меня есть одно, очень помогающее мне в жизни убеждение: нет проблем без решения, нет вопросов без ответов, есть искусство формулировать вопросы.

Искусством этим я за многолетнюю практику предсказательницы и гадалки овладела очень неплохо и давно поняла, что прежде, чем браться за гадальные кости или магические карты, нужно четко себе представлять суть самого вопроса.

Минуту я сосредоточивалась, затем выдала новый вариант:

«Делать-то что?»

Ответ может быть не только положительный или отрицательный, невозможность сформулировать вопрос сама по себе достаточно информативна. Это тоже ответ. Причем однозначный.

«Не хватает информации».

А это уже подсказка — что делать.

Конечно же — собрать в кучу всю информацию, выстроить ее, а там она сама подскажет, куда направлять свои действия.

Итак: я должна найти человека, которого похитили и держат с целью выпытать обстоятельства предстоящей финансовой операции с крупной суммой наличных денег. Об этом человеке я не знаю практически ничего. Кроме того, что два дня он будет молчать, а потом почему-то расколется. Так считает клиент.

О клиенте известно гораздо больше. Если это действительно Коготь, достаточно заглянуть в вышедший месяц назад справочник «Криминальный Тарасов» и узнать о нем массу подробностей. Можно, впрочем, и не заглядывать, память у меня феноменальная.

В детстве, помню, я поставила в тупик врача-окулиста, называя ему без запинки все буквы из таблицы для определения остроты зрения. Он долго морщил лоб, пока не заметил, что я вовсе не смотрю на таблицу, а отвечаю по памяти, лишь следя за его указкой. И я честно призналась, что не вижу буквы ниже третьей строчки, просто, когда заходила в кабинет, взглянула мельком на таблицу.

За месяц справочник успел стать раритетом, но не потому, что пользовался огромной популярностью массового тарасовского читателя. Дело в том, что в нем содержалось девяносто восемь фамилий, наиболее известных в тарасовских криминальных кругах. На каждую фамилию справочник сообщал массу сведений «закрытого» для гражданского общества характера. Причем не выдуманных, а полностью соответствующих реальности. Это я поняла, как только раскрыла тоненькую книжечку на первой попавшейся странице.

Поняла и то, что автор страдает то ли мазохистским, то ли суицидальным комплексом. Любой из девяносто восьми указанных в справочнике имел основания свести с ним счеты за разглашение нежелательной и даже опасной для себя информации.

Помню, я секунд за тридцать раскрыла прозрачный псевдоним, за которым укрылся молодой, но уже скандально известный тарасовский журналист, и, позвонив ему в редакцию, посоветовала уехать из города, пока взволнованная свалившейся на нее информацией уголовка будет сажать его героев и читать вместе с ними справочник страничку за страничкой. Он тогда бросил трубку, а через три дня попал в очень сложную дорожную ситуацию, когда обнаружил, что тормоза в его машине испорчены, а впереди крутой спуск на трассе с интенсивным движением. Проявляя чудеса вождения, он почти преодолел весь спуск, но в конце вылетел за обочину и врезался в кооперативный гараж, пробив металлические ворота и изуродовав не только себя, но и стоявшую в гараже машину. Не знаю даже, остался ли он жив, помню только, что его отвезли в спецгоспиталь УВД.

Надо ли говорить, что справочник разошелся мгновенно, причем знакомые мои книжные лоточники рассказывали, что книга уходила партиями, причем по астрономической цене. Сейчас «Криминальный Тарасов» можно найти только у коллекционеров-библиофилов. Можно даже и купить. Он стоит чуть дороже, чем подержанная «шестерка» выпуска начала девяностых с разумным износом двигателя.

О Когте там сообщалось следующее:

«Когтев Иван Дмитриевич. Год рождения — 1964. Образование — среднее. Женат. Жена — Когтева Людмила Анатольевна, 1966 года рождения, образование — незаконченное среднее, домохозяйка. Детей нет.

Руководитель организованной преступной группировки (ОПГ) „Зона отдыха“, включающей 20–25 постоянных членов. Криминальную деятельность начал в 1980 году, объединив вокруг себя рэкетиров-индивидуалов, работавших в микрорайоне тарасовской городской Зоны отдыха имени Короленко. При переделе сфер влияния в 1988 году был тяжело ранен в разборке с чеченской группировкой. Его группа была ликвидирована чеченцами. Сведений о деятельности в 1989–1992 годах нет. В 1993 году вновь появился в Тарасове и захватил лидерство в группировке того же микрорайона. До 1996 года его группа ликвидировала не менее 27 человек, в том числе 80 процентов чеченской группировки. За это время 8 раз был арестован, но не судим, поскольку его участие в ликвидациях ни разу не было доказано. В 1996 году перешел на легальное положение, открыв посредническую фирму „Зона отдыха“. Уставной капитал при регистрации — 5 миллионов рублей. В 1997 году двое когтевских соучредителей по „Зоне отдыха“ утонули в Волге. Есть основания предполагать, что не без помощи Когтева. Тела их не найдены. Сегодняшний оборот „Зоны отдыха“ — около пяти миллионов долларов. Число работающих –14 человек: директор, секретарь, два охранника, десять менеджеров. Неофициально фирма располагает двумя опергруппами боевиков численностью по 8–9 человек. Контролирует западный сектор города и завокзальный район. Преимущественные интересы — оптовая торговля продуктами питания, недвижимость, медикаменты. Осуществляет в своем секторе контроль за торговлей оружием и наркотиками. Зависимым от „Зоны отдыха“ фирмам принадлежат 2 промышленных предприятия, 7 магазинов, 18 ларьков».

Теперь припомним психологические моменты нашего утреннего разговора.

Во-первых, он явно нервничал.

Хорошо бы знать почему?

Из-за Саида? Боится его?

Ну да — чеченцев он не боится, а узбеков боится.

Я мысленно пожала себе руку и произнесла ритуальную фразу: «Поздравляю вас, гражданка, соврамши!»

Что же тогда? Боится, что из-за разборки с узбеками сорвется все дело и ему не достанется лакомый кусочек?

Почем у нас, кстати, сегодня заводы? Авиационные?

Сказать трудно. Наш авиационный, конечно, банкрот. С полгода уже как стоит и только митингует, зарплату требует. Но ведь там основных средств сколько! Горы корпусов. Километры площади. Если все это сейчас по дешевке купить… Да по-умному распорядиться… Да потом махнуть куда-нибудь подальше от Тарасова…

Наверное, соблазнительно.

Только вот есть одна неувязочка.

Не будет Саид с Когтем связываться. Он Когтя, конечно, не боится, но рисковать своей легальной стабильностью не будет даже из-за авиазавода. Осторожный он. И предусмотрительный. Кстати, его фамилии не было в «Криминальном Тарасове». Хотя ее там не могло не быть. И скорее всего она там была. Девяносто девятой. Или сотой. Но вышел справочник без Хашиева. Сколько бы ему это ни стоило, теперь у него проблем нет: так же спокойно и уверенно правит своим туалетным ханством, а не торчит на допросах в уголовке.

И что же из этого следует?

Да ничего не следует.

Я наконец поняла, что избегаю главной проблемы: мне поручили не только найти, а убрать, ликвидировать, убить человека. И это самое неприятное.

Конечно, мне приходилось убивать людей.

Моя профессия предполагает опасные ситуации, и слишком часто. И от того, кто выстрелит первый, зависит, кто останется в живых. А поскольку жить мне всегда хочется, я обычно не дожидаюсь, когда будет нажат курок наставленного на меня пистолета.

На моем счету не столько трупов, сколько у Когтя, но дело, собственно, и не в этом. Я убивала только защищаясь. И никогда, и никто не может заставить меня убить человека, который не угрожает мне немедленной смертью.

Никто и никогда.

Коготь совершенно недвусмысленно поставил меня перед выбором: или я убиваю его пропавшего заместителя, или он убьет меня. Учитывая его квалификацию, я не сомневаюсь в реальности угрозы.

Проблема заключается в следующем: можно ли расценивать обещание Когтя меня пристрелить как угрозу немедленной смерти?

Наверное, нельзя. Или можно?

От того, как я отвечу на этот вопрос, зависит, что мне делать дальше.

Пора посоветоваться с высшими силами.

Я достала гадальные кости, которые всегда при мне. Они столько раз помогали мне принимать правильные решения в сложных ситуациях. Три косточки, отполированные прикосновениями пальцев нескольких поколений индийских и индонезийских колдунов. Двенадцать граней на каждой. Три набора цифр, которые складываются в тысячи комбинаций, для каждой из которых есть свое толкование. Все они записаны в гадательных книгах. Но с моей памятью не нужно в них постоянно заглядывать, символическое значение каждой комбинации я помню наизусть.

Кости матово блеснули и застыли на кухонном столе.

2+32+20.

«Воздержитесь от решений, наверняка они провалятся».

Ну что, съела?

Кости-то сегодня заодно с Когтем.

Сказано же тебе было: работать начнешь завтра. Вот и не рвись в бой, как застоявшийся Россинант. До субботы успеешь еще и набегаться, и голову поломать.

Я невольно взялась за макушку. Каламбурчик получился не слишком удачный.

Короче — все. Отдыхать. Активных действий не предпринимать, ждать, когда само что-нибудь свалится на голову.

О-о-о! Опять про голову…

Думать о чем-либо вообще расхотелось.

Осталось единственное желание: как можно скорее оказаться там, где застало меня сегодняшнее утро, — в своей антикварной кровати.

Это ли не цель желанная? Забыться сном. Уснуть… и видеть сны?

Хватит цитировать классику. Подъем. И марш в постель.

Пять шагов по коридору показались мне десятью километрами степной дороги, если судить по насыщенности дорожных впечатлений.

Но стоило мне увидеть свой письменный стол, как оцепенение с меня мигом слетело.

Помнится, на нем должен стоять тазик, в который лилась вода с потолка. И еще должен валяться в луже воды испорченный журнал.

Ничего этого на столе не было. Он сиял насухо вытертой полировкой, и на нем красовалась белая пластмассовая папка для бумаг. Сверху было типографски оттиснуто «CLIP FILE A4», и больше ничего не было.

Кажется, уже что-то свалилось, хотя и не на голову.

Я даже посмотрела вверх, но, кроме обезображенного мокрым пятном потолка, ничего, конечно, не увидела.

«Посмотрим, что за папочка», — сказала я себе, плюхаясь на постель.

Внутри оказалась целая куча каких-то документов.

Я перелистала их все и поняла, что Коготь позаботился собрать информацию о своем пропавшем Сапере и доставил мне ее на дом. Пока я сидела наверху без сознания.

Спасибо и на этом. Значит, я сэкономлю как минимум полдня, которые ушли бы на добывание подобной информации.

Мое внимание привлекла одна странность в подборе документов: их как будто вытряхнули из традиционной бабушкиной картонной коробки, которая затем переходит в наследство дочери, потом внучке и в которой хранятся документальные следы существования поколений.

Сверху лежало свидетельство о рождении Сапелкина Дмитрия Ивановича, выданное Октябрьским районным загсом города Тарасова в 1964 году. Под ним — несколько табелей успеваемости за разные классы средней школы, аттестат об окончании. («Смотри-ка, ни одной тройки», — искренне удивилась я.) Совершенно сбила меня с толку следующая бумажка — почетная грамота, которой был награжден в 1972 году токарь-фрезеровщик шестого разряда Иван Николаевич Сапелкин за успехи в социалистическом соревновании. Затем следовало свидетельство о разводе родителей Дмитрия Сапелкина, датированное тем же 72-м годом.

Потом я просто листала какие-то бумажки, пока не наткнулась на написанный от руки список, озаглавленный следующим образом: «Статьи, под которыми ходит Сапер». В нем было восемь строк, состоящих из цифрового кода статей Уголовного кодекса РФ последней редакции без всякой расшифровки и комментариев. Это не помешало мне тут же прикинуть общую сумму маячившего Саперу срока.

М-м-м-да-а… Если бы в судейской практике не существовало правила поглощения меньшего срока большим, Саперу светило бы тридцать четыре года пребывания в местах лишения свободы. Как раз столько, сколько он успел уже прожить на свете.

Одно убийство, два ограбления, одно вымогательство, остальные — мошенничество. Вот, значит, кого мне предстоит ликвидировать.

Хотелось бы взглянуть на внешность этого героя моего «криминального романа». Я не верю Ломброзо и Лафатеру, но почему-то не думала, что Сапер окажется обладателем слишком уж облагороженной интеллектом физиономии. Внутреннее чувство подсказывало мне, что фотографий я в этой папочке не найду.

Я быстро пролистала оставшуюся пачку бумаг. Так и есть.

Ни одной фотографии.

Не тем я занимаюсь. Иду на поводу у Когтя. Он мне для чего-то эту папочку подсунул.

Я потеряла всякий интерес к подброшенным мне бумагам и швырнула папку на влажный еще пол. Пошел он к дьяволу со своим Сапером, кто бы там его ни похитил.

Вот позвоню сейчас в ФСБ, и пусть они разгребают сами эту кучу дерьма.

Я даже потянулась к лежавшему на подушке телефону.

Но что-то меня остановило. Ах, да — кости: «Воздержитесь от решений…»

Не бросить ли еще разок? Вопрос принципиальный: звонить или разгребать вышеозначенную кучу самой?

Я вновь достала кости.

То, что произошло потом, повергло меня в состояние оцепенения. Я попыталась подсчитать вероятность случившегося, но число вырисовывалось настолько нереальное, что я невольно взглянула на кости — они-то хоть существуют.

Трогать руками я их боялась, уверенная уже, что и третий раз подряд выпадет: 2+32+20 — «Воздержитесь…» и т. д.

Все. Теперь я настолько воздержусь, что даже пальцем не пошевелю. Одна и та же комбинация чисел подряд два раза — это уже не предсказание, это предупреждение. А когда кости предупреждают, не стоит проявлять строптивость и настаивать на своем.

Через минуту я откровенно засыпала. Сознание вяло барахталось на поверхности, цепляясь за обломки еще недавно столь важных для меня мыслей.

«Информации — море…

Если я одного из них не убью, другой…

Нет, ни за что на свете…

Я вам не киллер, я…

Куда ж нам плыть?

Зачем мне вообще куда-то плыть? Зачем трогаться с места, с моей шикарной уютной кровати? Зарыться в нее, забыться в ней… уснуть, погрузиться, утонуть…»

Темная, желанная, туманная мгла рванулась мне навстречу. Я растворялась в ней, принимая в себя ее и отдавая ей всю себя. Я сама стала этой мглой, я знала все и обо всем.

Передо мной не стояло ни одного вопроса, ни одной проблемы. Мои желания тут же превращались в действия, не давая мне возможности даже сформулировать их.

Все вокруг заливал резкий, яркий свет.

Какие-то бесконечные коридоры с уходящими вверх и вниз лестницами, по которым я немедленно устремлялась, стоило мне почувствовать под ногами первую ступеньку.

Путь был бесконечен, я уже задыхалась, я торопилась, но ступеньки возникали одна за другой без малейшей надежды, что они когда-нибудь закончатся. Ступени были крутыми и высокими, стертые ежедневными подъемами и спусками тысяч подошв, они были скользкими и делали каждый шаг обманчивым и опасным. Иногда я срывалась и проезжала целую лестницу по этим скользким ступеням, охваченная волной радости от того, что так быстро удаляюсь от преследования.

Там, у начала первой лестницы, я смогу остановиться и, оперевшись на широко расставленные ноги, поднять свой пистолет и уверенно ждать падающее на меня огнедышащее чудовище, гнавшее меня сверху вниз по лестницам.

Я чувствовала обжигающие языки огня на своем лице, волосы мои вспыхивали каждый раз, когда меня охватывало клубом пламени.

Как только я четко увижу его голову, я выстрелю.

Наконец-то из клубов дыма выныривает знакомая голова в черной капроновой маске, торчащая на отвратительной длинной драконьей шее. Я знаю, что это Коготь и мне нужно первой нажать курок.

И, уже нажимая его, я замечаю вторую голову в такой же капроновой маске слева от Когтя — и ее я знаю: это голова Сапера, и сейчас она сожжет меня огромным клубом ядовитого пламени. Уже практически после выстрела, когда пуля выходила из ствола пистолета, я чуть качнула стволом влево и подрезала пулю, как футбольный мяч или теннисный шарик.

Медленно, очень медленно, так, что я видела, как она вращается в плоскости, перпендикулярной направлению выстрела, пуля летела в Когтя, все больше и увереннее отклоняясь в сторону головы Сапера…

Глава 3

Меня разбудил выпуск телевизионных новостей.

Чтобы не пропустить чего-нибудь важного из текущей официальной информации, я заранее программирую таймер своего телевизора на неделю вперед, и голоса дикторов врываются в мою жизнь организованными мною самой неожиданностями.

Еще отстреливаясь во сне от кошмара, я слушала сухие официальные фразы, половина которых вообще не содержала никакой информации, кроме свидетельства о недостаточном владении их авторов нормальным русским языком.

Середина очередного стилистически-грамматического феномена заставила меня широко раскрыть глаза и уставиться на вещавшую с экрана перезрелую девицу, интонации и движения которой говорили о ее непреодолимом желании походить на Арину Шарапову. Она точно копировала слова и жесты, но провинциальные дикторы отличаются от звезд информационной службы Центрального телевидения так же сильно, как заводные куклы от настоящих младенцев: жизни в них нет, непосредственности.

Впрочем, в тот момент я об этом не думала, слова, произносимые вполне посредственной телевизионной девицей, сами влетали в меня и прочно во мне застревали, поскольку были адресованы именно мне, я в этом была уверена.

«Губернатор Тарасовской области поставил перед правительством Тарасовской области задачу перепрофилировать находящийся, как известно, в очень сложном финансовом положении авиационный завод на выпуск сельскохозяйственной техники, в которой так нуждаются сегодня труженики тарасовских полей. Перед ними стоит почетная и ответственная задача…»

Что там стоит в сельской местности перед нашими тарасовскими крестьянами, я дослушивать не стала. Хотя предположить можно было лишь одно: стоит то же, что всегда стояло и стоять будет. И не изменится положение наших полукрепостных-полураскрепощенных свободным рынком крестьян, даже если мы на авиационных заводах начнем выпускать сеялки с веялками, Байконур засеем свеклой, а стратегическую авиацию переклепаем на химическую обработку полей. Как была у нашего российского хлебороба единственная свобода выбора — трахнуть смазливую поселянку в живописной копне душистого сена или сделать лишний круг на своем тракторе по необъятному полю — так и будет он вечно совершать свой выбор не в пользу повышения производительности сельскохозяйственного труда.

Но я даже не стала думать об этом, мысль мелькнула так… метеором в сознании. Сегодняшняя я нисколько не напоминала вчерашнюю.

Мельком поразившись, что за окном — солнечное утро, вероятно, уже среды, я отправилась под душ и устроила себе такую контрастную встряску, что от моих вчерашних размышлений, полных сомнений, не осталось и следа. Я точно знала: что делать, как делать и зачем.

Работа есть работа, ее система сидит у меня в крови: обработка информации, выработка версии, проверка ее соответствия реальности. И так последовательно по всем вариантам.

Конечно, иногда, и даже очень часто, я выбираю единственный истинный вариант из 10–15 возможных; иногда я прибегаю к помощи магии; иногда я настраиваюсь в резонанс с нужным мне человеком и получаю всю информацию, интуитивно угадывая его действия. Недаром же сложилась моя репутация ясновидящего сыщика.

Но если я когда-нибудь стану превозносить свою интуицию и утверждать, что распутываю узлы криминальных загадок и раскрываю абсолютно «мертвые» дела с помощью методов исключительно ментальных и магических, пожмите мне руку и произнесите ритуальную фразу: «Поздравляю вас, гражданка, соврамши!»

Успех сыщика лишь на пять, ладно, пусть на десять процентов зависит от его интуиции. Остальное — сплошная логика, которую лишь изредка разнообразят физические разминки: погони, преследования, драки, перестрелки, несанкционированные проникновения на охраняемые объекты и тому подобные каскадерские штучки. Девяносто процентов логики плюс десять процентов интуиции — вот формула моего труда.

Рассуждая о трудностях своей профессии, я набрала номер ответственного секретаря газеты «Тарасовские вести» Лешки Алексеевского.

Вот кто мне сейчас нужен. Стоит мне только сказать: «Леха! У меня срочное дело на авиационном», и через три минуты у меня будет временное удостоверение внештатного корреспондента «Тарасовских вестей», а Лешка уже будет просить по телефону какого-нибудь заместителя директора, чтобы меня встретили у проходной и не дали заблудиться в лабиринте заводских корпусов.

Ну, давай же, борода, бери трубку.

«Алло-о!»

Вместо скрипучего Лешкиного баритона меня приветствовал профессионально призывный женский голос. Знаете, сейчас все секретарши изображают этаких ласковых дурочек, ошарашивающих тебя интонациями, более всего соответствующими ситуации, в которой, находясь в сексуальной зависимости от мужчины, ты приносишь утреннее кофе ему в постель. Не знаю, как на мужиков, а на меня от этого веет плохо замаскированной фригидностью. На пэтэушных курсах им голоса ставят, что ли?

Так. Лешки на месте нет. Ладно, работаем по запасному варианту.

— Девушка, подскажите, пожалуйста, телефон отдела экономики.

Через сорок пять минут я уже ехала на «девятке» своей подружки Светки в сторону авиационного по пыльной улице Достоевского, с которой по распоряжению нашего охваченного реформаторским зудом губернатора сдирали трамвайные рельсы. Это воплощалась в жизнь одна из его кардинальных реформ — замена рельсового транспорта автобусным и троллейбусным.

Мне, собственно говоря, было бы до лампочки, если бы не постоянные заторы и объезды из-за переполнявшей проезжую часть дорожно-строительной техники. Что трамваями, что троллейбусами я пользуюсь только в крайних случаях — уходя от слежки или заметая следы.

Номер моей машины слишком хорошо известен и тарасовскому горГАИ, и моим потенциальным клиентам. Поэтому я часто пользуюсь Светкиной машиной.

В редакции все прошло именно так, как я и предполагала.

Я ни минуты не сомневалась, что никакие внештатные корреспонденты в отделе экономики не нужны. В «Тарасовских вестях», плативших в отличие от других газет умопомрачительные гонорары, даже штатные сотрудники вечно дрались за место в очереди на публикацию. Но из дружеской болтовни с Лешкой Алексеевским, которой мы изредка предавались за чашкой кофе в летнем кафе на Турецкой улице, я достаточно хорошо представляла себе профессиональные достоинства и житейские слабости журналистов этой газеты.

Отделом экономики руководил талантливый неудачник Саня Клейстеров, у которого в годы брежневского правления ушла почва из-под ног вместе с женой и уверенностью в своих профессиональных и мужских способностях. Сегодня он писал очень язвительные и ироничные материалы об экономической политике нашего новоиспеченного губернатора, на которые абсолютно никто, ни читатели, ни сам губернатор, не обращал внимания, ежедневно пил разливную «Анапу» в забегаловке на соседней с редакцией улице и страдал. Страдать в одиночку сорокапятилетний Александр Софронович не умел, а потому цеплялся за каждую попадающую в поле зрения юбку и часто искал забвения между грудей ее обладательницы, орошая их пьяными, но искренними слезами.

Каюсь, я воспользовалась знанием психологических проблем Александра Софроновича и, подав ему вполне определенную надежду на возможность совместного и очень внимательного обсуждения моего первого материала, тут же получила не только статус посланца редакции, но и задание побывать на авиационном, стоило лишь мне на это намекнуть.

В моей жизни никогда не было таких мужчин и, смею думать, никогда не будет, если, конечно, меня не поразит какое-нибудь патологическое слабоумие. Они никогда не вызывали у меня ни интереса, ни жалости, ни презрения. Но чем они, собственно, хуже или лучше всех этих «крутых» ребят, всаживающих пули друг другу в лоб только потому, что по-другому не умеют решать свои проблемы?

Просто таковы правила игры мужчин, покинутых в детстве женщинами. Игры «сироток», замышлявших втайне от себя убийство отца и не простивших «предательство» матери…

Минут пять я решала проблему парковки, безуспешно пытаясь всунуть «девятку» между приподнятых задов «бээмвэшек» и самоуверенно-безразличных спин джипов. Небольшая площадь перед проходной была до отказа забита средствами передвижения: это было похоже на выставочный зал автомобильного салона — разве что «Запорожца» не удалось мне встретить в стройных шеренгах скучающих без хозяев автомобилей.

Пристроив наконец машину метрах в трехстах от проходной, я спокойно направилась к огромным стеклянным дверям, на ходу обдумывая последовательность вопросов, с помощью которых намеревалась добыть необходимую мне информацию.

У турникета путь мне преградила в буквальном смысле неохватных размеров вахтерша.

На непрофессионала она скорее всего должна была производить грозное впечатление: головы на две выше меня, одета в форму защитной расцветки, на боку — кобура с торчащим из нее «макаровым», как я определила по рукоятке, но главное — свирепый взгляд и сдвинутые к переносице широкие черные брови. Меня это все, конечно, не обмануло, я сразу увидела и маскарадный, а не маскировочный костюм, и крайне неудобно для руки расположенную кобуру, и напряжение мышц лица, искусственно фиксирующих свирепость взгляда.

«В чью честь спектакль? — подумала я, молча подавая свою редакционную ксиву. — Высокие гости?»

— Андреич! Проводи еще одну, — высоким и совершенно несоответствующим ее внешности, каким-то бабьим голосом закричала свирепая охранница. — Что ж опаздываешь-то? — по-дружески проворчала она, возвращая мне бумажку. — Иди-иди, в сборочном они. Андреич проводит.

Андреич оказался хмурым юношей лет восемнадцати, у которого было неважное настроение, вероятно, из-за того, что ему очень хотелось в сборочный цех, туда, где все, а он вынужден был торчать у проходной, карауля опоздавших.

Сейчас в роли опоздавшей оказалась я. Интересно, на что это я опаздываю?

Доведя меня до дверей сборочного и вконец расстроясь, Андреич побрел обратно, а я проскользнула в цех.

— …и думал: чем же они лучше нас, тарасовцев? Да ничем. Такие ж люди, только японские, — усилитель разносил по гулкому цеху хорошо знакомый и даже уже набивший оскомину за предвыборную кампанию голос нашего губернатора. — Почему же они живут лучше нас? Ведь у нас земли в тысячу раз больше. И мы столько зерна вырастим за год, что эту Японию будем десять лет кормить со всеми ее японцами. Если, конечно, наладим выпуск комбайнов. Пусть только попробуем не наладить, — туманной фразой закончил свою тираду губернатор. Но, наверное, для директора завода в ней не было никакого тумана.

Я провела рекогносцировку.

В цехе — человек триста народу, причем как минимум половина — чиновники, их сразу узнаешь среди других людей, не по одежде, не по манере себя вести — по тусклому, безжизненному какому-то взгляду, в котором, кроме тупой исполнительности и непроходимой лени, можно различить только ненасытное корыстолюбие.

На чем-то вроде авиационного трапа — губернатор, общающийся с народом. Чиновники каждую паузу в его речи заполняли довольно оживленными аплодисментами.

Народ, правда, пока безмолвствовал и явно что-то обдумывал.

Я потихоньку двинулась в сторону народа. Надо же узнать его мнение.

Пристроившись к плечу пожилого мужчины лет шестидесяти и слегка оттеснив его, чтобы он понял, что я стараюсь получше разглядеть присутствующих и самого губернатора, я через минуту произнесла мрачно-озабоченным тоном:

— Сколько набралось-то, как тараканов.

Пожилой чуть повернул в мою сторону голову.

— Сама-то ты кто…

— Уж если мы кто и есть, так во… — я постучала костяшками пальцев по голове.

— Нам крошек с этого стола не перепадет. А кто митинговать будет, всех на улицу — под зад коленкой…

Пожилой в сердцах сплюнул. Я взглянула на него, изо всех сил стараясь передать взглядом ощущение безвыходности затравленной жизнью женщины.

Пожилой наконец решил, в каком из цехов я, на его взгляд, должна работать.

— Вас всех из конструкторского первых попрут. На хрена ему наши самолеты, ему комбайны нужны. Он одной рукой деньги из бюджета вынимать будет, а другой себе в карман класть, через наш завод и через комбайны, которые мы клепать начнем…

— Как это? — Недоуменный вопрос выскочил у меня совершенно искренне, не как у мифической авиационной конструкторши, а как у старшего детектива Т. Ивановой.

Но в сложившейся ситуации это, видимо, особой разницы не имело. Пожилой повернулся ко мне всем корпусом и посмотрел на меня как на дуру.

— Как? А вот так!

Он сделал характерный жест, смысл которого можно передать выражением: «поимели как хотели».

— У него тридцать процентов наших акций. А у нас с тобой по сколько? По пять штук? Вот и выходит, что мы с тобой во…

И он тоже постучал костяшками пальцев по лбу. Признаюсь, у него это вышло гораздо убедительнее, чем у меня.

Он еще раз плюнул себе под ноги и пошел к выходу. Я отправилась следом. В спины нам летело:

— …потому что Тайвань не жалеет инвестиций для своих предприятий. Это очень умная экономика. Я уже поручил министерству разработать наш, тарасовский вариант тайваньского варианта. Для инвестиций в производство комбайнов я выбью деньги из кого угодно. Вы должны уже были понять, что я просто так ничего не говорю, слов на ветер не бросаю. Ну а если не поняли….

Я не стала дослушивать, чем грозит непонимание туманных губернаторских намеков, и прикрыла за собой громоздкую дверь.

Впрочем, намеками губернаторские слова звучали только для непосвященных, если таковые в зале были, и для присутствующих на встрече журналистов — в качестве смыслового образца: пиши что хочешь, как хочешь и о чем хочешь, но смысл должен быть именно тот, что прозвучал у губернатора.


Результатами своей псевдожурналистской вылазки я не была ни удивлена, ни разочарована. Можно сказать, я ждала чего-то подобного. Ждала с самого начала, как только услышала о предполагаемой покупке Когтем авиационного завода.

В достоверности полученной в цехе информации я не сомневалась.

Пожилой мужчина, как я запросто выяснила у вышедшего меня проводить за проходную и плотоядно блестящего глазами Андреича, был председателем профсоюза сборочного цеха и, что самое главное, членом комиссии, наблюдающей за действиями администрации. Знать главных держателей акций он не только мог, но и должен был.

Конечно, губернатор сам не будет светиться в качестве акционера, его интересы кто-нибудь тайно представляет. Но не только шила в мешке, не утаишь и пакет акций, дающий право контроля. К тому же деньги доверяют только близким и преданным людям. И достаточно взглянуть на список акционеров…

Что мы сейчас и попытаемся сделать.

Я вновь набрала телефон Алексеевского. На этот раз он был на месте.

— Кто из близкого окружения или родственников губернатора является акционером АО «Авиатор»? — переспросил Лешка. — Отвечу тебе сразу — никто. Мы уже анализировали эту ситуацию.

А я, между прочим, ему ничего не говорила. Сам сообразил. Идея-то, оказывается, носится в воздухе.

— Но это не говорит о том, что ее не существует. Я имею в виду ситуацию, — продолжал Алексеевский. — Интересный факт: среди держателей акций авиационного числится бывший соратник губернатора — Днищев, который пропал из поля зрения полтора года назад, когда губернатор еще только собирался в свое нынешнее кресло. Мы располагаем общим списком акционеров, количественное распределение — это закрытые сведения.

— У него тридцать процентов, поверь мне на слово…

— На картах, что ли, нагадала? — съязвил Лешка. — Нужны доказательства…

Я повесила трубку. Доказательства нужны Лешке, мне доказывать ничего не нужно.

В результате всей моей сегодняшней суеты один факт оказался для меня неоспоримо доказанным.

Коготь врал о покупке им авиационного завода.

Зачем?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно провести логико-семантический анализ предыдущего высказывания.

Не подвергающаяся сомнению ложность утверждения о покупке конкретного завода должна обладать функциональностью высказывания, то есть иметь имманентно содержащуюся в ложном утверждении цель.

Какие цели можно вообще выразить данной семантической структурой?

Можно, например, дезинформировать получателя информационного сообщения. То есть меня.

В чем дезинформировать? Вариантов немного.

Первый: не Коготь покупает авиационный завод.

А кто?

И если это не Коготь, то при чем же здесь его заместитель Сапер и что у него хотят выпытать?

Здравого смысла в первом варианте слишком мало.

Второй: Коготь не покупает авиационный завод.

Опять-таки непонятно, при чем здесь Сапер? И если речь не идет о денежной операции, то кто его похитил и зачем?

Третий: Коготь покупает не авиационный завод.

А что же он покупает?

А что угодно: другой завод, магазин, вертолет, космический корабль, килограмм соленых огурцов, наконец. Что хочет, то и покупает. Зачем, собственно, об этом сообщать мне?

Это высказывание слишком общего плана, чтобы им можно было что-либо сообщить конкретное или, наоборот, с помощью него утаить что-либо конкретное.

Наконец, еще один вариант: не Коготь врал о покупке авиационного завода…

Стоп, стоп, стоп, ну это вообще белиберда какая-то получается. Видно, ничего толкового из этой фразы уже не выжмешь.

Суммируем позитивные утверждения.

Что у нас получается? Что суммировать, собственно говоря, и нечего.

Вывод однозначен — похищение Сапера не имеет отношения к финансовой сделке.

На этом, однако, анализ не исчерпал своих возможностей.

Коготь наверняка знал, что губернатор собирается выпускать комбайны вместо самолетов.

Узнать об этом не стоит совершенно никакого труда. В правительстве можно купить сведения о чем угодно. Оно мне напоминает восточный базар: ты найдешь информацию обо всем, что тебя интересует, стоит только хорошо поискать, да и купить ее можно будет за любую цену — все зависит от того, насколько опытен продавец и умеешь ли ты торговаться.

Так или иначе, я никогда не поверю, что Коготь случайно упомянул авиационный завод накануне сообщения о крутой перемене в судьбе этого завода. А раз не случайно — то намеренно был выбран именно авиационный завод.

Почему? Ответ довольно прост: в случае с АО «Авиатор», курируемым губернаторской группировкой, легче всего проверить слова Когтя и убедиться, что он врет.

То есть Коготь врет демонстративно, как бы подчеркивая сам факт своего вранья, обращая на него мое внимание. И тем самым подтверждает уже полученные мною выводы: похищение Сапера не имеет отношения к деньгам и еще — что-то не совсем понятно в поведении самого Когтя.

А это значительно сужает область моих поисков. Никаких Саидов Хашиевых не будет.

И слава Богу. Мне с одним Когтем возни хватит.

И вообще не будет пока никаких похитителей.

Если я правильно Когтя поняла, он зачем-то намеренно отвлекает мое внимание от внешних ситуаций и обстоятельств и направляет в какую-то определенную сторону. Осталось выяснить в какую.

Что мне известно, кроме внешних обстоятельств дела?

Что похищен некто Сапер и что он — заместитель Когтя.

Кстати, я не знаю, как выглядят ни тот, ни другой: Коготь при разговоре со мной принял двойные меры, чтобы избежать визуального знакомства, и это ему удалось. А в папке с документами Сапера не было, насколько я помню, ни одной его фотографии, даже младенческой.

И это не может не быть еще одним намеком Когтя.

Постойте, так меня же просто-таки настойчиво приглашают познакомиться с действующими лицами.

Ну что ж, так и поступим.

Глава 4

Время идет быстро, а я за полдня не сделала фактически ничего. На авиационном — это скорее развлечение, чем работа.

Поскольку к цели я не приблизилась ни на йоту.

К тому же обогатила себя совершенно ненужной мне информацией. Мало того, информацией достаточно опасной для ее носителя, особенно если владеет он ей в одиночку, так сказать, эксклюзивно.

Поэтому я тут же все, что мне было известно об отношении губернатора к АО «Авиатор», сообщила Лешке — профессиональному журналисту, надеясь не на его житейскую осторожность, а на профессиональную коммуникабельность. Губернатор, конечно, тысячу раз подумает, прежде чем рисковать своим положением, но… береженого Бог бережет.

Тем более я хорошо помню, что во время разговора с пожилым профсоюзником чувствовала на себе аж десяток пристальных взглядов, причем половина из них явно принадлежала людям решительным, энергичным и настороженным. По их глазам понять это было не так уж сложно.

Выяснить домашний адрес Когтя, зная его имя, отчество, фамилию и год рождения (спасибо «Криминальному Тарасову»), — задача для играющих в сыщиков первоклашек. Для чего же тогда и существует адресное бюро!

Кстати, одна из фундаментальных основ работы детектива — он не должен забывать, что ему доступны все способы получения информации, которыми имеют возможность пользоваться обычные граждане.

В философии это называется принципом Оккама, который в двух словах сводится к тому, что не надо придумывать ничего лишнего.

Жил Коготь, как я узнала уже через полчаса, на своей «малой родине», в микрорайоне городской Зоны отдыха.

Новый трехэтажный кирпичный дом, совершенно безобразной, надо сказать, архитектуры, возвышался над частными строениями, прилепившимися почти вплотную к ограде парка. Высокий железобетонный забор, массивные чугунные решетки на воротах, две сторожевые вышки на северном и южном концах вытянутого в этом направлении двора, гараж размером с приличный самолетный ангар, еще какое-то бревенчатое строение, судя по всему — баня. Гребень крыши венчал фонарь, явно сторожевой, из которого прослеживались все подходы к забору от соседних улиц.

Типичный английский вариант тарасовского розлива: мой дом — моя крепость. Хотя, честно говоря, мне этот прямолинейный бетонно-кирпичный дизайн напоминал не крепость, а зону. Зону длительного принудительного отдыха.

Как бы там ни было, а пристроиться где-нибудь поблизости с машиной для спокойного наблюдения было невозможно. Ломиться же напрямую было по меньшей мере неосторожно.

Поэтому я оставила машину на ближайшей стоянке, благо это было не слишком далеко, и отправилась в городок аттракционов, самое густонаселенное место в Зоне отдыха. Колесо обозрения, на мою удачу, работало. Я целиком заняла платформу-качалку, достала бинокль и через минуту все когтевские владения были у меня как на ладони.

Лучшей позиции для стационарного наблюдения нельзя придумать. Во-первых, постоянное изменение угла зрения не оставляет мертвых зон для наблюдателя. Во-вторых, чтобы меня обнаружить, охранник должен постоянно наблюдать за пассажирами «чертова колеса» в бинокль, что маловероятно. В-третьих… ну, в-третьих, если меня все-таки обнаружат, бежать отсюда практически некуда.

Еще одно правило работы сыщика: нет труда скучного, есть необходимый.

Я терпеливо и добросовестно откаталась на колесе два часа, сделав за это время пять полных оборотов, но зато после этого я, совершенно ничего не опасаясь, направилась к дому Когтя, собираясь среди бела дня открыто перелезть через чрезвычайно удобные для этого решетчатые ворота и без приглашения проникнуть в дом.

За время моего сидения на колесе я открыла одно благоприятное для моих намерений, но очень и очень странное обстоятельство: дом никем не охранялся. На сторожевых вышках и в фонаре на гребешке никого не было. Минут двадцать назад из дома вышла женщина и пешком (!) направилась в сторону улицы Достоевского, как я потом поняла — к автобусной остановке. Дом пуст, и лучшего момента для визита ждать было бы глупо.

Абсолютно никто из окрестных жителей не появился в поле моего зрения, не окликнул меня, когда я не торопясь перебиралась через ворота. Не залаяла ни одна собака — ни во дворе, ни на улице. Здешние места, видно, ко всему привыкли: лезет человек через забор, значит, ему так нужно, вмешаешься, себе дороже выйдет.

Замок на двери оказался гаражным, без ломика с ним было не справиться, а шуметь мне все же не хотелось.

Я пошла вокруг дома и обнаружила еще кое-что, заставившее меня серьезно задуматься: у одной из стен лежала мертвая немецкая овчарка весьма внушительных размеров. Вряд ли прошло больше суток, как ее застрелили.

Так и не сумев себе это объяснить, я двинулась дальше и в задней стене когтевского шедевра архитектуры нашла то, что мне было нужно, — небольшое, низко расположенное окошко какого-то подсобного помещения.

Чтобы не терять времени, я не стала аккуратно и тихо вырезать стекло циркульным стеклорезом с присоской, а просто двинула по нему локтем. На звон стекла дом ответил прежним молчанием.

Вытащив из рамы осколки, я протиснулась внутрь и оказалась в полуподвальной кухне. Подробности быта когтевского семейства меня мало интересовали, единственное, что я для себя отметила, — раковина была завалена грязной посудой, а на столе стояли начатая бутылка «Реми Мартэн» и чайная чашка с остатками того же коньяка.

Винтовая лестница вела наверх.

«Минут десять я могу себе позволить», — решила я и начала осмотр с первого этажа.

Семь комнат разной величины были обставлены одностильной мягкой мебелью. Я сразу открыла для себя массу мелких, но много сообщающих деталей.

Сиденья кресел и диванов были девственно упругими и не имели даже следов какой-либо продавленности. Полированные поверхности, очевидно, тщательно протирались, но в складках покрывающих столы скатертей я обнаружила целые слои пыли. Пыль для сыщика — это своеобразный хронограф, и показания его всегда красноречивы. Поэтому, когда я обнаружила толстый слой пыли еще и в стоящих на столах пепельницах, у меня не осталось никаких сомнений — здесь редко бывают люди.

Нежилая атмосфера этих с виду ухоженных помещений просто бросалась в глаза и поражала какой-то смертельной скукой. В одной из комнат явно жила прислуга, это следовало из царившего в ней беспорядка.

Но и прислуги сейчас в доме не было, иначе отсутствовал бы и беспорядок.

На первом же этаже я обнаружила и караульное помещение: деревянные нары для отдыха, длинный обеденный стол с двумя рядами массивных деревянных табуретов, стойка для автоматов. В караулке не было ни оружия, ни каких-либо предметов, говорящих о присутствии человека.

На втором этаже — огромная гостиная с пропорциональным ей круглым столом, сервированным на двенадцать человек, старинные напольные часы размером с платяной шкаф, несколько кожаных диванов у стен с журнальными столиками перед ними и высокими китайскими вазами по бокам.

Остальные помещения второго этажа также были нежилыми и предназначались, скажу кратко и без подробностей, для отдыха и развлечения гостей. Никакого интереса они у меня не вызвали.

То, что меня интересовало, находилось на третьем этаже. Мне нужна была комната Людмилы Анатольевны, когтевской супруги.

Вряд ли Коготь хранит дома важные документы. Сомневаюсь также, что он сентиментален и любит, разглядывая фотографии, вспоминать свое прошлое.

Его жена — дело другое. Неработающая женщина, живущая в атмосфере смертельной скуки этого дома, должна тосковать о своем прошлом, каким бы оно у нее ни было. Семейные фотографии в таком случае — масло в огонь, бальзам на душевные раны. Источник воспоминаний о прошлом и сладкой тоски по несвершившемуся счастью…

Прикинув заранее возможное расположение комнат и их распределение между членами семьи, я безошибочно открыла дверь нужной мне спальни.

В ней стоял крепкий спиртной аромат. На полу, в коньячной луже, валялась пустая бутылка того же «Реми», сигаретные окурки. На разворошенной кровати — скомканная женская одежда, пачка сигарет, сотовый телефон.

На старинном секретере неожиданно аккуратно, совпадая краями своих крышек с его углами, лежал альбом с фотографиями. Тот, что я искала.

Я взглянула на часы.

Прошло девять минут с начала осмотра когтевских владений. Пора уходить. Я никогда не делаю себе поблажек. Интуитивное ощущение отведенного мне времени у меня всегда бывает безошибочным.

Я вдруг почувствовала то ли присутствие, то ли приближение человека. Резко обернувшись, я напряженно застыла. За спиной у меня никого не было, но ощущение не исчезало.

Мысленно сканируя все помещения, которые проходила по пути на третий этаж, я не смогла вспомнить ничего подозрительного.

Но я слишком доверяю своим ощущениям, чтобы это могло меня успокоить.

Впрочем, есть прекрасная возможность свои ощущения проверить.

Итак, формулируем вопрос.

Угрожает ли мне опасность?

Я достала свой заветный чехольчик и выкатила на ладонь три полированные косточки.

5+22+28.

Я на мгновение даже забыла про свое ощущение тревоги. Очень странный совет дали мне магические кости.

«Если человек расскажет вам, кого и как он любил, вы многое поймете».

А может быть, странным был сам вопрос?

Я же не уточнила, угрожает ли мне опасность сейчас или вообще в ситуации с Когтем. А это все-таки два совершенно разных вопроса. И теперь узнать, на какой из них мне только что был дан ответ, я уже не смогу.

Прихватив альбом с фотографиями, я медленно двинулась в обратный путь, следя не столько за раскрывающимися углами, сколько за интенсивностью охватившего меня чувства опасности. Дом как будто выживал меня, из-за каждой двери грозя пулей, из-за каждого угла — ударом кастета. Мне пришлось пережить очень неприятную минуту, пока я не добралась до выбитого мною кухонного окна.

Выскочив наружу, я перевела дыхание. Двор оказался менее враждебен, но мне и в нем незачем было задерживаться. Тем же путем, через решетчатые ворота, я устремилась обратно.

Окна смотрели мне в спину.

Единственным моим противником было сейчас время.

Среда, можно сказать, уже прошла, а я почти не сдвинулась с места. По-прежнему у меня не хватало информации, чтобы окончательно понять ситуацию и полностью овладеть ею.

Я даже не стала рассматривать свою добычу, а бросила ее на заднее сиденье и устремилась по следующему адресу.

Сапер жил в центре, на тихой улице, в девятиэтажке застройки восьмидесятых. Адрес его я запомнила еще вчера, когда листала подброшенное мне Когтем досье.

Сориентировавшись по номеру квартиры, что находится она на шестом этаже, и сообразив, куда выходят окна, я удовлетворенно хмыкнула. Окна были темными.

Того я и ожидала. Из каких-то не совсем ясных мне самой интуитивных догадок следовало, что квартира Сапера должна сейчас пустовать. Несмотря на то, что у него была жена и четырнадцатилетняя дочь.

Похоже, так оно и есть. Остается только подняться на шестой этаж и убедиться.

Квартира была действительно пуста. В ней не было ничего.

Я в недоумении остановилась.

Луч фонарика пошарил по углам большого зала и остановился только на обрывках старых газет, ворохом лежавших на полу.

Я заглянула в две комнаты поменьше, в одной нашла голый матрас, возле которого стояла пара грязных тарелок и пустая консервная банка, в другой — кучу старой одежды в углу, стеклянные банки, тоже пустые, несколько школьных учебников.

Пустые комнаты отзывались на мои шаги гулким эхом.

Открытие ждало меня на кухне, тоже голой, если не считать двух старых стульев и поцарапанного стола, покрытого голубым пластиком.

На столе лежал альбом с фотографиями.

Очень похожий на тот, что я нашла в доме Когтя. Почти такой же.

Меня охватило неприятное чувство неизвестности следующего шага. Словно идешь с завязанными глазами и не знаешь, найдет ли твоя нога твердую опору в следующий момент.

Все мои действия были предугаданы, просчитаны. Кем?

Скорее всего — Когтем.

Моего появления здесь ждали. Как ждали, что я полезу в когтевский особняк. И я полезла, наивно полагая, что мои действия контролирую только я. И сюда, в квартиру Сапера, пришла в уверенности, что о моем визите никто не знает.

А меня практически вели по заранее проложенному маршруту, может быть, наблюдая за мной и посмеиваясь снисходительно.

Со мной забавлялись, как с какой-то молодой практиканткой.

Наглец!

Я не сомневалась, что это Коготь морочит мне голову.

Зачем ему нужен этот фарс?

Уже не скрываясь, я включила на кухне свет и взяла альбом.

Все. Домой.


Мне было стыдно.

Меня, Ведьму, водит за нос какой-то уголовник.

Мое профессиональное самолюбие было уязвлено.

День прошел по его сценарию. Финал задуманной им пьесы мне неизвестен. Если дело пойдет и дальше так же, я проиграю. Коготь может оказаться прав: как бы дело о розысках Сапера не оказалось моим последним делом, незавершенным.

От такой мысли я совсем расстроилась. Так недолго и уверенность в себе потерять.

Я принялась сосредоточенно возиться с кофеваркой, стараясь полностью очистить сознание от мыслей о Когте. Даже от следов мыслей о Когте.

Кофе, надо сказать, получился просто превосходный. Это меня сразу как-то успокоило. Я налила себе чашечку и устроилась на кровати, захватив оба так бесславно добытых мною альбомчика.

Будем рассуждать логически. Раз Коготь подсунул мне эти фотографии, значит, он хотел познакомить меня с действующими лицами. А может быть, и еще какую-то информацию сообщить.

Только зачем все это делать так сложно? Почему он не хотел, чтобы я его видела, когда мы разговаривали вчера утром?

Настолько не хотел, что не только на меня надел тот вонючий мешок, но и сам вырядился в маску.

Психологическое давление? Глупо. Впрочем, может быть, только я так считаю, что глупо, а он придерживается другого мнения?

«Слишком много вопросов, на которые ты пока ответить не можешь», — остановила я себя и занялась альбомами.

Занялась я, собственно, лишь несколькими фотографиями, на которых Коготь и Сапер, каждый в отдельности, были сняты крупным планом и средним, во весь рост.

Как мне удалось установить путем сравнительного анализа, Коготь сантиметров на десять выше своего подчиненного и выглядит гораздо менее развитым физически. Вспомнив фигуру в проеме двери, увиденную мною, когда он толкнул меня в спину и я свалилась на пол, убедилась, что это был Коготь. Худой, с продолговатой головой на длинной шее, он производил впечатление неуверенного в себе человека.

Наверное, это впечатление было обманчивым и многих вводило в заблуждение, ведь он дважды сумел стать лидером бандитской группировки, ликвидировавшей двадцать семь человек, если верить криминальному справочнику. А неуверенному человеку вряд ли такое по силам. И неизвестно еще, сколько из них на личном счету Когтя, хоть ни в одном убийстве, судя по информации того же справочника, его обвинить так и не сумели.

Черты лица крупные, глаза выразительные и глубоко посаженные, губы чувственные, подбородок далеко выступает вперед, уши слегка оттопыренные, скрытые прической. Встретив его на улице, я приняла бы его за инженера-проектировщика, артиста театра на вторых ролях или журналиста районной газеты.

И уж точно бы никогда не подумала, что этот человек — криминальный авторитет и контролирует сегодня пятую часть Тарасова и финансовые средства в восемь миллионов долларов.

Сапер оказался гораздо массивнее своего шефа, хотя и несколько ниже ростом. Накачанная мускулистая фигура, короткая шея, круглая коротко стриженная голова. Глаза маленькие, настороженные и, судя по всему, быстрые. В жизни, вероятно, излучает ощущение опасности. Уши, кстати, тоже оттопыренные, что у него заметно гораздо сильнее, чем у Когтя.

Теперь я знаю, как выглядят те, с кем мне предстоит работать.

«Вот этого, — я положила перед собой фотографию Сапера, — я должна пристрелить».

«А этот, — рядом положила фотопортрет Когтя, — пристрелит меня. Причем независимо от того, выполню я его задание или нет».

«Заба-а-вно», — протянула я, хотя ничего забавного в этом не находила.

Что будем делать дальше? Ждать подсказок от Когтя?

Я невольно поморщилась. Его неуверенная физиономия показалась мне в этот момент самодовольной, но отнюдь не зловещей.

Я швырнула осточертевшие мне альбомы на пол.

На кровати осталось несколько фотографий. Одна из них привлекла мое внимание. На ней был сфотографирован выпускной класс. Улыбающиеся девичьи и юношеские лица, молоденькая учительница. Как говорится, все впереди — и радости и муки…

Подожди-ка! Вот Коготь. Это фотография из его альбома. Но вот — чуть впереди, слева — это же Сапер! Точно Сапер.

Я подняла второй альбом. В нем нашлась точно такая же фотография.

Коготь и Сапер были одноклассниками!

Не это ли хотел сообщить мне Коготь таким странным образом?

Глава 5

В четверг я проснулась с ощущением цейтнота. Времени катастрофически не хватало. Еще два дня — и Коготь потребует отчета.

А я даже еще не понимаю главной интриги ситуации.

Передо мной маячил призрак проигрыша.

Хватит играть по чужим козырям. Которых я, кстати, даже не знаю.

А вот это уже идея. Заявиться к Когтю и потребовать раскрыть карты.

Дома у него я уже была. Пустой дом, внутри которого мечется спившаяся женщина. Ясно, что там я Когтя не найду.

Значит, выбора нет. Еду к нему в офис.

Когда я подруливала к шестнадцатиэтажному зданию бывшего научно-исследовательского института с совершенно непонятным труднопроизносимым названием, все этажи которого были теперь сданы в аренду и заняты офисами мелких, средних, крупных и очень крупных фирм, у меня не было ни определенного плана разговора с Когтем, ни даже продуманного повода для встречи с ним. Мне нужно с ним встретиться, и я с ним встречусь, чего бы мне это ни стоило.

«Зона отдыха» занимала половину четырнадцатого этажа, что, по всей вероятности, соответствовало статусу средней фирмы. Крупные занимали этаж целиком, а одна — вероятно, очень крупная — даже два этажа.

Предъявив на входе в здание, охранявшемся нарядом из двух дюжих омоновцев, одну из своих очаровательных улыбок вместо пропуска, я с удовлетворением отметила, что о пропуске застоявшиеся омоновцы забыли.

Значит, я в хорошей форме. Это радует.

Подъем в лифте на четырнадцатый этаж оказался слишком долгим и даже утомительным. Вместительный лифт останавливался на каждом этаже, какие-то клерки входили и выходили, мы ползли вверх еле-еле. Я даже пожалела, что не воспользовалась обычной лестницей. Должна же тут быть, кроме лифта, еще и лестница.

На четырнадцатом я вышла одна.

Следуя по стрелочке указателя, я миновала шесть поворотов, пока не уперлась в сонного охранника, сидящего за высоким барьером и зевающего над кроссвордом.

— Куда? — буркнул он, не поднимая на меня глаз.

— Идиот, — произнесла я с более чем выразительной интонацией.

Не люблю, когда меня не замечают.

Он медленно поднялся и ссутулился, хотя и так был на голову ниже меня.

— Ты че сказала?

— Четырнадцать по вертикали. Роман Достоевского. Шесть букв, первая «и», вторая «д». «Идиот».

Под эту тираду я сделала пять шагов вперед и уже взялась за ручку двери. Он открыл рот, пытаясь меня остановить, но желание проверить, подходит ли в четырнадцатую строку по вертикали слово «идиот», оказалось сильнее. Он снова грузно опустился на застонавший под ним стул и уткнулся в свой журнал.

Но это был, так сказать, только передовой кордон. Главные силы находились за дверью.

Открывшийся передо мною небольшой холл наполовину был заполнен внушительными фигурами двух автоматчиков, напряженно на меня уставившихся, как только я показалась из-за двери. Это несколько сдержало мое стремление вперед. Столкновение с вооруженной охраной не входило в мои планы.

Две арки, справа и слева, вели из холла в соседние комнаты, в которых стояли столы, уставленные компьютерами.

В комнатах никого не было. Ни одного человека.

Прямо по курсу, за спиной охранников, перегородивших мне дорогу, виднелась дверь, явно — в кабинет Когтя.

Перед нею, загородив дорогу и оставив лишь узкий проход, стоял стол секретарши. Сама она, пригнувшись за монитором компьютера, как за пулеметом, устремила на меня встревоженный взгляд.

— Что вы хотели?

Ох уж этот традиционный вопрос затраханных, во всем смысловом объеме этого слова, секретарш «новых русских».

— Почему хотела? И сейчас хочу. Ивана Дмитриевича хочу.

Секретарша еще ниже пригнулась за своим компьютерным пулеметом.

— К Ивану Дмитриевичу нельзя. Он занят.

— А вы напомните ему, что мы с ним договаривались. Во вторник утром.

Она поднялась, как мне показалось, рефлекторно, сделала шаг в сторону двери кабинета, но потом вдруг вернулась, плюхнулась в свое кресло и вновь забаррикадировалась монитором.

— Иван Дмитриевич занят. К нему нельзя, — очень и очень неуверенно пробормотала она.

— Хорошо, я подожду.

В холле не было ни кресла, ни стульев, поэтому ждать я намеревалась, прислонившись плечиком к стеночке.

Охранникам явно что-то не нравилось во мне. Поскольку я не могу допустить, что их не удовлетворяла моя внешность (я о ней достаточно высокого мнения), значит, раздражало их мое поведение, точнее, моя настойчивость.

Тот, что помоложе, сделал шаг в мою сторону.

— Здесь нельзя ждать, — он кивнул мне на дверь.

На анализ ситуации у меня ушло две с половиной секунды.

Я могла бы без особого труда справиться с этими разъевшимися увальнями.

Делаю ложное угрожающее движение левой рукой, подныриваю под вскинутый автомат и, резко дернув ближнего ко мне охранника за локоть правой руки, палец которой лежит на спусковом крючке, заставляю его дать очередь и разворачиваю в сторону его напарника. Одновременно загораживаюсь его телом от выстрелов в мою сторону. Даю стопроцентную гарантию — они сами выведут друг друга из строя. А любителя кроссвордов, который ринется сюда на звук выстрелов, можно было бы просто пришибить дверью, как только он появится в дверном проеме.

Но я не стала поднимать шум. Неадекватное поведение секретарши родило у меня подозрение, что Когтя нет в кабинете.

Но нервы напоследок я им все же потреплю.

— Передайте своему Иванушке, что приходила Ведьма.

Секретарша резко выпрямилась.

Руки охранников легли на стволы.

— И скажите, что я удваиваю стоимость своих услуг: теперь он мне должен по четыреста долларов в сутки.

С удовлетворением отметив выражение тревоги на лицах всех присутствующих, я выскользнула за дверь.

«Кроссвордист» с надеждой поднял на меня глаза.

Я ободряюще улыбнулась.

— Слушай, объясни, че эт такое? Вот, пять по горизонтали: шесть букв, первая «к» — «синоним к семантической основе пункта 14 по вертикали»?

Дружок, да ты тут вообще заскучал… Я кокетливо сощурилась.

— Услуга за услугу. Шеф ваш когда вернется? Стоит мне его ждать или нет?

Он секунду подумал, что-то прикидывая. Наконец решился:

— Не жди. Сегодня не будет. В субботу появится. Утром.

— А ему на сотовый нельзя позвонить? Ты не знаешь номер?

Явно совершив только что одно нарушение каких-то своих инструкций, на второе он решился уже гораздо легче, без поощрения с моей стороны.

— Слушай, я тебе объясню, только ты меня Дмитричу не сдавай. Я хоть третий день у него работаю, слышал, кто он такой.

Вместо ответа я улыбнулась обещающе. Пожалуй, слишком много обещающе. Он даже встал со своего скрипучего кресла.

— Я номер не знаю. Но на хрена тебе этот номер? У нас тут цирк, блин… Его сотка там лежит, у него на столе в кабинете, он его вместо себя оставил. Сам уже дня три не появляется… Коза бегает, вроде бы спрашивает у него самого, а на самом деле звонит ему — не знает, что отвечать, если ее сильно подопрут. Он нам тут в понедельник инструктаж устроил: выстроил вот там, в холле, и давай объяснять с самого начала. Нас же тут всего четверо, и все в понедельник первый день работаем у него.

Я бросила на него недоверчивый взгляд.

— В натуре! Всех своих разогнал.

— За что?

— Ой, он нам лепил тут! Они его вроде бы и подставили, и «лажанулись», кого-то у них там похитили — короче, хрен те че! На нас страху нагонял: если, мол, че — ну… не так, мол, не по его… — скажите спасибо, если просто на улицу выгонит, а то и под землю упрячет.

— Кое-кто, видно, все же испугался, — я кивнула головой в сторону охранников за дверью. — Они меня чуть ли не обыскивать собрались.

— Тебя-то обыскать и я бы не отказался, — он как-то поерзал внутри своих брюк.

Я изобразила на лице непонимание. Не спеши, мол, дорогой, я еще ничего не решила. Он протянул руку и одним пальцем слегка отогнул верхний вырез моего платья.

Я щелкнула его по носу. Выражение такого удовольствия я давно на лицах людей не видела. Так иногда смотрят собаки на ласкающих их хозяев.

— Это они чеченцев ловят, — с иронией и раздражением сказал он о своих напарниках, словно сообщая, что у них белая горячка и «чеченцы» — это такие чертики. — Хозяин нам тут навешал на уши: его, мол, пасут чеченцы за какие-то старые дела; сюда, на контору, возможен налет, смотреть в оба; сам он ныряет на дно, но никому ни слова, чтобы все думали, что он здесь, на месте. Это он чеченцев на живца ловить собрался!

Странно, но этот туповатый и не особенно накачанный парень, похоже, совершенно не боялся легендарного убийцу Когтя.

Может быть, я чего-то не понимаю, но в этих мальчишеских сиротских играх, чтобы не испытывать страха перед угрожающим тебе расправой профессионалом, надо иметь хоть какие-то основания или быть «синонимом к семантической основе пункта 14 по вертикали». Но, поскольку паренек умел делать умозаключения, и притом довольно убедительные, я не могла понять основы его довольно глупой на первый взгляд самоуверенности.

Теперь следовало поддержать его иронию, а заодно выяснить еще один момент интересующей меня обстановки в конторе Когтя.

— И много уже наловил?

— Не, — он засмеялся, — клюет хреново! Им же в каждом, кто приходит, Шамиль мерещится. Только к нам сейчас не ходит никто.

Последнюю фразу он произнес с интонацией, свидетельствующей о том, что ситуация вызывает у него приступ буйного веселья.

Появившийся из-за поворота коридора молодой человек о-о-чень приличной наружности неожиданно помог мне выяснить ответ на последний пункт моего «опросника». Несмотря на тридцатиградусную жару, на посетителе был пиджак, правда светлый, и галстук.

Лицо его мне было совершенно незнакомо, но меня не оставляло странное чувство, что где-то я его уже видела. Вообще-то я встречалась со многими бизнесменами, если всех пересчитать, получится, наверное, что-нибудь порядка тысячи. Ведь люди бизнеса — одни из наиболее частых у меня заказчиков. Я порылась в памяти, но его лицо мне по-прежнему ничего не говорило.

Я, видимо, тоже не вызвала у него никаких подозрений по поводу того, что мы с ним знакомы.

Не сказав ни слова, он вопросительно взглянул на моего выпрямившегося и ставшего серьезным собеседника. Тот молча кивнул головой на дверь.

Я тоже задала вопрос глазами.

— Вот только он один и ходит каждый день. Внучек.

Почему-то этот термин не вызвал у меня недоумения. Речь, конечно, шла не о родственных связях, а о какой-то коммерческой организации, зависящей от фирмы, которая, в свою очередь, зависит от «Зоны отдыха».

— Но ему сам не нужен. Только документы какие-то Когтю, — ударение он сделал на последнем слоге, — таскает. Фирма «Хаус», — разродился наконец-то он, исчерпав тем самым мой к себе интерес.

И опять он меня удивил. Я еще не сделала ни одного движения в сторону лифта, ничем не выдала своего намерения удалиться, но он сразу же уловил, что «близок час разлуки», и ринулся в последнюю атаку.

— Слушай, ты приходи сегодня вечером, когда коза с ребятами уйдут. Кофейку попьем, поболтаем. Я сегодня дежурить остаюсь. Такая скука, блин…

Я слегка к нему склонилась, чтобы расширить ему обзор моего бюста, и мазнула челкой по его носу. Его идея мне определенно нравилась.

Он упал в кресло.

Уже поворачивая к лифту, я услышала его голос:

— А как же с синонимом к пункту четырнадцать по вертикали?

— Кретин, — ответила я и пропала за поворотом.


Выяснить, чем занимается фирма «Хаус», особого труда не составило. Помог все тот же Алексеевский.

Фирма была, оказывается, достаточно известным в Тарасове российским представителем крупной немецкой компании, занимающейся продажей недвижимости. «Хаус» вел дела немцев со всем Поволжьем и Уральским регионом, кроме того, уже, вероятно, самостоятельно, открывал оффшорные счета на Мальте и в Калмыкии, а также предлагал организацию контактов с любым европейским банком.

О связях «Хауса» с «Зоной отдыха» Лешка слышал впервые и чрезвычайно этим заинтересовался. Он сам был не особенно удовлетворен тем, как ему удалось в жизни реализовать свои незаурядные журналистские способности, и постоянно подыскивал какой-нибудь сенсационный материал, который позволил бы ему блеснуть на тусклом тарасовском информационном небосклоне.

Меня «Хаус» тоже интересовал, но только с той позиции, что проливал свет на главные сегодняшние интересы «Зоны отдыха». Не знаю, честно говоря, зачем мне это было нужно, но это была информация, и над ней можно было думать.

Значит, Когтя интересовали недвижимость в Европе и контакты с европейскими банками. Оффшорные зоны на Мальте или в Элисте вряд ли могли вызвать его интерес, по крайней мере, моего внимания они не привлекли. Разве что с точки зрения «ухода» от налогов?

Во всяком случае, связь «Хауса» с «Зоной отдыха» — это уже кое-что. И, главное, добыто не с подсказки Когтя.

Продолжим в том же духе. Какие у меня есть идеи?

До вечера еще далеко. До свидания с любителем кроссвордов, на которое я обязательно пойду, хотя бы только потому, что оно организовано не Когтем, было еще полдня, и надо было употребить его с максимальной эффективностью.

Попробую что-нибудь выяснить о Сапере.

Прежде всего — кто мне может дать о нем информацию?

До рядовых членов группировки Когтя мне не добраться. Менеджеров своего офиса Коготь уволил, охрану и секретаршу поменял. То есть со стороны тех людей, которые сталкивались с Сапером «на работе», возможности получения информации — ноль.

Есть еще «Хаус», с которым Сапер наверняка контактировал, раз уж «все дела вел», как выразился Коготь при нашей первой и единственной пока встрече.

Однако проникнуть в суть отношений когтевского «внучка» со своим «дедушкой» кавалерийским наскоком не удастся. Только нарисуюсь и распугаю всех карасей в луже. Здесь нужна серьезная информационная подготовка, времени на которую у меня нет.

Существует также факт учебы Когтя и Сапера в одной школе и одном классе. Факт любопытный, но не больше.

Возможность копать информацию со стороны школы, расспрашивая бывших учителей и одноклассников Сапера и Когтя, не вызывала у меня никакого энтузиазма. С той поры, как они окончили школу, прошло лет двадцать.

Все это была сплошная ретроспекция, а меня интересовал сегодняшний день.

А сегодня была середина четверга, и флажок на моих часах уже колебался, хотя и не повис еще в отчаянном цейтноте. Но действовать нужно было энергично.

Самые информированные люди на свете вовсе не обладатели почетных красных пиджаков из интеллектуального казино «Что? Где? Когда?», как считают некоторые наивные телезрители, а старички и старушки, сидящие целыми днями у подъездов наших домов.

Они знают все то, что знают телевизионные интеллектуалы, и все то, чего те не знают: тайные пружины политических и экономических шагов руководителей нашего государства, тайную закулисную жизнь всех хоть сколько-нибудь популярных в России людей, тайный смысл всех традиционных примет и нетрадиционных знамений, но главное, они знают все или почти все о своих соседях.

В расчете на последнее обстоятельство я и направилась вдоль саперовского дома к лавочке у подъезда, в котором находилась его пустующая квартира.

На лавочке величественно восседал царственной осанки мужчина неопределенного пенсионного возраста и с видом полного равнодушия следил за моими действиями, для него, конечно же, непонятными.

Подойдя к подъезду, я достала записную книжку, которая, собственно, была девственно чиста и только что куплена мною в газетном киоске, — я никогда ничего не записываю: ни телефонов, ни адресов, ни каких-либо фактов, чтобы навсегда избавить себя от всяких неожиданных проблем, связанных с утерей или кражей записной книжки.

Старательно продемонстрировав, что сверяю адрес со своими записями, я минуты две поизучала список жильцов на дверях подъезда. Фамилии «Сапелкин» я в списке не нашла, что меня не особенно удивило, так как список был ровесником самого дома. Затем прикурила сигарету и уселась рядом со старичком.

— А что, отец, — начала я, сама несколько поражаясь своему подсознательному высокомерию, — богатые люди в вашем доме есть?

Старичок не удостоил меня взглядом, но покосился на кучку иномарок, сгрудившихся на обнесенной сеткой автостоянке посреди двора.

Склероз, слава Богу, уже произвел неизбежную ампутацию его памяти, и он не уловил признаков классического начала в моем вопросе.

«Кому и ларечник — богач», — ответила я сама себе, чтобы избавиться от навязчивых литературных аллюзий.

Помолчали.

Он явно ждал продолжения, и я не стала затягивать паузу.

— Извини, отец, не представилась. Лариса Крейслер, районный налоговый инспектор, — как можно жестче произнесла я, мимоходом посожалев, что жара не позволила мне вырядиться в кожаную куртку. Я встала и резко протянула ему руку.

Он вынужден был ее пожать, хотя сделал это, все еще не глядя на меня и в явной растерянности соображая, откликаться на контакт или нет. Не дожидаясь его непредсказуемого решения, я продолжила вторжение в его сознание.

— Знаю, не любит нас народ. Но кому-то надо и дерьмо вывозить. У вас-то, надеюсь, с уплатой налогов все в порядке?

— Пенсия не облагается, — пискнул он наконец высоким, хорошо поставленным, хотя и по-старчески вибрирующим голосом.

«Да ты, отец, когда-то был оратором», — отметила я про себя, демонстративно записывая номера иномарок в свой блокнотик.

— Зато сверхприбыль облагается, — буркнула я ему в ответ и выразительно кивнула в сторону подъезда. Что я имела в виду, известно было, наверное, только Господу Богу.

Однако старичок прекрасно меня понял.

— Вот к нему и подымись. И спроси, на какую-такую зарплату он себе целый этаж отгрохал…

Через двадцать минут я сунула в карман исписанный совершенно ненужными мне подробностями жизни не только наглого владельца третьего этажа, но и состоятельных обитателей квартир на восьмом, шестом (!) и втором и прервала разошедшегося старичка-обличителя возгласом: «На сегодня хватит. Вызываю опергруппу».

Решительным шагом я отправилась за мифической опергруппой, сопровождаемая выкриками скрипучего тенорка:

— А Уваров из второго подъезда у себя вместо пола аквариум сделал. Говорят, ему этот аквариум дороже самой квартиры встал. Воды напустил, зверья всякого морского насажал. Теперь ходят, а у них под ногами крабы ползают да пираньи какие-то. Тьфу ты, прости Господи…

Еще одно правило работы сыщика: выслушивай все, что интересно твоему собеседнику, а не только то, что нужно тебе. Иначе ты ничего не услышишь.

Среди кучи доносов об уровне расходов своих соседей обладатель старческого тенорка поведал мне, что Димка с шестого этажа тоже деньги тратит не считая.

«И баба у него такая же, и дочь тоже деньгами развратили: в школу на такси ездит, а однажды ее домой рейсовый автобус привез. Прямо к подъезду, вместе с пассажирами. Она водителю его месячную зарплату за проезд кинула. Только они здесь не живут уже, опоздала его за руку ловить. Они теперь по заграницам жить будут. Димка месяц назад и бабу свою, и дочку на какие-то острова увез. Майямские, что ли? А вернулся оттуда один, их там оставил. Сам — квартиру продал, а мебель, там, обстановку баба его еще раньше продала, — и тоже пропал. К ним уехал».

Я не разделяла уверенности моего информатора, что Сапер уехал за границу. Если это так, то Коготь или не знает об этом, или, наоборот, знает, но зачем-то морочит мне голову.

Второй вариант был совершенно необъясним с рациональных оснований, а первый — слишком маловероятен, хотя и имел право на существование.

А что? Может быть, Сапер и вправду «сделал ноги», прихватив у Когтя что-нибудь весьма ценное, а взбешенный Коготь не нашел ничего лучшего, чем поручить его розыски мне? Но зачем тогда вся эта комедия с фотографиями? И явная дезинформация о покупке авиационного завода?

Нет, слишком уж неадекватно в таком случае ведет себя Коготь.

Здесь что-то другое. Но что?

Единственная возможность распутать этот клубок — это понять поведение Когтя.

А имею я такую возможность?

Честно говоря, нет.

Слишком мало информации, чтобы разобраться в ситуации.

«Вот и продолжай ее собирать, пока есть время», — отдала я сама себе приказ, и у меня тут же сложилось решение: поговорить с женой Когтя.

Когда человек страдает от неудовлетворенности своей жизнью, он часто начинает говорить откровенно. А если он еще и пьян, то говорит очень откровенно, совершенно бесстыдно «раздеваясь» перед собеседником.

Как бы цинично это ни выглядело, я рассчитывала, что Людмила Анатольевна окажется пьяна.


На этот раз я решила прийти открыто.

Хотя на лавочках у ворот соседних домов по-прежнему никого не было, меня не прельщала возможность преодолеть решетку ворот когтевского дома опробованным уже способом.

Я уже довольно долго жала кнопку обнаруженного мною на стойке ворот сигнала домофона и даже засомневалась, что он вообще работает, когда заметила, что ворота не заперты, а только плотно притворены.

Что ж, придется и второй раз войти в дом непрошеным гостем.

Обстановка во дворе нисколько не изменилась, только над трупом немецкой овчарки заметно прибавилось жужжащих зеленых мух.

Дверь в дом тоже оказалась не запертой, и это меня насторожило: не лезу ли я в ловушку. Но, поразмыслив, отбросила такую возможность. Просто рано еще устраивать на меня облаву, отведенный мне срок еще не прошел, и куда бы я ни вторгалась, я выполняю заказ самого Когтя.

Я решительно взялась за ручку двери, сделанную в форме двухголовой змеи, одна голова которой торчала вверх, а другая — вниз.

В просторной прихожей, по которой при желании можно было спокойно разъезжать на мотоцикле, я остановилась и громко позвала единственную, как я уже знала, обитательницу пустого дома:

— Людмила Анатольевна!

Мой голос утонул в лабиринтах безжизненных комнат.

Решив начать поиски обитательницы дома с ее спальни, я поднялась на третий этаж в надежде застать ее в стельку пьяной в своей кровати.

Но спальня оказалась пуста, хотя и обнаруживала следы недавнего присутствия ее хозяйки: беспорядок остался беспорядком, но его структура явно изменилась. Память на такие вещи у меня фотографическая. Сотовый телефон, например, оказался уже на полу, метрах в трех от кровати, а его место на подушке заняла вытряхнутая из сумочки косметика. Сама сумочка валялась рядом с кроватью.

Не знаю почему, я вспомнила любителя кроссвордов с его чрезвычайно развитой чувствительностью и совершенно немотивированно пожалела, что затеяла свой второй визит в этот дом.

Выйдя из спальни и намереваясь обшарить последовательно все комнаты и подсобные помещения, рассчитывая в одном из них обнаружить Людмилу Анатольевну Когтеву в бессознательно-пьяном состоянии, я обратила внимание на какой-то предмет, валявшийся на полу в дальнем конце коридора.

Подойдя ближе, я увидела, что это женское платье.

Черные женские трусики, висевшие на ручке одной из дверей, подсказали мне дальнейшее направление поисков.

Я засомневалась, что делать дальше?

Из-за двери слышалось характерное журчание воды.

Ломиться в ванную мне не хотелось, хотя будь на месте жены Ивана Дмитриевича Когтева он сам, я бы именно так и поступила. А ничего другого я придумать не могла.

Я уже настроилась просто подождать какое-то время, как вдруг мной овладело странное чувство неуютного одиночества и даже смертельной тоски от этой своей работы, связанной с непрошеными визитами, преодолением заборов, необходимостью кого-то разыскивать, преодолевать чье-то сопротивление, стрелять в кого-то, самой уворачиваться от выстрелов, быть постоянно настороже, принюхиваться, присматриваться, прислушиваться к своим ощущениям…

Внезапно я поняла, что это мое состояние связано со звуком льющейся воды. Что-то в нем было ненормальное, неправильное. Он был слишком равномерным…

Рванув на себя дверь ванной, я уже была готова к тому, что я там увидела.

Людмила Анатольевна Когтева лежала в ванне, заполненной розовой от крови из перерезанных вен водой.

На лице ее была счастливая улыбка. В глазах, устремленных куда-то в потолок, светилась радость избавления. Вода из крана уходила в раковину с равномерным утробным урчанием. Правая рука свешивалась через край ванны и лежала на горлышке коньячной бутылки.

Абсолютно ни на что не надеясь, я все же приложила пальцы к ее виску.

Височная вена была безжизненна.

Эта женщина решила все свои проблемы.

Я прикрыла ей веки, оставив ее наедине со своей радостью, закрутила кран, протерла его своим носовым платком и прикрыла за собой дверь.

Информация, полученная мною на этот раз, была однозначной.

Глава 6

Около семи вечера я уже сидела в машине напротив входа в шестнадцатиэтажку. А на четырнадцатом этаже маялся в ожидании охранник, с которым мы сегодня утром так мило и, главное, так информативно побеседовали.

И он, и я жаждали встречи.

Утром он мне очень понравился.

Не думаю, что на меня повлияла его ирония, но я тоже ни на секунду не поверила в сказку о готовящемся нападении чеченцев на «Зону отдыха». Коготь слишком увлекся постановкой спектакля по сочиненной им самим пьесе. Не могу пока судить, какой из него драматург, поскольку финал мне еще не известен, но постановщик он неважный.

И сейчас я внесу в его постановочный план свои коррективы. Потому что не мог он предположить, что его же охранник пригласит меня на свидание в его офисе. А значит, это мое посещение его конторы будет для него неожиданным.

Я сидела в машине и наблюдала, как робкая струйка закончивших рабочий день сотрудников мелких, средних, крупных и очень крупных фирм, вытекающая из дверей шестнадцатиэтажного здания, набирает силу, становится бодрым ручейком, впадающим в людское полноводье вечерних тарасовских улиц. Рабочий день, видно, заканчивался в разное время, поскольку ручеек то пересыхал, то вновь резво устремлялся в людской водоворот.

Наконец на ступеньках парадного входа показались знакомые фигуры омоновцев из «Зоны отдыха». Перекинувшись парой каких-то фраз, охранники втиснулись в поджидавший их прямо напротив выхода старенький «Москвич» и укатили.

Минут через десять вышла и секретарша. На улице она уже не казалась такой затравленной, но через каждые пять шагов тревожно оглядывалась, словно ожидая нападения.

Я сделала двухминутную паузу и решительно двинулась навстречу потоку клерков, выползавшему из дверей здания и рассасывающемуся по припаркованным поблизости автомобилям.

Мое движение против течения, конечно же, привлекло внимание охранника, сидевшего в своей каморке у турникета на входе. Но он был занят прощальным вечерним трепом со знакомыми клерками и ничего не сказал, а лишь тормознул турникет, бросив на меня вопросительный взгляд. Движение наружу остановилось, тут же создав у турникета небольшую толкучку.

— Ключи с собой уволокла, — недоуменным тоном — как, мол, со мной такое случилось, видно, совсем заработалась, — сообщила я ему и позвенела перед его носом ключами от своей квартиры.

Я видела, что он хотел что-то у меня уточнить, наверное, узнать, из какой я фирмы, но стоявший в дверях каморки парень отвлек его вопросом: «Ну, так что, в субботу поедем?», и он потерял ко мне интерес.

Турникет был свободен, жужжавшее скопление окончившего работу народа устремилось на улицу, а я наконец-то оказалась перед лифтом.

Вверх я ехала совершенно одна и гораздо быстрее, чем утром, до четырнадцатого этажа лифт ни разу не остановился.

Едва выйдя из лифта, я услышала бодрый голосок своего Ромео, напевавшего что-то невразумительное, но энергичное и ритмичное, красноречиво говорящее о его потенции. Преодолев последний поворот коридора, я до того была шокирована открывшейся картиной, что даже на секунду приостановилась.

Посреди коридора перед барьерчиком охранника стояли три стула, сервированные, если можно так сказать, на две персоны. На одном стояла бутылка водки, два пластмассовых одноразовых стаканчика, две чайные чашки и банка кофе. На полу электрочайник, в какой-то непонятной посудине — огурцы, помидоры, зеленый лук и буханка черного хлеба. Дополняла картину открытая банка чего-то там в томате. Второй стул предназначался, очевидно, для меня, поскольку был свободен. А на третьем сидел мой утренний сексуально озабоченный поклонник в одних плавках.

Его физиономия просто сияла от счастья.

На ручке дверей офиса за его спиной я увидела висящий на ремне автомат.

— Ну, вот это ништяк! — увидев меня, заорал он, нисколько, по-видимому, не заботясь о том, что его слышно этажах на восьми кроме четырнадцатого.

Я совершенно не предполагала, что принимать меня будут в коридоре, и не была готова к такому повороту событий. Хотя в принципе мизансцена меня устраивала.

Пришлось импровизировать на ходу.

— Ты что это, решил мне сразу всю свою мощь продемонстрировать? — как можно саркастичнее ответила я на его возбужденное приветствие и с кривой улыбкой смерила его взглядом, стараясь подчеркнуто смотреть сверху вниз.

Он сразу же закомплексовал по поводу своего роста и моментально потух.

— Да тут жара, блин… — пробормотал он и неожиданно поежился.

Как я и предполагала, он зациклился на себе и утратил присущую ему чувствительность. По крайней мере, я на это сильно рассчитывала.

Однако пережимать тоже нельзя. Надо его подбодрить.

— Ты прав, жара ужасная… — в тон ему пробормотала я и через голову стянула с себя платье, оставшись в более чем откровенных трусиках типа «для тебя, любимый». Надо ли добавлять, что никакого бюстгальтера на мне, конечно же, не было.

По-моему, он вообще перестал что-либо соображать. Он уставился на мои груди и секунд двадцать не сводил с них глаз. Ну, я его понимаю, есть на что посмотреть. Но потом он вновь меня удивил.

Он поднял взгляд и смотрел мне в лицо слегка удивленными глазами, но не бегал ими вверх-вниз, как это было с большинством мужчин, перед которыми я появлялась обнаженной. У меня даже появилась характерная тяжесть внизу живота, и я чуть было не отказалась от своего первоначального плана, увидев перед собой несомненного мужчину, а не его подобие.

Но колебалась я не больше секунды. Дело есть дело.

— Давай выпьем, что ли, — хрипло произнес он, хотя ясно было, что хотелось ему вовсе не выпить.

— Все равно жарко, — сказала я, не обращая внимания на его слова. — А почему ты здесь устроился? Там же кондиционер есть.

Произнося это, я направилась к двери офиса за барьерчиком.

Он хотел что-то или объяснить, или возразить, но в этот момент я, проходя мимо него, задела соском за его плечо. Он вздрогнул и захлопнул открытый уже было рот.

— Дивана там, конечно, нет, — продолжала я свою травлю ни в чем не повинного человека, — но есть хотя бы стол.

Я обернулась и смерила его взглядом.

— Причем как раз под твой рост…

Вероятно, он представил в картинках, как он сдернет с меня трусики, посадит на стол… В общем, сомнений у него больше не осталось.

Не знаю, какую из своих инструкций нарушая, он нырнул за барьер, защелкал какими-то выключателями, снял телефонную трубку, набрал одну девятку и положил трубку на стол. «Телефон теперь вроде бы не работает, а он как будто бы и ни при чем, — сообразила я, — всегда можно сослаться на неполадки на станции».

Отключив сигнализацию, он снял с дверной ручки автомат, сунул его в угол и уже гремел ключами, торопливо отпирая мощную дверь в офис.

Конечно, я могла бы и не разводить всю эту комедию и расставить все акценты через тридцать секунд после своего появления из лифта.

Ровно столько мне потребовалось, чтобы сделать шестьдесят шагов по коридору от лифта до «Зоны отдыха».

Но я терпеть не могу голливудских полицейских боевиков с их неизменными и совершенно ненастоящими драками. Вместо того чтобы за одну-две секунды овладеть ситуацией, они долго и тупо переглядываются с не менее медлительными и тупыми преступниками, а затем исполняют какой-то ритуальный танец, последовательно демонстрируя весь набор наиболее эффектных приемов восточных единоборств. С тупым мазохистским упорством они вновь и вновь подставляют свои физиономии под удары, от которых не увернулся бы разве что парализованный. А попав под удар силой в полтонны, лишь злобно оскаливаются, ну, может быть, иногда сплевывают выбитый зуб.

Все это не имеет абсолютно никакого отношения к настоящей драке, в которой никто и никогда не озабочен эстетической стороной, а все стремятся к результату. Мне совсем не нужно знать, красиво ли смотрятся мои движения, когда я наношу удар. А голливудская драка обязательно должна быть красива. Впрочем, красива — не то слово.

Понятия о красоте в Голливуде своеобразные. Это представления режиссера, сценариста, оператора и продюсера о том, что считает красивым массовый зритель. То есть к эстетике все это никакого отношения не имеет. К той, старой эстетике.

Потому что это другая эстетика. Эстетика массового сознания, больших аудиторий, арен и площадей, телевизора и видеокассет. Эстетика потребителя и потребительства, удовлетворения желаний, получения удовольствия. Главный закон современного искусства устанавливает сам зритель — «Сделайте мне красиво!».

«Красиво» в Голливуде — не всегда близко по смыслу к «прекрасно». Смешно сказать, но в их драках нет никакой логики.

Сценарист и режиссер поставлены канонами красоты своего «заказчика» — зрителя в совершенно идиотские условия. Главный герой с главным злодеем мутузят друг друга минут пятнадцать экранного времени, давая зрителю возможность насладиться их мускулами и выдерживая удары, способные свалить слона. Но победить-то главный герой должен. И вот на шестнадцатой минуте его удары, по своей эффективности выглядевшие только что дружескими шлепками, вдруг приобретают силу молота. А наковальней, естественно, становится физиономия главного злодея.

А поскольку тот всегда не просто обычный нормальный злодей, а олицетворение самого зла, победить его окончательно очень трудно, он ведь, как любое зло, очень живуч. Главный герой обычно обивает об него все свои кулаки, локти, ноги, череп, задницу и чем там он еще умеет драться. Злодею все нипочем. Потом ломает об него пару-тройку металлических предметов, каких-нибудь там лопат или грабель. Злодей при этом превращается в окровавленный кусок мяса, но продолжает «сражение».

Наконец ему отрывают голову, режут пополам, вдоль или поперек — по желанию режиссера, он разваливается на куски, растворяется в кислоте и т. д. и т. п. Зрителю демонстрируют сломанные и оторванные руки-ноги, расколотые головы, свежее человеческое мясо и прочие прелести. Главный герой обязан на все это зрелище реагировать так же, как среднестатистический голливудский зритель, то есть с некоторой долей отвращения и ужаса.

Все это вранье чистой воды. Мне, как вы понимаете, приходилось участвовать в драках, и я могу свидетельствовать с достоверностью очевидца.

Так вот. Меня совершенно не интересует то, что остается от моего противника после моих ударов. Мне совершенно наплевать, какой степенью увечий закончится моя атака, главное — вывести противника из строя, чтобы он не вывел из строя тебя.

Настоящую драку смотреть вовсе не интересно, а иногда даже страшно. Она молниеносна и жестока. Если мне нужно будет за первую секунду сломать три руки, я сделаю это, не думая ни о чем, кроме того, что во вторую — придется проломить еще и две головы. Иначе конец придет мне, то есть проломлена будет моя голова. И это чаще всего единственный вариант, который тебе отпущен.

Мне вовсе не хотелось увечить этого в общем-то понравившегося мне мальчика.

Кроме того, я терпеть не могу боли и, наверное, поэтому не люблю причинять боль людям, если есть возможность этого избежать.

Даже боль душевную, если, на мой взгляд, они ее не заслужили. Поэтому мне очень не хотелось, чтобы он понял, как жестоко я посмеялась над его искренними и откровенными желаниями.

Поэтому я ударила его со спины, пока он возился над замком.

Его сознание отключилось в момент интенсивного сексуального устремления. Мой профессиональный удар был практически безболезненным и отключил его как минимум минут на пятнадцать, я в этом не сомневалась. Фактически с тем же ощущением он и очнется. И далеко не сразу ему удастся сообразить, что же с ним произошло.

Если вообще удастся.

Из двери офиса на меня не пахнуло прохладой, как я и в самом деле рассчитывала. Там стояла такая же духота, что и в коридоре. Кондиционер, к моей досаде, скорее всего был выключен.

«Чертова жара», — пробормотала я уже самой себе и решила пока не одеваться.

Я перешагнула через моего парализованного поклонника и вошла в офис. Единственное, что меня сейчас интересовало, — кабинет Когтя. Дверь в него, как я и предполагала, оказалась не запертой.

Кабинет был пуст. Он оказался довольно тесным, видно, Коготь мужик все-таки прижимистый и не тратит деньги попусту. Я видела разные кабинеты, и большие, и маленькие, но этот был исключительно функциональным, приспособленным только для приватных бесед. Видимо, общие совещания и планерки проводились в соседних комнатах, поскольку в кабинете Когтя могли разместиться дай Бог четыре человека, включая его самого, да и то одному из них, пожалуй, пришлось бы сидеть у кого-то на коленях.

Когтевский стол был практически пуст, если не считать какого-то листа бумаги, небрежно брошенного посередине, и сотового телефона, лежавшего на краю стола.

Первым объектом моего внимания был, конечно, сейф.

Так себе сейф, несерьезный. Небольшого размера, правда, крепко вделанный в стену, так что не унесешь с собой. Чего я, разумеется, делать и не собиралась.

Это почерк грабителей-дилетантов, которые не могут справиться с замком и тащат с собой все, что ни попадя, в надежде на авось — вдруг да окажется внутри что-нибудь ценное. В девяноста пяти случаях из ста они таскают эти тяжести без толку, крупных денег внутри, как правило, не оказывается.

Ну я-то не грабитель. Я не за деньгами сюда пришла, а за информацией. За той, о которой Коготь не предполагал, что она попадет ко мне.

Обо всем этом я размышляла, пока мои руки внимательно ощупывали кодовый замок и чутко прислушивались к щелчкам цифрового механизма.

Ага! Вот оно. Я посветила фонариком на часы. Искомую комбинацию я нашла за три с половиной минуты. Не очень-то Коготь озабочен возможностью ограбления.

Посмотрим на свой улов.

Что за чертовщина? В сейфе всего одна тонюсенькая папка с десятком листков. Больше абсолютно ничего.

Не раз приходилось мне осматривать подобные потаенные конторские внутренности, чего в них только обычно не хранится: бланки, личные дела, трудовые книжки, телефоны, диктофоны, короче говоря — более-менее ценные и компактные вещи. И уж обязательно — печати и штампы с неизменной штемпельной подушечкой.

Здесь же из вышеперечисленного не было абсолютно ничего.

Я устроилась в когтевском кресле и перелистала папочку с документами.

Довольно монотонный набор документов: пять чековых книжек из пяти различных банков. Только один из них — тарасовский. Два московских, Польский национальный банк и коммерческий банк в Ганновере. Все книжечки довольно свежие, полгода не прошло, как открыта самая старая, московская, а ганноверский банк вообще только вчера выдал «Зоне отдыха» свою книжку.

Что бы это могло значить?

В раздумье я перебирала листки, пока мне под руку не попался листок, валявшийся на столе.

Первая же написанная на нем фраза заставила меня вскочить с кресла и, несмотря на жару, зябко поежиться.

«Привет, сыщица!»

Это была записка от Когтя. Адресованная мне.

Читать я не стала. Настроение мое резко качнулось к меланхолии.

Но только качнулось. Я не позволю себе раскисать из-за того, что противник попался настолько умный, что ему хватает таланта соперничать со мной и даже предвидеть мои действия. Ведь это же делает мою задачу лишь более интересной.

Первое, что я сделала, — швырнула папку в сейф и захлопнула его. Затем подошла к неширокому и высокому окну и попробовала, насколько легко оно открывается. Я притворила его, оставив защелки открытыми, и вышла из кабинета.

Охранник все еще бесчувственно лежал в проеме двери. Перешагнув через него еще раз, я оделась и, спрятав записку, вытащила его в коридор и захлопнула входную дверь.

Слегка похлопав его по щекам и заметив, что веки его задрожали, я вставила ему в рот бутылочное горлышко и влила в него грамм триста водки. От того, что у него перехватило дыхание, он почти очнулся, заморгал глазами.

Я дала ему сделать из чайника три больших глотка. Во время третьего он уже вполне осмысленно посмотрел на меня.

Я тут же еще раз слегка врезала ему за ухом, и он вновь отключился.

Пошарив у него за барьерчиком, я нашла обгрызенную авторучку, сорвала висевший на стене график дежурств и на обратной стороне написала: «Что ж ты такой слабенький, мальчик мой… Никогда больше не пей в жару».

Записку я положила ему на живот. Когда он очнется и проспится, долго будет вспоминать: было там в офисе, на столе, что-нибудь или не было.

Но, думаю, так ничего и не сможет сообразить.

Спускалась я по обычной лестнице, которая в здании, конечно же, была и которая выходила, как я и надеялась, на первом этаже в самом углу коридора, где меня охранникам у входа не было ни видно, ни слышно.

Аккуратно и беззвучно открыв окно первого этажа, я соскочила на какую-то клумбу и, обойдя здание, оказалась у своей машины.

Только усевшись в нее и закурив сигарету, я достала записку и принялась читать «привет» от Когтя.

Я читала и раздражалась все больше и больше.

Да-да, на саму себя. Это именно тот случай.

«Ты что же, старая дура, забыла свой главный принцип? Заруби еще раз себе на носу: противника лучше переоценить, пусть он тебя недооценивает.

Коготь просто забавляется с тобой, как с мышкой. А ты сама лезешь к нему в лапы».

В записке было написано следующее:

«Привет, сыщица!

Представляю, каких трудов тебе стоило добраться до этой записки…»

Ну, в этом он не совсем прав, особых трудов мне это не составило.

Я вспомнила недавний фарс с раздеванием и покраснела.

Устроила производственный стриптиз! Дура!

«…Не сомневаюсь, что в сейф ты заглянула.

Ну как? Интересно?

Честно говоря, я ждал от тебя большего…»

Что, съела? Давно тебя носом не тыкали.

«…Впрочем, другие и того хуже. Ты еще молодец, только что-то соображаешь туго. Ты давай напрягайся, нечего волынить.

Дело-то простое — как два пальца обсосать.

Вот и обсоси. Да побыстрее, а то не успеешь.

Как в народе поется: „Уж полночь близится…“ А вместе с ней близится и условленный нами час расплаты.

А я всегда плачу, как обещал.

Надеюсь, помнишь, что я обещал?

Вздрогнула? Значит, помнишь…»

Признаюсь, я рефлекторно оглянулась, прочитав эту строчку. Потому что я действительно вздрогнула. От ощущения, что в затылок мне уставились два внимательных когтевских глаза и один не менее внимательный ствол пистолета.

Ближе ста метров от меня на вечерней улице не было ни одной машины и ни одного прохожего.

Это уже похоже на панику. Держи себя в руках, истеричка!

Коготь не стал бы писать тебе писем только ради того, чтобы поиздеваться над тобой. В записке должна быть информация.

Приди в себя и читай!

«…Ну, всяческих успехов!

Искренне твой Когтев.

P.S. Кстати, не лазай ты больше в мой бывший дом, он мне уже не принадлежит. Я его сегодня продал. Наживешь себе неприятностей…»

Так-так-так, вот ради чего он записочку написал!

«…Правда, продал я его без гаража. Гараж мой, и машина в нем моя. Новая машина, недавно купил. Хорошая, кстати, тачка, рекомендую тебе.

А впрочем, сама взгляни, может, и не понравится…»

Одно ясно определенно — меня приглашают в гараж.

Это и было единственной целью Когтева, когда он оставлял для меня записку. А вся его ирония — только для того, чтобы сбить меня с толку, отвлечь от чего-то.

Надо сказать, это ему удалось… И как это он сумел просчитать все мои действия?

Впрочем, чтобы столько лет держаться во главе серьезной криминальной группы, нужны особые способности. Как минимум — развитая интуиция. А ты — «гопота»! Хороша, нечего сказать…

Итак, мне опять подсунули информацию.

Ладно, оставим эмоции в стороне. Проанализировать ее все равно нужно.

До меня вдруг дошло, что теперь о чем-то важном знаем только я и Коготь.

А это значит, что теперь без пары пуль в голове меня уже никуда не отпустят. Независимо от исхода затеянного Когтем спектакля.

Жить мне осталось ровно один день. До субботы.

Веселенькое дельце…

Я наконец серьезно на себя разозлилась.

Когда я злюсь серьезно, я не ругаюсь на себя, не рву на себе волосы, не стучу кулаками по голове и не бьюсь головой об стену. Я становлюсь спокойной и методичной чувственно-логической машиной. Кроме информации по делу, все остальное перестает для меня существовать. Логические центры моего мозга измеряют, взвешивают, фиксируют, разлагают на атомы и вновь синтезируют в молекулы. Ни один факт, ни одно слово, ни один взгляд, ни одно движение не выпадают из поля этого анализа. Полученные результаты поступают в распоряжение моей интуиции. Не могу описать, как это происходит…

Я словно всматриваюсь во что-то туманное, к чему-то, как дикая кошка, принюхиваюсь, ловлю что-то руками, закрыв глаза. Неясные силуэты проплывают перед моим сознанием радужными пятнами, то становясь ярче, то вновь бледнея.

Вывод появляется всегда неожиданно, как бы падает сверху, разрывая неясную мглу, как щель распадающегося занавеса, и оставляет на ярко освещенной сцене моего сознания аллегорическую фигуру, в которой сконцентрирована развязка ситуации. И опять в дело вступает логика, теребя эту аллегорию и так и эдак и пытаясь проникнуть в ее символический смысл, привязать к реальным фактам и действующим лицам.

Я серьезно разозлилась и уже чувствовала, как приступили к работе тысячи логических операторов в моей голове, как мой мозг зажил как бы самостоятельной, отдельной от тела жизнью. Мне даже показалось, что я вижу со стороны, с высоты трех-четырех метров, сидящую в машине Таню Иванову, то есть саму себя, вернее, свое тело, напряженно размышляющую с помощью логического аппарата.

Впрочем, это длилось не более двух секунд, потому что в следующее мгновение я уже четко осознавала, что сижу в машине и произношу вслух следующую фразу:

«Неужели это так просто?»

Потому что я уже знала, где спрятан Сапер. Не догадывалась, а знала точно. Логика справилась одна, без интуиции.

Сапера держат в гараже когтевского дома.

Странно, как это до меня раньше не дошло. Ведь Коготь очень прозрачно намекал, что в этой истории только двое действующих лиц: Сапер и он, Коготь. А все остальные — статисты. И россказни про чеченцев, про узбекскую мафию, про авиазавод — чушь собачья, театр абсурда, легенда для статистов, не посвященных в замысел режиссера. Впрочем, расчет был точен, абсурд — самый органичный жанр для сегодняшней жизни, в которой не случается только то, что уже однажды случилось, и только потому, что, как утверждал один древнегреческий любитель купания, «нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

Я очень недобро улыбнулась. Вероятно, мое лицо сейчас полностью оправдывало мою известную всему Тарасову кличку.

Коготь ошибся.

В этой пьесе не два действующих лица, а три.

Сапер, Коготь и я — Ведьма.

Глава 7

Я решила воспользоваться приглашением.

Это было целесообразно по двум причинам.

Коготь не должен знать моего истинного настроения. Пусть он считает, что я деморализована его проницательностью и слепо следую его сценарию. Это первое.

Мне самой вместе с тем необходимо убедиться, что Сапер действительно там, в гараже. Это второе.

Было и третье. Формально моя задача вроде бы сильно облегчилась: я теперь знаю, где находится Сапер.

В когтевском гараже. В этом я была уверена процентов на девяносто. И проблема, таким образом, сужается до вопроса о его ликвидации.

Но это только формально. На самом деле вопрос о ликвидации Сапера меня вообще не занимал, поскольку для меня не существовало такого вопроса. Я никого не собиралась ликвидировать. Но рассчитывала, сильно рассчитывала остаться в живых, несмотря на недвусмысленные угрозы со стороны Когтя.

Действительную проблему для меня составляло поведение самого Когтя. Оно пока не имело никакого рационального объяснения. Оно было немотивированно и, стало быть, необъяснимо.

Противник, действия которого я понимаю и могу предвидеть, для меня уже не противник. Это скорее жертва обстоятельств, в которых я играю ведущую роль. Я в этом случае могу не только прогнозировать его поведение, но и реконструировать его мысли, его логику, которой это поведение обусловлено. И даже провоцировать его на какие-то нужные мне действия.

Поэтому, кстати, самый трудный для расследования случай — когда тебе противостоит маньяк, руководствующийся не логикой или желаниями и страстями обычного нормального человека, а только своими искаженными представлениями о мире и психическими комплексами, в каждом случае глубоко индивидуальными, понять которые невозможно, не изучив подробно всю его жизнь, его детство, структуру его личности.

Но вряд ли Коготь окажется маньяком.

Кое-что я сумела уже понять, но этого было явно недостаточно. Конечно, Коготь с самого начала должен был знать, что Сапер находится в его гараже. Не мог не знать. Скорее всего он сам туда Сапера и засадил. Но почему-то валял передо мною дурака, сначала отвлекал мое внимание в сторону, потом, наоборот, наводил на эту мысль.

Я все это объяснить пока не могла.

Кроме того, сам смысл задания — ликвидировать Сапера. Он что же, сам не может этого сделать?

Это Коготь-то? Группа которого несколько лет назад расправилась с чеченской группировкой настолько серьезно, что в Тарасове чеченцы до сих пор не могут восстановить свой прежний рейтинг в криминальных кругах. Коготь серьезно подорвал их авторитет, сумев тогда устранить главных руководителей и большую часть боевиков. Что ему стоит шлепнуть какого-то там Сапера, пусть тоже бандита отпетого, но я так и не понимаю — почему же это стало для него проблемой? Решать которую нужно таким экзотическим способом — заставляя это сделать меня. А фактически — обращаясь ко мне за помощью.

Этому тоже рационального объяснения не находилось.

В этом-то мне и предстояло разобраться. А разбираться нужно было только на месте, получая информацию не через Когтя, а из первых рук, то есть от самой себя.

Самая надежная информация — та, которую ты добываешь сама.

Были и другие детали, требующие объяснения. Что за балаган устроил Коготь из своего офиса? Если верить распространяемой им версии — уволил всех менеджеров, это человек двадцать, разогнал всю охрану, то есть боевиков, это еще столько же, под предлогом предполагаемого налета чеченцев и обострения с ними отношений.

Все это даже отдаленно не напоминает правду.

Значит — маскарад, отвлекающие действия.

Скорее всего группа по каким-то неизвестным мне причинам вновь переходит на нелегальное положение, а Коготь пытается создать впечатление ее распада.

Вопрос — зачем?

Мой «бортовой компьютер», как я иногда называю свою голову, с минуту пощелкал совершенно впустую и выдал «сообщение»: «Ответить невозможно. Недостаток информации».

Впрочем, один вариант он мне выдал, но слишком уж экзотический, чтобы быть истинным. Опирался вариант на две чековые книжки, одну польского банка, другую германского, и заключался в том, что когтевская группа собирается перенести свою деятельность за границу, а именно в Германию, и контролировать российско-германские товарные, людские, а может быть, и финансовые потоки, основав базу где-то в Польше.

Но это предположение имело под собой слишком шаткие основания. С не меньшей убедительностью я могла предположить, что «Зона отдыха» отправляется устанавливать свой криминальный авторитет на Луне, поскольку она в этот момент была хорошо видна и заливала призрачным матовым светом когтевский особняк, обнесенный забором, и мою машину, уже минут сорок торчавшую перед воротами.

Я не торопилась на свидание с Сапером, на которое тот меня не приглашал. Слишком непредсказуемы могут быть его последствия, чтобы лезть в этот гараж очертя голову. Поэтому я сидела в машине перед воротами, размышляя о возможных мотивах поведения Когтя, а заодно пытаясь обнаружить за собой слежку. Что Коготь за мной наблюдает, я была уверена, хотя так и не сумела заметить абсолютно ничего, подтверждающего это.

Кроме, пожалуй, моего собственного чувства, что мне смотрят в затылок.

Была и еще одна причина, из-за которой я не торопилась в третий раз вторгаться в когтевские владения. Я не оговорилась, именно когтевские, несмотря на его заявление, что дом он продал. Такое же вранье, как и почти все остальное. Но убедиться в том, что дом и в самом деле пуст, все же необходимо.

Убедиться, собственно, было несложно, достаточно подойти к воротам и посмотреть, заперты ли они. Человек, покупая дом, не станет держать ворота открытыми. У людей, которые не запирают своих дверей, не бывает денег на покупку домов.

Но я не спешила, поскольку спешить было некуда. Я сидела и, как четки, перебирала ту информацию, которую сумела добыть за два дня.

Был и еще один необъяснимый нюанс: Коготь хотел, чтобы я знала, что они с Сапером одноклассники. Зачем? Этого я тоже объяснить не могла.

Мне наконец надоело от одного неразрешимого вопроса обращаться к другому, повсюду упираясь в недостаток информации.

Недолго думая, я достала кости и высыпала их на сиденье рядом с собой. Особо раздумывать о том, как именно поставить вопрос, я не стала, ограничившись прямолинейным: «Идти или не идти?»

Кости выдали следующие цифры, серьезно меня, надо сказать, насторожившие:

34+4+18.

Я еще раз проверила свою память, но сомнений не было — кости меня серьезно предупреждали: «Вы в опасности и должны следить за своими действиями более внимательно».

Итак, меня отговаривают от задуманного мною посещения гаража?

Вовсе нет, иначе предупреждение было бы более откровенным, прямым.

Меня предостерегают от ошибок.

А ошибиться я могу, как я уже сама поняла, только выпустив Сапера из подвала.

Если же этого не делать, то непосредственной угрозы опасности нет.

Можно идти, но нужно быть осторожной. Кости зря советовать не будут.

Выждав, когда полная и чрезмерно, на мой взгляд, яркая луна слегка притушила свет, заслонившись невидимым облачком, я, стараясь не шуметь, выбралась из машины и отправилась осматривать ворота.

Они и в самом деле оказались не заперты. После меня вряд ли кто-либо еще посещал этот дом.

А это значит, что никаких новых хозяев опасаться нет смысла. Хозяин его все тот же и сейчас откуда-нибудь наблюдает за мной, поскольку ощущение следящих за мной внимательных глаз меня не покидало.

И хозяйка все та же, и сейчас она, без всякого сомнения, дома. Иначе тут все было бы не только закрыто, но и опломбировано. Да и шум бы поднялся на весь город, если бы труп Людмилы Анатольевны был обнаружен. Это же сенсация: жена далеко не последнего в городе авторитета окончила свою жизнь самоубийством. Представляю заголовки сегодняшних газет: «Последнее плавание жены Когтя», «В розовой пене собственной крови…», «Версия об убийстве пока не рассматривается»…

Наши тарасовские газеты ни в чем не составляют исключения по сравнению со всеми остальными. В том числе и в цинизме.

Коготь во всей этой возне около гаража, в котором он прячет Сапера, конечно же, крайне не заинтересован. Поэтому он наверняка принял меры, чтобы оградить себя от каких-нибудь случайностей. Возможно даже, что ворота весь день были заперты, чтобы не привлечь ничьего ненужного внимания, и открыли их только перед моим приездом.

Раз уж Коготь так хорошо понимает стиль моего мышления и мою манеру ведения расследования.

Я не стала заходить в дом и подниматься на третий этаж. Еще одно свидание с Людмилой Анатольевной не входило в мои планы. Но на всякий случай удостоверилась, что труп застреленной немецкой овчарки все так же находится на прежнем месте. После этого, кроме гаража, меня ничто уже не интересовало.

Гараж стоял за домом, с улицы сквозь решетчатые ворота его не было видно. Поэтому я не особенно опасалась, что кто-нибудь заметит свет моего фонарика.

Гараж был весьма приличных размеров, кирпичный, с обычными металлическими гаражными дверями. Гаражный замок меня, кстати, совершенно не интересовал. Я заранее ограничила свою задачу: ни в коем случае не освобождать Сапера, не вступать с ним в контакт — это могло вызвать непредсказуемую реакцию со стороны Когтя.

А жить мне по-прежнему хотелось.

Мне нужно было лишь убедиться, что Сапер находится именно там. Как это сделать, я еще не знала, но надеялась, что обстановка сама подскажет.

Едва я подошла к воротам шагов на десять, как вынуждена была остановиться. Я вся подобралась и сконцентрировалась, как кошка, готовая к прыжку. Мысли лихорадочно заработали, перебирая варианты моих возможных действий.

Дверь гаража была приоткрыта.

Внутри горел свет. На залитом лунным светом асфальте световой полоски видно не было, но сквозь неплотно прикрытые створки гаражных дверей я ясно видела электрический свет.

Ловушка?

Если я открою двери гаража и войду, что меня ждет?

Пуля в лоб? Глупо.

Чтобы меня убить, не нужно громоздить одну нелепость на другую. Я слишком часто появляюсь в местах, идеально подходящих для убийства.

Например, в пустом и мрачном доме Когтя, где один труп уже есть. Но меня же там не убили.

Значит, убивать меня пока не хотят.

Другой вариант. Едва я захожу, дверь с грохотом закрывается и я остаюсь в гараже. Под замком.

Честно говоря, тоже не вижу в этом смысла. Сложная и длинная комбинация не может иметь такую простую цель.

Если бы кто-то хотел меня похитить, он поступил бы гораздо проще: наставил бы на меня пару автоматических стволов и сказал бы — делай то-то и то-то.

И я бы послушно сделала. Если бы была уверена, что после моего отказа последует выстрел.

При всей моей склонности махать руками и ногами опередить пулю я не сумею.

Правда, человек, который решился бы на это, многим бы рисковал. При первой и пусть даже единственной его оплошности, невнимательности, неловкости или растерянности я бы его просто изувечила: я хорошо владею приемами борьбы памирских дервишей — три-четыре удара, и человек становится похож на тряпичную куклу — его плечевые и коленные суставы оказываются выбитыми из своих гнезд. А для того, чтобы разъединить шейные позвонки, достаточно и одного удара, после которого человек, словно недельный младенец, не может держать голову.

Да и зачем меня похищать? Чего еще я могу опасаться?

Ни-че-го.

Разве что сексуального маньяка. Но это уже слишком отдает Голливудом. У нас в Тарасове последнего маньяка отловили лет семь-восемь назад.

Любопытство мое достигло крайней степени. В конце концов, на этот гараж меня навел Коготь, значит, мне сейчас будет сообщена какая-то информация.

Я совершенно спокойно открыла дверь и шагнула в гараж.

И ничего не произошло.

Никто не выстрелил мне в лоб и не захлопнул ворота.

Внутри никого не было.

Это было видно сразу, поскольку режущий глаза яркий электрический свет словно выворачивал наизнанку все закоулки внутреннего пространства кирпичного помещения. Впрочем, закоулков-то и не было, если не считать стеллажа с инструментами и всякой автомобильной мелочью, тянувшегося вдоль левой стены, и стопки из шести автомобильных шин. За нею мог бы укрыться человек, но одна из ламп располагалась сбоку от этой пирамидки, и я отчетливо видела ее тень на полу гаража.

Судя по тени, никого за ней не было.

Позвольте, а где же «новая машина», которую рекомендовал мне Коготь?

Или это одна из его дурацких шуточек?

Или меня сюда заманили, чтобы «повесить» на меня угон машины?

И сейчас сюда ворвутся откормленные милицейские мальчики в защитном камуфляже, свалят на бетонный пол, заломят руки за спину и будут держать так до тех пор, пока не придет какой-нибудь старлей или капитан и, начав с грубости и наездов, требований быстрее колоться и не осложнять себе жизнь на зоне, где мне уже обеспечено место, закончит извинениями за действия своих ребят, проявивших, как всегда, служебное рвение и бестолковую инициативу. Им, оказывается, нужно было арестовать, к примеру, мужчину средних лет, крепкого телосложения, без особых примет, если не считать таковыми, ну скажем, отсутствие левой руки и правого глаза. Ну как со мной не спутать!

Впрочем, что это я на милицию ополчилась. Иногда и ее топорное вмешательство в ситуацию оказывается очень полезным для частных детективов вроде меня. Когда нужно применить не резец мастера, а лом и кирку чернорабочего. Пару раз омоновцы даже спасали мне жизнь, появляясь на сцене в полной боевой амуниции и деморализуя преступников. Правда, больше своей численностью, чем профессиональной подготовкой.

Позвольте, а где же обещанный Сапер?!

Должно же в записке Когтя, заманившей меня сюда сегодня ночью, хоть что-то соответствовать действительности…

Подвал.

Конечно, в гараже должен быть подвал.

Через пятнадцать секунд я его обнаружила. Под стопкой шин, расположенных не где-нибудь в углу, сбоку, а в центре того пространства, которое остается свободным, когда машина стоит в гараже.

Беглый осмотр подтвердил очень большую вероятность того, что в подвале может кто-то находиться.

Переложив шины в сторону, я увидела под ними массивную металлическую крышку из листового железа толщиной в пять миллиметров.

Солидная крышка, надежная.

Она была закрыта на не менее надежный металлический засов, сделанный из толстой, миллиметров в тридцать, стальной полосы.

Если там, внутри, кто-то был, он не имел ни одного шанса выбраться оттуда самостоятельно.

Не имел он шансов выйти оттуда и с моей помощью.

Поскольку открывать подвал я ни в коем случае не собиралась.

Форсировать развязку не входило в мои планы. До субботы оставались еще сутки, за которые мне надо решить главную проблему: так спланировать развязку ситуации, чтобы она разрешилась в мою пользу, а не в пользу Когтя.

В этом он мне уже не помощник. Коготь, если так можно выразиться, свою задачу выполнил.

Он заставил меня заниматься этим делом, не спросив моего согласия, против моей воли.

Он прояснил для меня состав действующих лиц. Спасибо и на этом.

Он привел меня на место действия. Весьма благодарна. Я сейчас сижу на этом самом месте действия, но действия никакого пока не будет. Если Коготь на это рассчитывал, то сильно ошибся.

Нужно брать инициативу в свои руки.

«Сядь и спокойно обдумай ситуацию», — сказала я себе, усаживаясь на новенькие, пахнущие свежей резиной шины.

Итак, Когтю вовсе не надо было, чтобы я кого-то искала, так как он с самого начала знал, где Сапер. Поскольку сам и посадил его в подвал.

Когтю надо, чтобы я того, кто сидит в подвале, убила. Почему он не может сделать этого сам, я не понимаю. Это первое.

Раз Коготь хочет, чтобы я этого человека убила, делать этого ни в коем случае нельзя, даже при самообороне. Это второе.

Чтобы ситуация такая не могла возникнуть, выпускать его из подвала, то есть открывать засов, не рекомендуется. Это третье.

Мотивы действий Когтя мне так и не ясны. Это четвертое.

И, наконец, пятое. Почему это я уверена, что внизу сидит именно Сапер? Коготь за три дня нашего с ним «общения» уже столько раз успел мне соврать.

А кроме того, это будет уже шестое, почему я уверена, что в подвале вообще кто-то есть?

На пункты первый тире пятый у меня ответов нет.

А вот на шестой ответ найти можно и нужно. Прямо сейчас, не отходя, как говорится, от крышки.

Впрочем, от крышки отойти пришлось. Метра на три. А именно до отверстия вентиляционной трубы, выходящей из подвала в угол гаража.

Терпением и выносливостью меня Бог не обидел, и я собиралась по шорохам и звукам, доносящимся через вентиляционный ход, установить, содержится ли внизу пленник. Не думаю, что придется прислушиваться слишком долго, за час-полтора полного молчания кого угодно можно убедить в своем отсутствии. Нужно только самой не шевелиться, вернее, не производить никакого шума. А уж крысу от человека по производимому ими шуму я отличить сумею.

Но мне вообще не пришлось прислушиваться. Едва я нагнулась к отверстию вентиляции, до меня тут же донесся столь характерный запах, выдающий длительное присутствие человека, что я невольно отшатнулась.

Это было доказательство — внизу находился человек. И находился уже несколько дней.

Конечно, можно было бы попытаться ответить и на пункт пятый: кто именно сидит в подвале? Сапер или еще кто?

Заманчивым представлялось открыть крышку и взглянуть на него.

Но я помнила предупреждение, только что полученное от магических костей в машине. Не этот ли момент имели в виду мои трансцендентные советчики?

Я отчетливо представила себе массивную округлую физиономию Сапера с маленькими бегающими глазками и испытала малоприятное чувство серьезной опасности. Интуиция предупреждала мой перегревшийся, очевидно, сегодня мозг, что он выбрал явно ошибочное направление для анализа ситуации.

Я взглянула на часы.

Два часа ночи.

Усталость как-то сразу навалилась на меня и сделала мои руки и ноги совершенно свинцовыми.

Мне сейчас жизнь была не так дорога, как чашечка хорошего кофе. До него — душ, а после него — моя любимая антикварная кровать.

Но как бы я ни ненавидела сейчас всех и все, из-за чего я была сейчас не в своей постели, а в чужом гараже и принюхивалась к продуктам человеческой жизнедеятельности, расслабиться я не могла.

Судя по всему, не могла я уже и логически мыслить. Могла только выполнять несложные водительские обязанности.

Например, подбросить себя до своего дома.

Я не стала вновь наваливать шины на крышку подвала. Это все равно не давало никакого эффекта. Крышка и засов сами по себе были достаточно надежными. Заваливать их шинами мог только человек, который не доверяет очевидности, то есть человек, испытывающий страх.

Приведя створки ворот в такое же положение, какое они занимали до моего визита, я миновала ворота забора и через минуту уже выруливала на пустынную ночью улицу Достоевского.

От дома, душа, кофе и постели меня отделяло всего минут десять. Я ехала домой, а за мной гнался тот самый дракон из моего сна, что приснился мне два дня назад, в тот день, когда начались все мои сегодняшние неприятности. По крайней мере, у меня было такое чувство, что меня преследуют и что это — именно то мерзкое двухголовое чудовище из моего сновидения, которое плевалось огнем и гнало меня по лестницам.

Кстати, одна из его голов была головой Когтя, а другая — Сапера. Какая из них была справа, какая слева, я уже не помнила. Не помнила и в кого стреляла, лишь как-то смутно припоминала, что выстрел был очень странным…

Резкий толчок заставил меня очнуться.

Первое, что я увидела, — кирпичная кладка перед лобовым стеклом.

Но я была жива, машина — цела, и вообще все в порядке.

Если не считать того, что я заснула за рулем с открытыми глазами и до дома добралась исключительно на автопилоте.

Потому что передо мной была стена моего дома. Это я сообразила, едва вышла из машины.

Поздравив себя с этим открытием, я двинулась навстречу душу, кофе и кровати.

Глава 8

Я терпеть не могу сны, в которых воспроизводятся события, случившиеся со мной в реальности.

Проснувшись, я поморщилась. Не самый приятный момент последних дней мне пришлось пережить еще раз во сне.

Мне приснилось то утро, которое началось со звуков капающего дождя, а закончилось вонючим мешком на голове и наручниками.

Причем приснилось в мельчайших подробностях. Я даже отчетливо помнила сейчас свое недоумение по поводу услышанной мною во время падения фразы: «Голову придержи, захлебнется».

Дел мне предстояло сегодня по горло, поэтому я поспешила быстро войти в норму и отправиться на сбор информации о Когте. Мне крайне важно было понять теперь мотивы и логику его поведения.

Сидя на кухне за чашкой кофе, я поймала себя на том, что в голове у меня опять торчит эта странная фраза, которую Коготь сказал кому-то во время моего падения в лужу воды на полу соседской квартиры…

Я привыкла доверять бессознательной работе моей психики. Если эта фраза не только приснилась мне, но и прочно засела в моей голове, значит, тут что-то есть. Какая-то подсказка. Намек на ее информативность.

Кому Коготь говорил эти слова?

Тому, кто был с ним, когда они меня «брали».

Почему она кажется мне странной?

Да потому, что человек, к которому она была обращена, не мог не только мою голову поддержать, ему самому нужно было голову поддерживать, потому что после моего удара он вряд ли кому мог помочь.

Я решила подключить свою кинематическую память. Открыв дверь в свою ванную, точно такую же, как наверху у Юрочки, я повторила резкое движение правой рукой, поражая воображаемого противника.

И вспомнила.

Вспомнила ощущение прикосновения своих пальцев во время удара. Это было ощущение шелковой материи, а отнюдь не кожи человека.

Конечно, на нем был галстук. Это спасло его, и мой удар не свалил его на залитый водой пол ванной.

Дальше цепочка раскрутилась мгновенно. Воспоминание цеплялось за воспоминание, и все они выстраивались в одно целое.

Внучек, который носит ежедневно какие-то документы в пустой когтевский офис. Это он, любитель носить галстуки в жару, был тогда с Когтем. Недаром я долго тогда вспоминала, но так и не вспомнила, почему он показался мне знакомым.

Как и Коготь, он был в капроновой маске, и лица его я не видела. Но я видела его галстук!

Вот тебе и путь к сбору информации. Раз Коготь не хочет вступать со мной в контакт, попробую добиться взаимности у второго участника покушения на мой суверенитет.

Фирма «Хаус», представляющая в Тарасове интересы германской компании. Теперь я хоть что-то о ней знаю. Вернее, об одном из ее сотрудников. А это уже причина для визита.

Адрес фирмы мне был хорошо известен. Она находилась в самом центре, в здании старейшей тарасовской гостиницы, не выдержавшей конкуренции и раздавшей все свои комнаты-номера в аренду. Только тем она и держалась еще в нелегкие экономические времена.

В «Хаусе» меня ждал еще один сюрприз.

Не успев войти в фойе гостиницы, я получила море информации, хотя и не ту, которую предполагала.

Слева от лестницы, на широкой квадратной колонне, висел огромный фотопортрет того человека, с которым я собиралась познакомиться.

В траурной рамке.

Подпись под фотографией сообщала, что вице-президент фирмы «Хаус» Сергей Васильевич Машинский погиб вчера в автомобильной катастрофе. Коллектив фирмы скорбит… Светлая память… Соболезнования вдове… Весь традиционный набор ритуальных фраз.

Этот канал информации закрыт навсегда.

Я не сомневалась, что «автомобильная катастрофа» — дело рук Когтя. Подробности меня не интересовали. Но я не верю в совпадения. Если люди, окружающие Когтя, исчезают, это не может быть цепью случайностей.

Как говорил один из моих любимых литературных персонажей, «кирпич ни с того ни с сего никому и никогда на голову не свалится».

Единственное, что мне теперь нужно, — понять Когтя.

Все, что я о нем знаю, не дает разгадки, не складывается в единую логическую цепь. Я просто не понимаю этого человека.

Кто может мне помочь?

Те, кто хорошо знает Когтя.

Но таких людей немного, и никто из них для меня, пожалуй, не доступен.

Жена.

Вторые сутки лежит в ванной с перерезанными венами.

Партнер по бизнесу.

Первые сутки лежит где-то в морге.

Старый друг, одноклассник, помощник.

Не первые уже сутки сидит в подвале, посаженный туда самим Когтем. И выпускать его оттуда нельзя, если только я не хочу пополнить собою список свежих трупов.

Все? Пожалуй…

…Пожалуй — нет! Ведь не вдвоем же они в классе учились. На фотографии, помнится, было человек двадцать пять. Хоть кого-то из них я смогу срочно разыскать?

Последнюю фразу я додумывала уже за рулем, включая с места третью скорость. Какую школу мог кончать Коготь, сколотивший свою группировку в Зоне отдыха имени Короленко? Коготь, дом которого граничит с парковой оградой.

Конечно же, только пятьдесят девятую, расположенную фактически на территории парка. В ней всегда училась, учится и будет учиться вся парковая шпана.

Возможно, остался кто-нибудь из учителей, кто вел уроки в этом классе. Хотя, может быть, никого и нет уже, прошло-то лет восемнадцать.

Впрочем, что гадать, сейчас все и узнаю, оборвала я себя, подруливая к свежевыкрашенной школьной ограде. В сентябре все школьные ограды сверкают свежей краской. Захватив из «бардачка» фотографию выпускного класса, на которой Когтев и Сапелкин прощались со школой, я направилась на розыски учительской.

Руководствуясь указаниями стоящих на входе старшеклассников-дежурных, я поднялась на второй этаж и на двери второго кабинета справа обнаружила табличку с надписью «Учительская». До перемены было еще минут десять, и в учительской одиноко грустил пожилой мужчина в тренировочном костюме, судя по всему учитель физкультуры. Тренированная фигура выдавала в нем бывшего спортсмена. Я прервала его воспоминания о былых спортивных победах вопросом, не работал ли он в этой школе восемнадцать лет назад.

— Восемнадцать лет назад я не работал. Я, дочка, в футбол играл…

Решив, что сказанного достаточно, он опять замолчал и уставился в окно.

Вид из окна, на мой взгляд, ничего особо интересного в себе не заключал, поэтому я решила вновь отвлечь его от созерцания кустов на окраинном пустыре соседнего со школой парка.

— А кто-нибудь из сегодняшних ваших учителей работал в то время? Видите ли, я журналистка, пишу книгу об одном из выпускников вашей школы… Очень хотелось бы поговорить с кем-то из старых учителей. Ведь роль школы в жизни каждого человека огромна, я не могу пройти мимо этого периода в жизни моего героя…

— Героя… Все они у нас герои. Милицейских сводок… Впрочем, извините. Сентябрь — всегда сложный месяц. Трудно ребятам отвыкать от летней свободы… Лет двадцать Мария Григорьевна у нас работает, но сейчас она на больничном. Есть и другие. Я-то сам не подскажу больше… Вы обратитесь к завучу, Ольге Николаевне, она поможет. Она про школу все знает…

Он поводил пальцем по лежащему на столе под стеклом школьному расписанию.

— Она в соседнем кабинете литературу сейчас ведет у одиннадцатого класса. Да она и сама все расскажет. Ольга Николаевна как раз лет двадцать назад нашу школу окончила.

Поблагодарив бывшего футболиста, я вышла в коридор вместе со звонком на перемену. Широкий школьный коридор взорвался звуком и движением. Никогда в жизни не согласилась бы я работать в школе. Этот хаос передвижений, криков, желаний, симпатий и антипатий, не поддающийся никакому логическому упорядочению, — абсолютно чуждая для меня среда. Слава Богу, мой одиннадцатый класс давным-давно отшумел своими любовными страстями, и с тех пор школа меня оставила в покое и не входила в мое жизненное пространство. Я сегодня, наверное, впервые после выпускного вечера оказалась в среднем учебном заведении.

Оглушенная шумом и мельтешением перед глазами разнокалиберных ученических тел обоего пола, я едва не упустила вышедшую из кабинета Ольгу Николаевну. Я была уверена, что никогда эту женщину не видела, но ее лицо мне кого-то смутно напоминало. Кого, я так и не сообразила и решила не мучить свою память.

— Вы ко мне? — безразлично-приветливым тоном спросила она меня. — Пройдемте ко мне в кабинет.

Худенькая и невысокая, Ольга Николаевна уверенно рассекала штормящее море школьной перемены, оставляя за собой кильватерный след свободного пространства. Я пристроилась у нее за спиной и с удивлением наблюдала, как изменяется траектория мчащихся прямо на нее учеников, ни один из которых в нее не врезался и даже не задел. Меня же за одну минуту, которую я простояла в школьном коридоре, ожидая Ольгу Николаевну, дважды чуть не сбили с ног.

Наконец мы добрались до другого конца коридора, и Ольга Николаевна впустила меня в свой оазис тишины и спокойствия. Я перевела дух и защебетала свою легенду о журналистке, книжке и т. д.

— Когда это было, восемнадцать лет назад? — переспросила она. — Я тоже окончила эту школу восемнадцать лет назад. Как фамилия вашего героя, может быть, я его знаю?

Я достала из сумочки фотографию.

— Вот его последняя школьная фотография. Выпускной класс, — я протянула ей снимок.

— Это мой класс, — рассмеялась Ольга Николаевна. — А это я, — она указала на девчушку, стоящую впереди Когтя.

«Ну конечно, вот почему мне показалось знакомым ее лицо», — мелькнуло у меня в голове.

— Так кто из наших мальчишек вас интересует?

— Парень у вас за спиной. Ваня Когтев.

Ольга Николаевна побледнела и посмотрела на меня очень внимательно.

— Кто вы?

Я поняла, что что-то произошло и только чистосердечное признание поможет мне понять, что именно, и приблизиться к информации о Когте.

— Вы правы, я не журналистка. Я детектив. Частный детектив. Я никак не связана с милицией. Когтев… он связан с делом, которое я расследую по просьбе частного лица. Мне многое неясно в этой истории. Чтобы в ней разобраться, я должна понять, что он за человек.

— Когтев… Он страшный человек. Только я не понимаю… — Ольга Николаевна помолчала. — Это Дима.

— Какой Дима?

— Это Дима Сапелкин… Почему вы называете его Когтевым?

Признаюсь, это был удар в солнечное сплетение. Так, наверное, чувствуют себя боксеры в нокдауне. Откуда-то сверху падают секунды, отсчитываемые голосом судьи, и, если к исходу девятой ты не очнешься, тебе засчитают чистое поражение. Мои способности к логическому мышлению были ошеломлены этой информацией. Я просто не знала, что ответить на ее вопрос. Не объяснять же, что я украла в доме Когтя альбом с фотографиями, на которых — на всех — был человек, которого она называет Димой Сапелкиным.

— Что с вами? — услышала я голос Ольги Николаевны и вернулась в реальность. — Это действительно Сапелкин. Дима. Моя первая любовь…

— Извините, Ольга Николаевна. Меня ввели в заблуждение… Так это Дима… А Когтев?

— Вот же он.

Конечно же, она указала на того, кого я три дня искренне считала Сапером.

— Ольга Николаевна, не могли бы мы поговорить где-нибудь там, — я кивнула в сторону окна, за которым виднелась парковая зелень.

Она взглянула на часы.

— У меня сейчас окно — два урока. Пойдемте в парк.

Не знаю, может быть, избавление от назойливой школьной атмосферы подействовало на меня благотворно, но, пока мы шли от школьного двора до входа в парк, в голове у меня начало проясняться.

Рокировка. Классический прием не только в шахматах, но и в криминальных историях. Правда, чтобы его применить, нужно обладать хоть каким-то талантом к построению интриги. Для этого требуется изобретательный ум, тонкая наблюдательность, определенные актерские способности, умение просчитывать психологические реакции. Меня поймали на недооценке личности главного героя, на инертности мышления интеллектуалки, на высокомерии, выразившемся в первом слове, пришедшем мне на ум при попытке идентифицировать ситуацию: «Гопота!»

В подвале собственного гаража сидит Коготь, а Сапер, прикрывшийся его именем, заставляет меня его убить. Мотивов я по-прежнему не знаю, но ощущение близости разгадки уже овладело мною.

И как я подозреваю, разгадка будет связана с тем, что мне сейчас расскажет Ольга Николаевна.

К тому же я вспомнила предсказание магических костей, полученное мной в когтевском доме.

«Если человек расскажет вам, кого и как он любил, вы многое поймете».

Тогда оно мне показалось странным.

А ведь это случилось сразу после того, как ко мне в руки попали фотографии Сапера, Димы Сапелкина…

По узким асфальтированным дорожкам мы зашли на какой-то полуостров, заросший кустами. Ольга Николаевна уверенно вела меня на знакомое ей место. В конце полуострова в самой гуще кустов оказалась уединенная лавочка, со всех сторон загороженная от любопытных взглядов случайных прохожих. Ольга Николаевна жестом пригласила меня сесть.

Шагах в пяти от нас тихо колебалась светло-зеленая, основательно зацветшая поверхность паркового пруда.

Ольга Николаевна достала сигареты. Руки ее дрожали.

— Я думала, меня уже никогда не настигнет то время. Но оказывается, я и сегодня живу воспоминаниями о нем. Я поняла это, как только вы показали мне Димину фотографию. Это было безумное время молодой, детской еще жестокости чувств и желаний. Сладкое и страшное время.

Она замолчала.

Одинокая лодка проползла по гладкой поверхности пруда, сидящий в ней задумчивый пенсионер вяло шевелил веслами.

В принципе я уважаю воспоминания женщин о первой любви. Тем более если это главные для них воспоминания.

Не каждая из нас получает возможность жить сегодняшним днем. Энергия прошедших чувств — для скольких женщин это единственная энергия жизни. Ни одна из женщин в этом не виновата. В этом я уверена на все сто.

Но развивать тему женской солидарности мне сейчас очень не хотелось. Поскольку меня интересовали вопросы исключительно мужской психологии.

— Извините, Ольга Николаевна. Мне очень нужно понять отношения вашего Димы с Когтевым. От того, насколько я в этом разберусь, зависят судьбы по крайней мере трех человек.

Я не собиралась посвящать ее в подробности своих проблем с Когтем и Сапером. Ее личные пристрастия могли внести серьезные искажения в логическую структуру ситуации и основательно меня запутать.

— Когтева я ненавижу… Он исковеркал мою жизнь. Знаете, в то лето, после окончания школы, я серьезно собиралась его убить. С ножом приходила сюда, на эту лавочку. Глупое, детское желание, но до сих пор я, школьный учитель, хочу, чтобы этот человек умер. Я не смогла его простить. А Дима… он оказался слабым, безвольным человеком. Он не смог защитить нашу любовь.

— Ольга Николаевна, я не понимаю, Когтев соперничал с Димой из-за вас?

— Они дружили с детства, с первого класса. Дима из интеллигентной семьи, его мама преподавала сольфеджио в музыкальной школе, отец…

Он ушел от Надежды Васильевны к другой женщине, когда Диме было пять лет. Дима не простил его. Ему было пятнадцать, когда он рассказывал мне о своей семье. Он плакал, называл отца предателем, говорил, что ненавидит его…

Я гладила его как маленького, целовала его мокрые от слез глаза… Я была нужна ему и была этим счастлива. Он плакал, и я была рада облегчить его страдания, успокоить этого маленького мужчину. В тот момент я впервые почувствовала, что я женщина…

В то лето мы с ним были счастливы. Пока я не узнала, какую роль в его жизни играет Когтев.

Она вновь замолчала. Я понимала, что и в тысячный раз те давние переживания так же остры и мучительны для нее, как будто бы все происходило лишь вчера. Поэтому не торопила ее, зная, что сама все расскажет, остановиться уже не сможет.

Она достала еще одну сигарету и молча курила, видимо пытаясь справиться с волнением.

Я ждала.

Наконец ее окурок полетел в воду, и она вновь заговорила.

О том, что меня интересовало больше всего.

— Когтев всегда был лидером.

Вы же знаете, это как чувство ритма, как музыкальный слух, от природы — или есть, или нет. Этому не научишься.

Слух был у Димы, но он вырос без отца и не умел бороться с мужчинами.

Когтеву медведь на ухо наступил, но он всегда и во всем был первым. Он был крепким пацаном из этого парка и силу своего слова подкреплял силой своего кулака.

Я знаю, кто он сейчас. Так и должно было случиться. У него уже в школе была своя команда.

Помню, в девятом классе на пустыре, который видно из окон учительской, школьники во главе с Когтевым устроили ужасную драку с парковой шпаной. Из-за того, кто будет контролировать танцплощадку в парке. Чтобы попасть на танцы, мало было купить билет за двадцать копеек, нужно было столько же заплатить парням, постоянно торчащим у входа.

Когтев решил отвоевать эту площадку у парковских. И спровоцировал их на драку. Восемь мальчишек попали в больницу с переломами и черепно-мозговыми травмами. Кто-то из учителей увидел в окно, как они лупят друг друга арматурой, и вызвал милицию.

У Когтева это был третий привод, но никто из школьных мальчишек не сообщил милиции, что драка организована им. Через неделю Когтев уже в одиночку жестоко избил лидера парковских, и танцплощадка стала его собственностью.

Ольга Николаевна вдруг порывисто повернулась ко мне и схватила меня за руку. Она была чрезвычайно взволнована.

Я хорошо понимаю женскую психологию, поскольку она мне знакома, хоть я и отношусь к женщинам совершенно другого типа, чем Ольга Николаевна. Если бы я слышала эту историю из третьих уст, я не удержалась бы от жестокого сарказма. Но Ольга Николаевна была так искренне взволнована, а я столь погружена в исследование взаимоотношений людей, о которых она рассказывала, что ее волнение передалось мне.

Хотя причина моего волнения была, конечно, совершенно иная — близилось объяснение мучившей меня загадки, от решения которой зависела и моя судьба.

Поэтому сентиментальность тона и порывистость ее движений не вызвали моей обычной в таких ситуациях внутренней насмешки.

— Дима тоже участвовал в той драке. Ему сломали руку.

Он всегда, все школьные годы был рядом с Когтем. Наверное, это была дружба. Странная дружба, сотканная из противоречий. Причиной которой было не родство, а уродство наших детских душ.

В каждом из нас жил сирота, чем-то обделенный и жадно тянущийся к любому, у кого в избытке было то, чего недоставало ему. Когтев был «большим», взрослым уже в детстве, Дима остался ребенком на всю жизнь.

Коготь фактически заменил ему отца в школе жизни. Дима учился у него и стремился его превзойти. Когтев хорошо чувствовал это, не знаю, насколько он понимал это головой, но чутье у него звериное. Он всегда знает, как относится к нему человек.

Он и сам соперничал с Димой. Дима был развитее его, знал гораздо больше, он был начитан, хорошо разбирался в литературе, музыке. С ним интересно было говорить о людях, о книгах, о жизни. Он мог понять человека, встать на его место, посмотреть вокруг его глазами.

Дима понимал, что жизнью управляют высшие законы, против которых человек бессилен. Когтев знал только один закон — закон своих желаний. Он был всегда самым главным авторитетом для себя. Единственное, в чем он чувствовал неуверенность, — в общении с образованными, интеллигентными людьми. И прятал свою неуверенность под грубостью и своим каким-то бандитским высокомерием. Он не мог превзойти Диму в человеческом, личностном развитии и давил его своей психологической силой.

Когтев, я думаю, ненавидел его все годы, которые они дружили, и потому старался унизить, подчеркнуть свое превосходство. Дима, по-моему, отвечал ему взаимностью. Внешне это была обычная дружба двух мальчишек, но, когда я взглянула на нее изнутри, с Диминой стороны, мне стало страшно. За Диму. Когтев заставлял служить себе, выполнять его волю и забывать о своей.

Теперь я понимаю, что Когтев просто оправдывал свою жизнь в собственных глазах, доказывал свою правоту и свое право на существование. Но тогда, восемнадцать лет назад, мне просто стало страшно. Я решила спасти Диму, забрать его у Когтева. Глупая и наивная девчонка…

Моя правота, а я была уверена, я знала, что права, моя правота казалась мне моим главным оружием, против которого Когтев ничего не может сделать. Ведь он же был не прав…

Он не стал ни о чем со мной спорить, он даже разговаривать со мной не стал, просто молча выслушал мой взволнованный обвинительный лепет, странно так улыбнулся и ушел, не сказав ни слова. Не знаю даже, понял ли он, что я ему говорила, но одно он понял определенно — я заявляю на Диму свои права. Я хочу отобрать у него его собственность. Всех людей, которые от него зависели, он считал своей собственностью. И Диму тоже…

Вскоре после этого, может быть, через неделю или дней через десять, Дима пришел ко мне пьяным, чего раньше не было, он вообще очень редко пил, и был со мной очень резок, даже груб. Всегда внимательный ко мне, благодарный за мою к нему любовь, он в тот раз не говорил мне ласковых слов, он просто грубо, как животное, взял меня, фактически изнасиловал. А потом расплакался и сказал, что убил человека…

Я успокоила его и убаюкала, как ребенка. А затем взяла кухонный нож и пошла искать Когтева.

Он был на танцплощадке и пил вино со своими холуями. Увидев мой ножик, он рассмеялся очень довольно, и я поняла, что все это случилось из-за меня. Я кричала, что все равно убью его, они смеялись надо мной.

А потом четверо парней, что пили с ним вино, притащили меня сюда, на эту лавочку, и жестоко, страшно изнасиловали. Когда они меня оставили, пришел Когтев и, убедившись, что я способна его понимать, сказал: если я хоть кому-то скажу о том, что со мной сделали, Димка умрет…

Он очень точно выбрал момент для своих слов — они лишь встали в ряд за только что совершенным надо мной насилием и стали для меня столь же реальны. Я не сомневалась, что Когтев выполнит свою угрозу, и никому ничего не сказала. И уж конечно, Диме.

Я просидела над ним до утра и гладила его такое любимое лицо, и во сне отмеченное печатью какого-то неизгладимого страдания. Дима ушел утром, так и не узнав, что со мной произошло. Ко мне он больше не вернулся…

Когтев сам рассказал ему, что со мной сделали. Он заставил Диму отвернуться от меня. На мне стояло клеймо, я стала для них «грязной».

Это очень странный народ — мальчишки, живущие по взрослым, волчьим законам. Сильный старается загрызть слабого и сам становится жертвой еще более сильного. Даже те парни, что надо мной надругались, смотрели теперь на меня с презрением.

Дима пил и лез в драку с каждым, кто встречался ему на пути. Но только не с Когтевым.

Однажды мы встретились с ним случайно, здесь, в парке. Я старалась поймать его взгляд, но он отвернулся в сторону и сплюнул.

Я пришла сюда, на эту скамейку, и просидела здесь всю ночь, думая только об одном — умереть и избавиться от этой муки. А утром собрала вещи и уехала в Москву, поступать в педагогический…

Пережив самое трудное в своих воспоминаниях, она опять замолчала. Я внимательно посмотрела на нее. Передо мной сидела опустошенная, мертвая женщина. Бывшая женщина. Пусть недолго — месяц, неделю, день, но ей удалось ощутить себя женщиной. Пусть она была за это жестоко наказана. Но сколь многие из нас, становясь женами и матерями, так и не становятся женщинами. Слабые и жестокие мужчины убили в Ольге Николаевне женщину, и теперь только страдания делают ее похожей на живого человека.

Я закурила сама и предложила сигарету ей, чтобы вывести ее из оцепенения.

— Ольга Николаевна, а как сейчас живет Дима? Вы его не видите?

Она посмотрела на меня с горьким, страдальческим недоумением. Что же ты, мол, а еще детективом себя называешь. Впрочем, я уже догадывалась, что я сейчас услышу.

— Десять лет назад чеченцы всех парковских постреляли. Почти всех. Когтев выжил. Диму тогда тоже застрелили.

Как она все это время ни крепилась, губы ее задрожали. Она заплакала, достала платок и подошла к самой воде, повернувшись ко мне спиной.

Я поняла, что приступ откровенности прошел и теперь она меня смущалась, словно человек, вдруг обнаруживший, что стоит обнаженным перед одетым собеседником.

Пора было уходить. Я подошла к ней, коснулась руки и тихо сказала:

— Извините меня, Ольга Николаевна…

Она молча кивнула головой.

Не люблю причинять боль ни в чем не повинным людям.


Чтобы обдумать ситуацию, я не нашла ничего лучшего, чем забраться на тихую, практически непроезжую улочку, поставить машину в тени густого старого вяза и, закрыв глаза, откинуться на сиденье.

Вот тебе и мотив. Сколько угодно мотивов.

Например, месть. Значит, так: Сапер мстит Когтю за… Ну, за женщину, которую любил… И которую сам же не смог защитить тогда от Когтя. Извините, но это получается уже — не за женщину. Тогда, видите ли, не мстил, а сейчас мстит.

Не торопись делать выводы. Рассуждай.

Почему не смог защитить?

Потому что струсил. Испугался. Не столько даже Когтя испугался, сколько законов когтевской жизни. Потому что это была и его жизнь.

Диму Сапелкина эта жизнь устраивала больше, чем жизнь его семьи. Жизнь, в которой взрослые мужчины бросают маленьких из-за женщин, в которой существует одиночество матери и его собственное одиночество. И он не повторил «предательства» своего отца, не оставил ради Ольги Никол… — впрочем, тогда она была просто Ольгой или Оленькой — свою новую «семью», парковскую, и главное — «взрослого» Когтя.

Ведь это Ольга Николаевна так распределила роли: взрослый-Коготь и ребенок-Сапер. Конфликт «поколений». Отцы и дети…

Да никакой это не Тургенев! Это Фрейд. Типичный эдипов комплекс.

И мотив у него — не месть, а соперничество с отцом-Когтем. И вовсе не из-за женщины-матери, а из-за гораздо более острой и болезненной для современного криминального менталитета вещи — социальной роли. Если бы Сапер не воспринимал Когтя в роли «отца» — а в этом я полностью доверяю чутью любящей женщины, — он бы просто принял отведенную ему роль слабого в отношениях с сильным.

Сын не может не стремиться превзойти своего отца, в этом и состоит символический смысл фрейдистского «отцеубийства» — оно происходит в сублимированной, социальной сфере. Но если это чувство неудовлетворенности овладевает расшатанной, неустойчивой психикой, какой, судя по всему, и обладал Дима Сапелкин, стремление к отцеубийству вполне может приобрести черты реального действия. И если сын его все-таки совершает, это означает его чистый проигрыш перед отцом, хотя сын этого и не понимает.

А вот это уже похоже на правду.

Итак, ситуация мне представляется следующая: измученный постоянными проигрышами в соперничестве с Когтем, на которого он перенес свой эдипов комплекс, Сапер, видимо, давно созрел для физического устранения Когтя и терпеливо поджидал удобного случая.

Сложность его задачи состояла в том, что при всем желании убрать из своей жизни Когтя Сапер не в силах был поднять на него руку. Его бунтующее сознание не способно было разрешить осуществление бессознательного стремления, а выражалось это в том, что Сапер патологически боялся Когтя и находился у него в психологическом подчинении.

И Сапер решил перехитрить свою нерешительность. Улучив однажды момент и прикинув, что более благоприятного случая не представится, он запер Когтя в подвале собственного гаража. И тем самым совершил необратимый поступок.

Теперь он был вынужден решать уже другую проблему: что делать дальше? Механизм был запущен, отпала необходимость мучиться сомнениями — убивать или не убивать, теперь надо было решать, как это сделать, пути к отступлению не было. Он как бы встал на краю пропасти и сам себя подтолкнул. И уже во время полета начал думать о приземлении. То есть стал думать, как его уничтожить.

Взрыв и пожар не гарантируют результата, подвал надежен, укреплен, как хорошее бомбоубежище, я сама могу это засвидетельствовать. Уморить Когтя голодом тоже не удастся, в подвале, без всякого сомнения, хранятся запасы на зиму — картошка, капуста, огурцы, помидоры и т. д. Сам Сапер за это дело не возьмется. К тому же вряд ли сможет с такой задачей справиться. Коготь наверняка вооружен, так как даже в сортире не расставался с парой пистолетов. Послать на ликвидацию Когтя никого из старых бойцов или из новых охранников Сапер не может: первые знают Когтя в лицо и руку поднимать на него не будут, а вторые — потому, что работают по контракту и до проблем Сапера им дела нет. Да и вряд ли кто из них с такой задачей справится.

И Сапер вспомнил обо мне.

Я знала, что людям его круга достаточно хорошо известно мое имя. Любая более или менее серьезная фигура из тарасовских криминальных сфер хоть однажды, но оказывалась рядом с одним из расследуемых мною дел. А я таким образом оказывалась в поле их зрения. И создавала себе репутацию в их глазах.

Неплохую, надо сказать, репутацию. Уважаемого человека. В чем-то равного им. Наверное, в понимании законов их жизни. Конечно, только в понимании, но не в приятии.

Сапер решил «доверить» мне решение своей проблемы. В этом было и признание своего бессилия перед женщиной, и одновременно утверждение принципа «с позиции силы» в отношениях с женщинами. Он решил заставить меня сделать то, чего не мог сделать сам.

Гм, дурачок. Он, видно, никогда не умел правильно строить свои отношения с женщинами.

Но мне тоже не надо забывать, что Сапер — не христианский святой, да и вообще не христианин. Заповедь «не убий» распространяется у него только на одного человека — на Когтя. В отношении других она не действует.

По крайней мере, целясь мне в лоб, он вряд ли будет сомневаться, нажимать на курок или нет.

Вот только женщин он все же ничуть не понимает. И совершает самую распространенную среди мужчин ошибку, приписывая им, то есть нам, свой мужской тип мышления, свое отношение к жизни. Впрочем, даже не мужское, а мальчишеское, сиротское. Наверное, в этом проявляется его, Сапера, самооправдание своей сиротской жизни и тех законов, по которым она построена.

Откуда, в самом деле, ему знать, что моя жизнь построена по другим законам?

Сапер, в полном соответствии со своими представлениями о жизни вообще и обо мне в частности, был уверен, что под угрозой смерти положившая уже кучу народа Ведьма согласится убить того, на кого он ей укажет. Не дура же она, справедливо решил он, и язык выстрелов понимает не хуже, чем язык слов. И сумеет перехитрить Когтя, принимая его за Сапера. Правда, он наверняка реально, как очевидец, оценивал и бойцовские качества Когтя и не мог не допустить такого исхода дела, при котором даже я не смогу обмануть Когтя и тот меня попросту пристрелит.

Чтобы этого избежать, Сапер и дал мне информацию, в принципе позволяющую разобраться в ситуации и сделать вывод, что в подвале сидит сам Коготь.

Выхода у меня все равно нет, считает Сапер. Рассчитывать договориться с Когтем может только полная дура. А Ведьма далеко не дура, Сапер это знает.

Просто сбежать от него я не смогу. Во-первых, Сапер наверняка меня пасет. В этом убеждало меня не раз испытанное за последние дни ощущение чужого взгляда. Но это, конечно, не главная проблема.

Дело в том, что, даже если мне и удастся скрыться от него или, к примеру, навести на подвал ментов и освободить Когтя, ситуация принципиально все равно не изменится. Вынужденный при таком раскладе сам скрываться, Сапер будет тайно и осторожно, но упорно и долго меня искать: ведь свое чувство ответственности за очередной проигрыш Когтю он в таком случае перенесет на меня, и уже я, а не Коготь стану его невротической целью.

Если принимать правила игры Сапера, мне остается единственный выход — убить Когтя. Но это будет все равно что командовать собственным расстрелом, потому что следующую пулю получу я — от Сапера.

Но это — по его правилам. Существуют ведь и другие. Например, мои.

А по моим правилам, ни открывать подвал и выпускать Когтя, ни тем более убивать его ни в коем случае нельзя.

Сапер считает, что загнал меня в угол. Вот и хорошо. Пусть так и считает.

Я открыла глаза и взглянула на часы. Прошло пятнадцать минут, как я уединилась для размышлений на тихой улочке. Ситуация почти полностью для меня прояснилась. Кроме некоторых деталей. Но это я уже на ходу додумаю, с открытыми глазами.

Включала стартер я с таким ощущением, словно нажимала стартовую кнопку сложного механизма каких-то событий. Я чувствовала, как моя психика перестраивается с аналитики на динамику, и старалась не мешать этому процессу. Теперь все зависит от того, насколько эффективно и быстро я буду действовать.

…Сапер, значит, считает, что загнал меня в угол?

Ну, это он поторопился.

«Зря ты, дружок, на это дело выбрал меня, — я мысленно обращалась к Саперу, как к старому приятелю, образ мыслей, достоинства и ошибки, проблемы и намерения которого мне хорошо известны. — Как бы тебе самому не пришлось увидеть, в какую сторону вылетят твои недальновидные самоуверенные мозги… С моей помощью тебе не удастся избавиться от своего мальчишеского комплекса».

Не стоит, однако, спешить.

Прежде всего я должна позаботиться о гонораре, то есть сама его себе обеспечить.

Здесь тоже нужно прежде всего подумать. Но о деньгах нельзя думать с закрытыми глазами. Иначе рискуешь никогда их не увидеть.

Кроме мотива психологического, у Сапера не могло не быть материального мотива, связанного с устранением Когтя. Психический комплекс играет здесь роль двигателя, источника энергии, но должен быть еще и реальный жизненный интерес, связанный с обладанием чем-то, принадлежащим «отцу», иначе зачем Саперу стремиться занять его место.

Проданная квартира, жена и дочь, оставленные Сапером на каких-то экзотических островах, счета в иностранных банках и обнаруженные мною в сейфе чековые книжки, массовые увольнения в «Зоне отдыха», то есть фактическое свертывание деятельности, — все это выстраивалось в одну логическую линию, продолжение которой упиралось в явное стремление Сапера скрыться за границей после его «разборки» с Когтем. Все активы когтевской фирмы, весь когтевский капитал Сапер перегонял за границу, и в этом ему явно помогал погибший накануне галстучный пижон из «Хауса».

Я не верю в случайные смерти, и, если «внучка» сбила машина, значит, он свою задачу, с точки зрения Сапера, выполнил.

Теперь Сапер дождется, когда я выполню свою часть работы, и устранит меня. А затем организует здесь свою «смерть» и, через какое-то время вынырнув «там» вновь в образе Сапера, оформит все когтевское «наследство» на имя Сапелкина Дмитрия Ивановича.

Мой принцип финансовых отношений с заказчиками прост: клиент лишь имеет деньги, а заработать гонорар — моя задача. Пора побеспокоиться о деньгах.

Отвлечемся от личностей и порассуждаем абстрактно. Задачу, которую поставил передо мною клиент, не назовешь обычной. Скорее она относится к разряду экзотических.

В таком случае и гонорар будет эквивалентно экзотическим.

Двести долларов в день — обычные расценки. Но вот с дополнительными расходами мы с Сапером не все обсудили: человек, который осмелился шантажировать меня, Ведьму, должен оплатить мне моральный ущерб, который я оцениваю в сумму с пятью нулями, «а рубль у нас сегодня равен американскому доллару».

Глава 9

Сапер сам затеял эту игру в кошки-мышки.

Себе он, конечно, отвел роль кошки, предоставив одной мышке загрызть другую.

Но бывают ли кошки с мышиной психикой?

…Я ехала на встречу с Сапером. Он, правда, еще не предполагал, что мы с ним должны через полчаса встретиться, поскольку это не входило в его планы.

Но входило в мои.

Надо же нам обсудить материальные нюансы нашего договора.

Только что я заезжала в свой родной институт, который недавно стал «академией права», попросила у ребят из горноспасательной секции кое-какое снаряжение, сказала, что хочу потренироваться на волжских обрывах. Потрепалась, кстати, о возможности отправиться будущим летом с ними в экспедицию в Гималаи на восьмитысячник.

Хотя никуда я, конечно, не поеду. К альпинизму я остыла еще за годы учебы. А потом в моей сегодняшней профессии было столько ежедневного риска, что испытывать судьбу на коварных осыпях и отрицательных стенках мне казалось теперь просто бессмысленным времяпрепровождением. Уж если я соберусь отдыхать, то только у моря.

И судя по не собирающейся спадать жаре — у Баренцева. Или моря Лаптевых.

А что? Сейчас мне такая идея не казалась идиотской.

Я постоянно следила в зеркало заднего вида за дорожной обстановкой позади моей машины и наконец определила одного неизменного ее участника. Куда бы я ни свернула, за мной постоянно следовала новенькая и, надо сказать, очень симпатичная «Вольво».

Признаюсь, Сапер был прав — прекрасная машина, по крайней мере с виду.

Кстати, не ее ли покупку Коготь отмечал с ним в своем гараже? Ну и расслабился, уверенный в полной подконтрольности годами таившегося от него Сапера. Полез в подвал за закуской.

Теперь сидит, закусывает.

Ну все, можно начинать, достаточно меня водили за нос.

Только делать все нужно быстро. На счету будет каждая минута.

Я подрулила к знакомому уже шестнадцатиэтажному зданию.

Ну-ка, проверим, будет ли мне сопутствовать удача?

Я достала из чехольчика, с которым никогда не расставалась, магические кости и вытряхнула их на сиденье.

4+30+18.

Вот тебе раз! Это о чем же?

«Торговцу — высокую прибыль, фермеру — хороший урожай».

Поскольку ни к торговцам, ни к фермерам отнести себя не могу, остается расценить это предсказание по самому общему содержащемуся в нем смыслу. А прибыль и урожай — это несомненная удача.

Что там, однако, с моим комплексующим заказчиком?

Заметив, что «Вольво» припарковалась на противоположной стороне улицы явно с таким расчетом, чтобы из нее хорошо просматривался парадный подъезд, я злорадно улыбнулась.

«Ты, значит, собрался меня здесь караулить, — послала я мысленный привет ее водителю. — Ну-ну, карауль. Сейчас ты у меня забегаешь».

Один из принципов моей «войны», коль скоро мне приходится в ней время от времени участвовать, — сбить противника с толку, заставить его, ничего не понимая, действовать по моему плану. Мне предстояло сначала затащить Сапера на четырнадцатый этаж в когтевскую контору, а затем его там покинуть.

Захватив сумку со спецснаряжением, а также обычный полиэтиленовый пакет с некоторыми сюрпризами для «Зоны отдыха», я спокойно направилась к входу в здание. Явно потерявший, по-моему, ощущение реальности происходящего самоуверенный Сапер столь же спокойно наблюдал за мною через лобовое стекло своей машины.

Я еле сдержалась, чтобы не помахать ему ручкой.

На вопрос охранника «Вы куда?» я честно ответила, что в «Зону отдыха», честно сообщила, что фамилия моя Иванова, и покорно согласилась выписать у когтевской секретарши пропуск, когда буду возвращаться обратно.

Могу, кстати, высказать свое профессиональное мнение. Не вижу никакого смысла в такой охране. Это все камуфляж. Я могла бы назвать любую другую фамилию, лишь бы она не слишком была знакома охраннику. Ведь документы он все равно не спрашивает.

С таким же успехом он записал бы меня как Ингу Зайонц. Или Климову. Марусю.

На четырнадцатый этаж я поднималась по лестнице. Не хотелось особенно мозолить глаза многочисленным обитателям этого шестнадцатиэтажного муравейника, пристрастившимся к лифту и по пятнадцать-двадцать минут ожидающим его прихода, когда им надо попасть всего лишь на соседний этаж. Впрочем, пристрастие к пустой болтовне у русских клерков неистребимо.

На лестнице практически никого не было, поскольку современные мужчины привыкли курить прямо на рабочем месте, благо это теперь считается порой признаком высокой работоспособности.

Лишь на девятом мне встретился средних лет мужчина, весьма напоминающий известного комедийного актера советского времени и, вероятно, знающий об этом, поскольку обратился он ко мне с вполне идиотским вопросом:

— Девушка, а девушка, а как вас зовут?

— Пасть порву! — в тон ему ответила я и продолжила свое восхождение.

Начиная с десятого я замедлила шаг, чтобы выровнять дыхание и не терять времени на отдых на площадке четырнадцатого.

Поднявшись, я оставила на площадке сумку со снаряжением, вытащила из пакета пятнадцать прекрасных петард и праздничных ракет, связанных в единую пусковую цепь с интервалом в пять секунд, бесшумно открыла дверь и столь же бесшумно добралась до последнего перед поворотом к «Зоне отдыха» угла коридора. Пристроив их таким образом, чтобы хотя бы часть полетела в сторону барьерчика охранника, я зажгла стартовый шнур и помчалась к двери.

До начала фейерверка у меня было двадцать секунд.

Помнится, продавец ларька, у которого я покупала всю эту прелесть, долго и вдохновенно рассказывал, в какой последовательности и что я увижу — «Звездный дождь», «Огненный шар», «Стрелы Перуна», «Горящие колокольчики», «Пылающая матрешка» и что-то там еще подобное, я не очень прислушивалась. Помню только, что он обещал «безумное веселье и массу удовольствий».

Жаль, жаль, что этот праздник начнется без меня.

Первая ракета застала меня ковыряющейся в замке на чердачных дверях.

Вторая — уже на пути к выходу на крышу.

Как я и предполагала, переполох на четырнадцатом начался лишь после третьей. Застучали автоматы охраны, послышался звон стекла, дикие вопли, что-то вроде индейских боевых кличей.

«Застоялись, ребятки, застоялись, — бормотала я, высматривая с крыши машину Сапера. — Вот он, миленький, бежит к входу. Лифт сейчас наверняка блокируют. Придется по лестнице».

Теперь главное — не перепутать, на какую сторону выходят окна когтевского кабинета. Что я там из окна-то видела?

Ага! «Волга». Значит, мне нужна восточная сторона.

Надежно закрепив спусковой трос, я скользнула вниз. Даже для не очень опытного альпиниста такой спуск — одно удовольствие. Единственное, что может испортить впечатление, — боязнь высоты, но что-то я ни разу не встречала альпинистов с такими проблемами.

Я поравнялась с четырнадцатым. Перебирая ногами по стене, приблизилась к окну.

Так и есть, за последние дни, после меня, никто не подходил к этому окну. Защелки были по-прежнему открыты.

По-моему, я слишком долго наслаждалась воспоминаниями о своем альпинистском прошлом, потому что грохот в коридоре уже прекратился и лишь раздавались истерические вопли, в которых слова с нормативной лексикой выполняли функцию связок между многокрасочными живописными ненормативными определениями ситуации и ее участников.

Из-под двери тянуло дымом.

Среди вопящих голосов я с удивлением отметила знакомый тембр и повелительные интонации саперского баритона.

«Какой шустрый! Прямо-таки чемпион по бегу по вертикали», — молча подбодрила я его и встала за дверью.

Вероятно, охранники не могли разобраться в пороховом дыму, кто это ломится им навстречу, а Сапер опасался получить случайную пулю от очумевших в дыму «защитников» офиса.

Сапер, знающий, чьих рук это дело, наверняка был в бешенстве. Это было слышно и в голосе, и в содержании речи, с которой он обращался к охранникам. Он втолковывал им, что они такие-то и такие-то идиоты, что никакой он, в…, не чеченец, что сами они, туда же, чеченцы, что он их сейчас же, уже по другому адресу, но неподалеку от первого, увольняет, и еще что-то очень экспрессивное лично в мой адрес.

Минуты три они переругивались. Наконец до охраны дошло, что чеченцы не стали бы устраивать фейерверк и что это было нечто другое, хотя и непонятно что. Лишь Сапер знал, что это была я, но, что я делала, он тоже не понимал и не знал, где я и чего от меня ждать.

Он открыл дверь в кабинет и появился передо мной злой и провонявший пороховой гарью.

По скорости реакции и готовности к действию это был далеко не Коготь.

«Прежде всего — отдать долг», — подумала я и обрушила на его голову гаечный торцовый ключ на тридцать два, специально только для этой цели прихваченный мною из багажника Светкиной машины. Он был Светке, конечно, не нужен, но, найдя его однажды перед железнодорожным переездом, она не выбросила его, а использовала вместо молотка. Светка вообще баба хозяйственная.

Сапер обмяк и рухнул ко мне в объятия. Единственное, что он успел, — сменить выражение на лице, теперь оно было по-детски удивленным.

Дверь я быстренько захлопнула и закрыла на торчащий изнутри ключ.

Пистолет оказался у него за спиной, заткнутым за ремень джинсов. А в карманах тоже джинсовой жилетки — куча документов, которые я даже смотреть не стала, а просто вывалила на стол. Он сам в них скорее разберется.

Наручников у меня не было, да я и не стремилась к буквальному повторению ситуации. Но вот об отсутствии вонючего темного мешка я пожалела. С удовольствием нахлобучила бы ему на голову.

Я наполовину приподняла его и сидя прислонила к стене. Тяжелый, собака. Никогда, кстати, не понимала выражения — «его женщины на руках носят». Эту фразу придумали, по-моему, ради красного словца, кому это из женщин придет в голову таскать подобную тяжесть, да и ради чего…

Бормоча этот бред, я разыскала наконец в холодильнике литровую бутылку минеральной, отпила пару глотков, а остальное вылила ему на голову. Тоже получилось нечто вроде потопа.

Он открыл глаза.

Теперь, внимание! Не расслабляться.

Я ласково, с материнской заботой смотрела на него. Держа, правда, пистолет наготове.

— Малыш, ты в порядке?

— Сука… Чего тебе надо?

— Ты не думаешь, что я могу тебя сейчас шлепнуть и избавить себя от всех проблем?

— Не шлепнешь. Не сможешь.

— Почему не смогу?

Он ухмыльнулся.

— Потому что — дура.

Я тоже ухмыльнулась.

— Ладно, пусть дура. Тогда шлепни меня ты.

Я бросила ему в руки пистолет. Он машинально схватил его и загородился им от меня, целясь мне прямо в лоб. Рука его дрожала.

— Ну, что же ты, малыш? Что, тоже не можешь?

Он опустил пистолет. Помолчал и вновь швырнул его мне.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты расплатился со мной честно. Я сделаю то, что ты просишь. Но, согласись, твоя просьба необычна. Поэтому и мой гонорар должен быть увеличен. К тому же ты нарушил этикет, напялив на меня вонючий мешок и нацепив наручники. С потопом было оригинально, с мешком — пошло. За невоспитанность и пошлость тоже придется заплатить.

Он, казалось, что-то уже решил, и я даже знала что.

— В какую сумму ты оцениваешь мои промахи?

— Двойной гонорар за три дня работы — тысяча двести. Будь ты повежливее, этим бы дело и ограничилось. Но ты оказался грубым и пошлым. Моральный ущерб, причиненный мне твоей грубостью и пошлостью, я оцениваю в девяносто восемь тысяч восемьсот. Когда я закончу работу, ты мне будешь должен сто тысяч.

— Баксов, — не спросил, а скорее подтвердил он.

— Не баксов, а долларов, — поправила я. — Деньги не любят фамильярности.

— Получишь, — вновь ухмыльнулся он. — Когда сделаешь.

— Через полчаса, — сказала я. — Выписывай чек.

Лицо его окаменело. Он был не готов к такому форс-мажору. Я показала пистолетом на стол.

— Садись.

Он похлопал себя по карманам жилетки, потом сел за стол и уставился на бумаги.

— В каком банке?

— Меня устроит коммерческий банк в Ганновере.

Он коротко взглянул на меня. Мне показалось, что я уловила некоторое недоумение в его глазах — почему, мол, не в Тарасове или хотя бы в Москве?

«Откуда тебе, дружок, знать, какую развязку я приготовила для наших с тобой отношений? Никогда тебе не узнать, почему я выбрала именно Ганновер».

Он выписал чек, показал мне.

Все на месте: подпись, печать, сумма прописью — «сто тысяч долларов». На мое имя.

Я кивнула головой. Он сунул чек в карман жилетки.

— Получишь через полчаса.

— Тогда все. Поехали.

Он тоже кивнул и шагнул к двери.

А я вскочила на подоконник и шагнула в окно.

— Куда, сука… — услышала я, уже ухнув в четырнадцатиэтажную пропасть с тросом в руках.

Съехать вниз — четырнадцать секунд. Машину я поставила в пяти шагах от места спуска.

Машина Сапера стояла в ста пятидесяти шагах от входа в здание. Да еще четырнадцать этажей.

«Вольво», конечно, лучше, чем «девятка», но минуты три, я думаю, у меня в запасе было.

Я гнала как сумасшедшая. Хорошо еще, что до когтевского дома было совсем недалеко, иначе мне не миновать проблем с гаишниками.

Саперу обязательно нужно присутствовать при столь долгожданном для него событии. Во-первых, чтобы убедиться, что я его не обманула и Коготь мертв. Во-вторых, он слишком зациклен на Когте, чтобы пропустить момент его смерти, ведь это будет смерть его близкого человека и в то же время человека, которого он ненавидит. Момент, можно сказать, исторический. В-третьих, со смертью Когтя для него начнется новая жизнь. Это как второе рождение. А Сапер, насколько я поняла, человек сентиментальный, хотя и циничный. Он помчится за мной как на крыльях и гнать тоже будет немилосердно. Увидеть своими глазами смерть Когтя — что может быть желаннее для этого человека?

Я гнала, боясь одного — не сбить бы случайно какого-нибудь зазевавшегося пешехода и не застрять бы из-за этого, потеряв темп, а вместе с ним и шансы на выигрыш.

Последний поворот с Достоевского.

Собаки в частном секторе с визгом бросились врассыпную, покрывая мою машину своим трехэтажным ненормативным лаем. Я так тормознула перед знакомыми решетчатыми воротами, что головой чуть не врезалась в лобовое стекло.

Пулей я вылетела из машины и ринулась к воротам, во двор, к гаражу, на ходу начиная отсчитывать секунды.

У меня в запасе их было не больше ста восьмидесяти. Или и того меньше.

Глава 10

Я успела приготовиться к встрече Сапера за две с половиной минуты. Тридцать секунд у меня осталось, чтобы спокойно поразмышлять.

Насколько я помню, все началось с того, что передо мной поставили задачу ликвидировать человека по кличке Сапер. Еще не было ни одного случая, чтобы я с заданием не справилась. Конечно, столь необычных дел у меня еще не было. Ну так что? В жизни всякое может случиться. Завтра, может быть, свалится на меня клиент с каким-нибудь еще более неожиданным делом, например, попросит разобраться с клонированными копиями директора правления самого крупного тарасовского банка. И что? Я начну с ним спорить, что никакого клонирования на свете не существует, что все это выдумки досужих репортеров? Нет, начну разбираться. И, конечно же, дело упрется ни в какие там ни в копии, а скорее всего в крупные финансовые махинации.

Короче, необычность задачи еще не говорит о ее невыполнимости.

Раз Сапер должен быть ликвидирован, значит, он будет ликвидирован. Пусть даже убийство Сапера заказывал сам Сапер. Под другим именем. Но он заказал свое убийство, и это было главной его ошибкой.

Я всегда отрабатываю свой гонорар.

Мне кажется, я сейчас готовлюсь исполнить не свою волю, а помогаю совершиться какому-то событию, запланированному кем-то или чем-то нематериальным. Судьба ориентируется по символам, а имя — главный символ человека, определяющий его индивидуальность. Стереть имя — убить человека. Отказ от имени — самоубийство. Суицидальные мотивы у Сапера определенно должны быть, его же не устраивает собственная жизнь, собственная роль в жизни. Он хочет избавиться от себя и воскреснуть в новом качестве, в качестве другого человека, уверенного и сильного. Но чтобы «оттуда» вернуться, нужно сначала перейти границу. В «том» направлении.

Сапер слаб и интуитивно сделал правильный выбор, обратившись за помощью к женщине. Ко мне.

Я ему помогу.

Главное — точно спрогнозировать реакцию Когтя.

Что сделает человек, несколько суток просидевший в подвале, с тем, кто его туда засадил?

Вот и посмотрим.

Я лишь чуть-чуть помогу сделать Когтеву правильный выбор.

Конечно, самой мне его убивать не придется.

И слава Богу. Единственное, к чему я отношусь с благоговением, — это Уголовный кодекс.

Мое дело лишь внести некоторые поправки в структуру бытия, чуть скорректировать течение событий.

Много ли для этого требуется?

Сущие пустяки.

Что сделала я за прошедшие две с половиной минуты?

Не скупясь, полила засов подвала машинным маслом. Раз.

Пристроила к рукоятке засова старый светоотражатель от Светкиной машины. Два.

Тщательно выбрала позицию в кустах у забора, прямо напротив гаражной двери, и установила видеокамеру. Три.

Выключила, наконец, свет в гараже. Четыре.

Ну, еще выкроила чуть-чуть времени на то, чтобы проверить, как я выгляжу, и внести необходимые коррективы с помощью содержимого моей косметички.

Осталось совершить пятое, и последнее, действие, после которого судьбы наши изменятся и потекут по другому, не существующему пока руслу.

Но сначала нужно дождаться еще одного, третьего участника спектакля.

Сапер что-то задерживается. Я уже начала беспокоиться, не ошиблась ли я где-нибудь в своих психологических построениях.

А что, если Сапер не столь сильно эмоционально завяз в ситуации и вовсе не стремится присутствовать при «казни» Когтя?

А что, если он предоставит эту честь моим коллегам из государственных структур? Представляю, веселенькое выйдет свидание.

Нет-нет. Сначала он должен быть уверен, что здесь уже произошло все то, чего он добивается. Должен же он проверить, все ли в порядке, прежде чем, к примеру, направлять сюда фээсбэшников?

Должен.

Сколько мне придется его ждать, не высовываясь из этих кустов? Час? Сутки? Двое?

Сапер опаздывал, по моим представлениям, уже на сорок пять секунд.

Сомнения мои разрешились, когда я услышала приближающийся рев автомобильного двигателя.

Рядом со Светкиной «девяткой» взвизгнула шинами по асфальту когтевская «Вольво».

Сквозь кусты и ворота я увидела на ее ослепительно белом боку безобразную черную полосу. Этот неврастеник, оказывается, вписался куда-то, торопясь на представление. Потому, видно, и задержался.

Сапер резко выскочил из машины и столь же резко остановился. На внимательный осмотр двора у него не было ни времени, ни желания.

Его интересовала я, а где еще могла я быть, как не в гараже?

Во дворе меня не было видно, хотя машина моя стояла перед воротами. И дверь гаража была слегка приоткрыта.

Он пошел к гаражу, на ходу доставая пистолет.

Я взяла в обе руки уже нагревшийся на солнце пистолет Сапера, который он отдал мне при разговоре в офисе, и тщательно прицелилась в точку, которую, казалось, вижу сквозь металлическую дверь.

Чтобы хоть как-то понять ситуацию, Сапер должен, во-первых, узнать, закрыт ли подвал; во-вторых, найти меня, а я тоже должна быть в гараже, потому что, где же мне еще быть, кроме как у подвала — готовиться его открыть.

Сквозь оставленную мною щель между створок ворот ничего невозможно было увидеть, и Сапер был вынужден открыть одну створку. Причем открыть достаточно широко, чтобы рассмотреть заднюю стену гаража, около которой и находился лаз в подвал.

Светоотражатель на ручке засова загорелся слабым, но все же хорошо различимым в гаражном полумраке красным пятном.

Не больше секунды я корректировала свой прицел.

После чего нажала курок.

Я была уверена, что попаду в ручку подвального засова и от выстрела она выскочит из своих пазов, обильно политых мною маслом. Кто-то мне говорил, что Коготь стреляет удивительно метко, выстрелом гасит сигарету во рту человека с двадцати шагов. Я бы, наверное, не рискнула проводить столь рискованные эксперименты, вдруг, знаете ли, рука дрогнет в момент выстрела. Но пулю в пулю всаживать и я умею.

Мне показалось даже, что я услышала, как стукнул засов, открывая Когтю путь к свободе.

Все. Моя миссия окончена. Я перехожу в разряд зрителей.

По-моему, в последние секунды своей жизни Сапер так и не понял, что происходит.

На звук моего выстрела он резко обернулся с выставленным вперед пистолетом, но, не видя цели, сам выстрелить не успел — сзади него в глубине гаража раздался грохот отлетевшей крышки подвала.

Сапер вновь резко обернулся, показав мне свою спину, и, наверное, зрелище, которому он стал свидетелем, его парализовало бы насмерть, если бы его жизнь хоть чуть-чуть еще продолжилась.

Опершись обеими руками на края подвального лаза, из его отверстия просто-таки вылетел наверх Коготь, на лету поднимая обе руки, в каждой — по пистолету.

Наверное, об этом мгновении он мечтал все время своего трехсуточного заточения, грызя сырую картошку и запивая ее огуречным рассолом.

Первое, что он увидел — Сапер с пистолетом в руке.

Выстрелил он на лету, еще поднимаясь вверх, с левой руки, а затем, уже падая вбок, — с правой.

Затылок Сапера взорвался осколками.

Он медленно заваливался на бок, красная пена пузырилась из огромной дыры в черепе и капала на асфальт. Мне не видно было его лица, но я знала, что во лбу у него только одна маленькая аккуратная дырочка. Приходилось мне видеть подобные выстрелы. Входные отверстия всегда так выглядят.

Можно было бы и еще понаблюдать за последними самостоятельными движениями Дмитрия Ивановича Сапелкина, добившегося исполнения по крайней мере половины своих желаний, но я не стала рисковать. Не люблю дразнить людей, которые умеют так стрелять…

Пока Коготь падал и вновь поднимался на ноги, я успела выскочить из своих кустов и брякнуться на асфальт, стараясь упасть так, чтобы мой лоб был хорошо виден, а затылок прижат к земле. Отсиживаться в желтеющих жиденьких кустах с видеокамерой, знаете ли, под пристальным, рыщущим взглядом человека, вырвавшегося на свободу… Когда он на любое малейшее движение реагировать будет однозначно — выстрелом… Лучше уж умереть по своей инициативе.

Конечно, я могла бы, не дожидаясь, когда он меня обнаружит, выстрелить первой. Но убивать его мне — с какой стати?

Далее как у Гоголя. Немая сцена.

Я слышала, как Коготь вышел из гаража.

Очень осторожно, видно озираясь по сторонам, прошел мимо тела Сапера и остановился в пяти шагах от меня.

Я чувствовала, что он смотрит на меня с некоторым недоумением. Это еще, мол, откуда? Он попал в меня, промахнувшись в Сапера, или тот сам со мной разобрался?

Во лбу у меня была такая же аккуратная дырка, как и у Сапера, лицо залито кровью…

Но думать ему было некогда.

В густонаселенном районе города… Он один в живых в обществе двух трупов…

Я услышала его торопливые шаги.

Через четыре секунды взревел мотор и «Вольво» рванула с места под восемьдесят.

Досчитав до десяти, я открыла глаза и посоветовала себе поторапливаться, не дожидаясь тех же неприятностей, которых не стал дожидаться Коготь. Хотя трупов и стало вдвое меньше.

Прежде всего я выключила установленную в кустах видеокамеру, стерла с лица кровь и «дырку» во лбу и подошла к трупу Сапера. Протерев пистолет, из которого я стреляла, я вложила его ему в правую руку, а тот, из которого он выстрелить так и не успел, сунула ему за пояс.

Из кармана жилетки я вытащила пачку бумаг, нашла среди них свой чек и вместе с чековой книжкой ганноверского банка положила в свою сумку.

Еще одну вещь нужно сделать непременно. Я перемотала пленку на видеокамере и просмотрела финальную сцену. Ни в одном кадре меня видно не было.

Все. Теперь уже окончательно.

Положив кассету на асфальт рядом с трупом, я подобрала свои вещички и покинула место действия.

Проехав по улице Достоевского около километра, я остановилась у бесконечного глухого заводского забора, за пару минут поменяла номера на Светкиной «девятке» на настоящие, Светкины, и не торопясь поехала обратно, в сторону дома.

На повороте с Достоевского к парку Короленко мне встретилась «канарейка» с включенной сиреной, сворачивающая в сторону когтевского дома. Видно, стрельба у него во дворе все же привлекла внимание его нелюбопытных соседей и труп Сапера уже обнаружен.

На душе у меня было спокойно. Правда, руки слегка дрожали.

У меня осталась единственная проблема — получить свой гонорар.

Ехать за ним придется к черту на кулички, в Германию, которую я терпеть не могу. Пиво, толстые бюргеры, пухлые бюргерши, их упитанные бюргерята, хваленая немецкая практичность и целесообразность — при одном воспоминании об этом меня тошнить начинает.

Но надо же получить честно заработанные мною деньги. Придется открыть счет в том же Ганновере, а впрочем, это совсем не обязательно. Свои сто тысяч я смогу перевести в любой банк Европы.

И поеду наконец в Скандинавию. Говорят, там сейчас отвратительная погода — дождь, слякоть осенняя, штормовой ветер и холод ужасный.

Я опустила стекло пониже и высунула левую руку.

Горячий воздух упруго навалился на нее.

На город уже опускались сумерки, но жара и не думала спадать. Двадцать восемь — тридцать в тени. Ночью градусов на восемь меньше. А завтра снова пекло с расплавленным асфальтом тарасовских улиц и разжиженными мозгами тарасовских жителей.

Отвратительная скандинавская погода — это как раз то, что мне сейчас нужно.

Глава 11

Через два дня я наконец решила: все, хватит спать и вообще валяться в постели.

Вернувшись домой после той гаражной «разборки» между Когтем и Сапером, я чуть не свалилась без сил прямо в коридоре. Единственное, на что у меня хватило сил, — принять душ.

Из ванной я еле доползла до своей любимой необъятной кровати и двое суток прожила на ней, практически не вставая. На меня навалилась такая апатия, что не то что рукой или ногой, мозгами шевелить не хотелось.

Первые сутки я проспала, потом кое-как проковыляла на кухню, благо холодильник у меня никогда не пустует, что-то съела, не обращая внимания — что, и опять уснула.

Несколько раз звонил телефон, долго и упрямо, но все, на что я оказалась способна, заключалось во фразе: «Да идите вы все…»

Потом я проснулась. Оттого, что спать уже было невозможно.

Я пыталась вспоминать свои сны, но в моих мозгах плавали лишь какие-то мутные образы, обрывки фраз, какие-то незнакомые лица, кто-то куда-то уходил, приходил, куда-то меня вел… В общем, ничего я не вспомнила.

С большим трудом я восстановила лишь один эпизод. Наш губернатор-реформатор вручал мне в сборочном цеху авиазавода именной гаечный ключ невероятных размеров и говорил многозначительно и угрожающе: «Смотри, Иванова, не подкачай. На тебя весь Тайвань смотрит». Весь цех действительно был заполнен каким-то узкоглазым и малорослым народом. Яблоку упасть негде было. А может быть — банану? Что у них там на Тайване растет?

Зато я очень хорошо вспомнила тот сон, что приснился мне после первого разговора с Сапером, когда он «косил» под Когтя и нагружал меня заданием ликвидировать самого себя. Я вспомнила, что стреляла тогда в ту голову дракона, которая была Когтем, но пуля в последний момент полетела все же в голову Сапера. Причем именно в голову, хотя и не помню, попала ли я в лоб.

«Интересно, — подумала я, — можно этот сон считать вещим?»

«Считай, если охота, — ответила я сама себе. — Если бы я только о сне думала, сейчас бы не Сапер, а я лежала в морге с дырой в башке и оставшейся половиной черепа. Сны снами, а прежде всего головой соображать надо».

А потом я думала об Ольге Николаевне.

Она пережила смерть своего Димы десять лет назад. Если кто-то и мог помочь Саперу, Дмитрию Сапелкину, освободиться от мучившего его внутреннего «родства» со своим одноклассником Когтевым, то только она, Ольга Николаевна. Да она, собственно, сделала все, что могла. Походы с ножом на Когтя — это, конечно, детские глупости. Ее врагом был не Коготь, а сам Дима.

Я поймала себя на том, что думаю о Сапере, убитом Когтем в своем гараже, и Дмитрии Сапелкине из рассказа Ольги Николаевны как о двух разных людях.

С Сапером все ясно. Он уже никогда бы не смог стать другим, «уйти» от Когтя. Ему оставался только один путь к самому себе, тот, по которому он и отправился.

А вот Дмитрий Сапелкин, тот умер не три дня, а восемнадцать лет назад, в то лето после окончания школы, когда отказался от своей Оленьки.

Женщина не должна бороться за своего мужчину с другим мужчиной. Она лишь дает ему возможность стать самим собой. Возможность повзрослеть. Занять свое, а не отцовское место в мире.

Дима тогда не воспользовался этой возможностью. Отказался от самого себя. В то лето родился Сапер, незнакомый, чужой для Ольги Николаевны. Родился, чтобы умереть позавчера…

Что это я стала такой сентиментальной? Старею, что ли?

Я села на постели.

Черта с два — старею!

Я же просто решаю для себя вопрос, правильно ли я поступила, ничего не сказав Ольге Николаевне о том, что Сапелкина не убили десять лет назад. Я же промолчала тогда и ушла от нее, с каждым шагом приближая его настоящую смерть. Правильно это было?

Хорошо. Допустим, я бы все ей рассказала…

Не хочу даже думать, что бы из этого вышло, знаю только одно — я бы и в том случае задавала себе тот же вопрос. Правильно ли я поступила?

И точно так же сомневалась бы.

Просто дело в том, что никто из нас не может повлиять на жизнь другого человека, на чужую судьбу. И я напрасно думала тогда, поджидая Сапера у гаража, что меняю его судьбу. Сапер в любом случае умер бы от руки Когтя.

Изменила я лишь свою судьбу, спасшись от пули Сапера и от интереса со стороны Когтя. Мы всегда меняем лишь свою судьбу. Нам дано право выбора, но это выбор наших путей. Только наших.

Довольно рассуждений, пора и в самом деле вставать. Сейчас я приму душ, сварю себе чудесный ароматный кофе и займусь ответственным, хотя и ни к чему не обязывающим делом — сборами в дорогу.

Мне же непременно нужно ехать в Германию. В Ганновер, который мне уже не казался отвратительным, скучным немецким городом, а представлялся славным городишком вроде какого-нибудь Бремена. А главной его достопримечательностью, конечно же, окажется коммерческий банк, в котором мне выдадут сто тысяч долларов по чеку, выписанному Сапером.

…Я уже насладилась кофе, который у меня получился просто превосходным, и даже отобрала из своего гардероба кое-что вполне, на мой взгляд, подходящее для германского октября, когда услышала телефонный звонок.

«Никаких клиентов, никаких дел, никаких расследований», — предупредила я себя, беря трубку.

— Алло!

Трубка молчала.

— Алло, слушаю вас.

— Иванова? Слушай меня внимательно…

— Извините, кто это? — перебила я.

— Я не могу с тобой по телефону трепаться. Ты должна меня знать. Меня весь город знает.

— Если вы представитесь, может быть, я вас и узнаю.

— Ты че, дура что ли, в натуре? Я же сказал, не могу я по телефону трепаться.

Смутные подозрения начали рождаться в моей голове.

— У вас какие-то проблемы?

— Вот-вот, проблемы! Ты должна мне помочь…

— Извините, вряд ли я вам что-то должна. К тому же никаких дел я сейчас не беру. Я отдыхаю.

— Ну ты даешь, козлиха! Я же тебя достану, сучку. Меня тут обложили со всех сторон, а ты кобенишься…

— Хватит орать! — разозлилась я. — Если ты, козел, нормально скажешь, что тебе нужно, я подумаю.

— Во, другой разговор, — сразу повеселел он. — По телефону я тебе много сказать не могу. Но дело такое, что, кроме тебя, никто его не раскрутит.

— Нельзя покороче, без комплиментов?

— С каких это пор бабам покороче стало нравиться? — Он негромко засмеялся над своей «шуткой».

Я уже хотела бросить трубку. Но его следующая фраза заставила меня слушать внимательно. Очень внимательно.

— Меня тут один гад в подвал засадил. На три дня…

Коготь!

— А когда я оттуда вышел, сам не пойму как, — я не узнал ни Тарасов, ни себя. Моих всех похватали, меня чуть не шлепнули. Это же мой район, мой город! Что случилось-то? Не пойму.

Он помолчал.

— Но главное — пропали все деньги. Все. Много денег. Очень много. Так вот. Найди мне деньги. С остальным я сам разберусь. Я тебе заплачу. Много заплачу. Мне сказали, сколько ты берешь. Я тебе в три раза… в пять раз больше платить буду. Я по тысяче баксов в день платить буду. Найди деньги.

Я поняла, что отказываться нельзя. Коготь видел мое лицо. Хоть и залитое кровью, хоть и с дырой во лбу, но видел! И если откажусь, он может сделать попытку встретиться со мной лично, и где гарантия, что он меня не узнает?

Однако спокойно. Только спокойно. Нельзя давать ему ни малейшего намека, что мне известно о его делах больше, чем ему.

— Если ты будешь только твердить «найди деньги» и не дашь мне никакой информации, тебе придется заплатить мне триста шестьдесят пять тысяч долларов, но и через год я ничего не найду.

Он ответил мне тихо, усталым голосом, но очень серьезно и очень твердо:

— Найдешь — я тебе четыреста тысяч заплачу. Поняла, о каких суммах речь идет? Придешь сегодня днем, в три, на площадку аттракционов в парк Короленко. Сядешь на лавочке между каруселью и комнатой смеха. Ждать будешь сорок минут. Я сам подойду…

Он повесил трубку.

От моей апатии не осталось и воспоминания.

Почему Коготь мне позвонил?

Неужели он что-то узнал про сто тысяч долларов, которые Сапер заплатил мне за свою смерть?

Помнится, у Сапера в сейфе я нашла пять чековых книжек разных банков. Из них я выбрала именно банк в Ганновере по одной простой причине — из-за даты выдачи чековой книжки. Она была выдана всего за два дня до того, как попала ко мне в руки. То есть уже после того, как началось вынужденное уединение Когтя в подвале собственного гаража. В Германии Коготь искать свои деньги не будет, потому что, по моим расчетам, Сапер открыл этот счет самостоятельно, специально для перевода на него когтевских денег с помощью клерка из «Хауса». Коготь ничего не может знать о существовании этого счета.

Воспоминание о его вылетевшей из подвала фигуре с двумя пистолетами в руках вызвало у меня содрогание.

Не слишком ли я искушала судьбу, рисуя себе дыру во лбу и заливая лицо кармином из набора гуаши? Ведь кармин созвучен с кармой…

Хватит пороть чушь. Сколько времени?

Двенадцать. До встречи в парке еще три часа. Есть время подготовиться к «свиданию» и прийти на него в отличной форме.

Зря, что ли, я прочла так много умных книжек?

Воспользуемся классическим вариантом — «А ну-ка, подеритесь!».

Я сняла трубку и набрала номер.

Славка Киреев, с которым мы учились в институте. В одной группе, кстати. И не только учились. Были у нас, как говорится, и внеуставные отношения.

— Майора Киреева, пожалуйста.

— Киреев занят. Перезвоните через полчаса.

— Майор Киреев сейчас же возьмет трубочку, иначе вы, молодой человек, никогда не получите очередного звания и будете уволены из органов за отказ от содействия в поимке опасного преступника.

Знаю я, как говорить с этими молодыми балбесами из управления. Он, конечно, пожмет сейчас плечами, понимающе хмыкнет, но Славке доложит. А тот раздраженно буркнет в трубку: «Ну, что там еще?»

— Ну, что там еще?

— Киря, это Ведьма. Мне сейчас звонил Коготь.

…Профессионал от дилетанта отличается не навыками и не умением. Не тем, что у одного оружие пристреляно, а другой берется за него впервые. И вовсе не тем, что один убивает хладнокровно, а другой — волнуясь. Волноваться может и матерый, все зависит от обстоятельств. И не количеством трупов на личном счету.

Профессионал — это человек другой породы. Это концентрация воли к достижению цели. Это отсутствие сомнений, правильно ли он поступает. Это желание, ставшее стилем жизни, манерой поведения.

Как тогда сказала Ольга Николаевна о Когте? «Для него, кроме его желаний, ничего в мире не существует». Это и есть квалификационный признак профессионала.

Вот Сапер, например. Он мог бы убить сотню людей, если бы это ему было необходимо. Но он никогда бы не стал профессионалом. Вместе с желанием убить он всегда бы ощущал отсутствие такого желания. Амбивалентность — то есть двойственность переживания — смерть для профессионала. Если ты не ощущаешь желания нажать на курок первым, именно ты и будешь первым убит.

То же самое с желанием остаться в живых. В живых остается только тот, кто очень хочет жить. Очень. Больше, чем все, кто его окружает. Больше, чем те, кто не думает о смерти.

А воскресным днем в городке аттракционов тарасовской Зоны отдыха имени Короленко о смерти не думал никто. Никто, кроме меня.

Даже те пятнадцать опытных оперативников, что рассосались по всей аттракционной площадке, думали о поимке Когтя, а не о своей возможной смерти. Они стояли в очереди за билетами, катались на качелях, пили пиво и пепси, знакомились с какими-то дамочками, может быть тоже оперативницами, и время от времени вскользь поглядывали на мою лавочку, на которой я сидела уже полчаса, все больше мрачнея с каждой минутой.

Конечно, я постаралась преобразиться как только было можно. Я разукрасила себя так, что сама с трудом узнала себя в зеркале, а на голове соорудила такое, что Киреев долго удивленно меня рассматривал, но промолчал. Все-таки не виделись мы с ним порядочно.

Своим удивленным взглядом он здорово подпортил мне настроение. Не буду же я ему объяснять, что оказалась визуально знакома с Когтем при обстоятельствах, которые ему знать ни к чему.

К тому же он чуть не допустил непростительный для профессионала промах. Распределяя оперативников, он вознамерился было поставить своих людей вместо машинистов на аттракционах, совершенно упустив из виду, что Коготь местный, вырос в этом парке и всех этих пожилых алкоголиков знал, как родных.

Этим он меня окончательно разнервировал. Пришлось на него наорать в присутствии подчиненных и тем самым и ему подпортить нервы.

Но подействовало. Славка всегда был несколько прямолинеен. Не только в делах. И в более тонких отношениях тоже. Из-за чего мы с ним и расстались.

И вот я уже тридцать пять минут сидела на лавочке у карусели, на самой жаре, а Коготь все не подходил. Вернее, он и не сумел бы ко мне подойти, все оперативники знали его в лицо, да и на его накачанную фигуру трудно было бы не обратить внимания.

Сложность операции заключалась в том, что вокруг было полно детей. С мамашами, бабушками и просто детей, без никого. Они бегали по площадке от одного аттракциона к другому, сновали под ногами у оперативников, толпились у киосков с мороженым. От них рябило в глазах и звенело в ушах.

Я их сейчас ненавидела лютой ненавистью и вполне разделяла мнение одного из героев Хармса: дети, они гораздо хуже покойников. Беспокойнее. Напустить бы на них столбняк. Хотя бы на оставшиеся от назначенных Когтем две минуты.

Дети, они вообще о смерти не знают. И именно поэтому — идеальное прикрытие для Когтя.

Прошло тридцать девять минут. Когтя не было.

Сейчас закончится сороковая. И что дальше?

Сороковая…

Колесо!

…Сообразили мы с Киреевым, наверное, одновременно. Стоило мне вспомнить свое наблюдение за когтевским домом, верхний этаж которого, кстати, с моей лавочки было прекрасно видно, когда я за два часа сделала пять кругов на «Колесе обозрения», как оперативники пришли в какое-то упорядоченное движение.

Я только захлопнула открытый было рот и прилипла к своей лавочке. Массовые батальные сцены это не мой профиль. Мне лучше остаться «в тени». Хотя какая уж тут тень, на таком солнцепеке.

Они все медленно, но очень целенаправленно двигались к посадочной площадке «Колеса обозрения».

Одновременно число детей в городке аттракционов начало на глазах сокращаться.

Я не сразу сообразила, что руководили этим процессом те дамочки, с которыми заигрывали оперативники. Одна из них увела группу детей, человек пятнадцать, в комнату смеха, другая усадила столько же в две весельные лодки и скрылась за небольшим островком. Еще одна организовала какие-то «догонялки» и решила их устроить в густых кустах за качелями. Группа пацанов ринулась за ней и исчезла в этих зарослях. Обе мороженщицы покатили свои лотки к выходу, увлекая за собой две порядочные очереди.

Площадка фактически опустела. Лишь те, кто был на аттракционах, продолжали качаться, кружиться, вертеться…

На самом колесе народу было немного, торчать сорок минут на жаре не всем нравится. К тому же Кирееву удалось заранее блокировать посадку и на пяти подряд кабинах-платформах никого не было, кроме одной, неизвестно как просочившейся парочки, явно поднимавшейся с целью вдоволь поцеловаться на высоте птичьего полета. Они были уже на высоте трех метров.

И тут Коготь не выдержал.

Он, конечно, тоже отметил движение мужчин к себе, а детей — от себя. И расценил это вполне адекватно.

Это захват.

Как и до меня тогда, до него слишком поздно дошло, что «Колесо» — прекрасное место для наблюдения, но с точки зрения возможности скрыться — это ловушка.

Он знал, что те, которые будут его брать, стрелять могут только в крайнем случае, а то и вовсе не могут — кругом были люди.

Не дожидаясь, когда его платформа коснется земли, он спрыгнул примерно с двух метров высоты на посадочную площадку.

Два ближних оперативника сейчас же резко пошли на сближение.

Залпом с двух рук он уложил обоих. Остальные укрылись кто где.

Коготь был еще свободен, но окружен. Он понял, что единственная возможность вырваться — заложники.

И тут Киреев обыграл его чисто, по-гроссмейстерски. Он истошно, как-то даже по-бабьи закричал поднявшейся уже метра на четыре парочке: «Прыгайте, идиоты!»

У Когтя был один путь за заложниками — вверх.

Если бы он кинулся назад, к опускающейся стороне колеса, ему удалось бы захватить пожилую дамочку, оплывшую на сиденье, бледную, прижавшую руки к груди и дышащую широко раскрытым ртом. Я метров с пятидесяти поставила диагноз — сердечный приступ.

Но Коготь купился на сыгранную Киреевым истерику и ринулся на поднимающуюся сторону, к молодой парочке, оцепеневшей на своей платформе.

Перепугавшийся насмерть парень все же сообразил, чем это грозит ему и его девушке, оторвал ее руки от поручня и столкнул ее вниз. А следом прыгнул и сам. Пролетев метров пять, они шлепнулись на заросший травой дерн. Их тут же утащили куда-то под посадочную площадку.

Остальное было делом техники. Аттракционной.

На две-три секунды, пока Коготь карабкался с одной платформы на другую, колесо слегка увеличило вращение, и, когда он поднялся на только что опустевшую платформу, высота была уже метров восемь-девять. Причем внизу, под ним, был уже не дерн, а прутья ограды парка.

Прыгать было явным самоубийством.

Колесо опять замедлило ход и остановилось, когда с опускавшейся платформы спрыгнула и спряталась еще одна парочка, а те, кто был выше Когтя, находились для него в мертвой зоне, защищенные металлическими полами платформ. Пожилую сердечницу давно уже сняли.

Я только сейчас обратила внимание, что городок аттракционов полностью опустел. Кроме меня, не осталось ни одного пассивного участника этой финальной сцены.

Сопротивляться тоже было самоубийством.

Коготь понял, что проиграл.

Киреев тоже это понял.

Он вышел на посадочную площадку и, задрав голову, спокойно, по-деловому, просто констатируя факт, сказал в наступившей неожиданно тишине:

— Все, Когтев. Проиграл. Бросай пистолеты.

Никогда до этого и никогда позже я не слышала таких воплей.

Коготь завыл, как смертельно раненный зверь, которому более сильный и удачливый соперник только что разодрал брюхо, и кишки его волочатся по земле.

Рукоятками обоих пистолетов он с размаху ударил по металлической стойке платформы с такой силой, что она закачалась, как утлая лодчонка на штормовом ветру.

Слышать это было просто невыносимо. Не человек, нет, но что-то изначально, первично свободное почувствовало свою смерть, ограниченность и подчиненность своего существования. Казалось, когтевские желания и страсти, которые у него больше не будет возможности удовлетворять, раскачивали платформу.

Не знаю, что за надежда мелькнула у него в мозгу, но он решился на последний шанс. Очень призрачный.

С раскачивающейся платформы он прыгнул, рассчитывая перелететь за ограду парка, туда, где не было никого из оперативников, где была свобода, где, наконец, стоял его дом. Построенный им на месте того старого деревянного домишки, в котором он родился и вырос.

Если бы ему удалось прыгнуть достаточно далеко, чтобы не задеть за острые штыри ограды… Если бы ему удалось удачно приземлиться и не сломать себе не только шею, но и ноги… Если бы ему удалось пробежать под перекрестным огнем десяти стволов метров пятьдесят до ближайшего забора через пустырь, окружавший с той стороны ограду…

Он был бы спасен.

Слишком много всяких «если бы»… Слишком призрачный шанс.

У него не было даже этого шанса.

Едва он отделился от платформы, затрещали выстрелы оперативников. Восемь пистолетов и два автомата вели по нему перекрестный огонь с разных точек площадки.

Мне кажется, я даже видела, как пули попадают в его тело. Хотя разве можно увидеть это с такого расстояния?

Может быть, тому виною пули, которые его изрешетили, но он всего чуть-чуть не дотянул, чтобы упасть на ту сторону, на которой были жизнь и свобода.

За те шесть-семь метров полета — от платформы до штырей забора — он успел сделать восемь выстрелов. Два оперативника были ранены, причем один — в живот. Кирееву задело плечо.

Я отвернулась прежде, чем все это кончилось. Зрелище было ужасное.

Киреев рассказал мне потом, что в Когте обнаружили двадцать четыре пули. Эксперты идентифицировали пули с оружием оперативников, расспросили, кто, когда и куда именно стрелял, и дали заключение: Коготь умер после второго попадания, когда три пули из автоматной очереди разнесли ему голову. Он падал на штыри уже мертвым и последние свои выстрелы делал уже мертвым.


…Я прекрасно понимаю, кем был Коготь. Я знаю, что он ни на миг не остановился бы, если бы понадобилось прикрыться ребенком. Или перестрелять всех детей в парке. Я все это знаю… Но когда я вспоминаю этот последний полет мертвого Когтя, все еще стремящегося к свободе, и Сапера, трусливо озирающегося в воротах гаража на звук выстрела, я не могу не испытывать невольное уважение к первому и презрение ко второму.

Глава 12

…Через месяц я вернулась в Тарасов из Европы. Помнится, я долго думала: кого из своих мужиков попросить отвезти меня в Ганновер, очень уж не хочется тащиться одной в Германию и заниматься там скучными финансовыми проблемами. Получить по чеку сто тысяч долларов в одном банке и положить их в другой, на свое имя, — не Бог весть какое событие для европейской жизни. А вот скучать в Европе одной, без спутника, — это неприлично…

Но ни один из возможных кандидатов не проходил по одному и тому же параметру — я просто не хотела с ними никуда ехать.

Нет, в принципе я не имела ничего против ни одного из них. Но представить, что я буду делать с ними в постели, я совершенно не могла.

Вернее, я как раз все это хорошо представляла, но мне это было абсолютно неинтересно. И я даже не хотела думать — почему.

Я даже пыталась советоваться со своими магическими костями. Но то ли вопрос сформулировала неправильно, то ли высшие силы тоже не могли разобраться с моей проблемой, но получилось что-то невразумительное.

Как сейчас помню, выпала комбинация 30+8+16.

«Будьте осмотрительнее. Можете потерять любовника».

В этом предсказании не было бы ничего странного, если бы не одно обстоятельство. Ни одного конкретного любовника у меня сейчас не было, и потерять я его в связи с этим никак не могла.

Я уже отчаялась решить проблему выбора мужчины, который должен был бы меня сопровождать, как зазвонил телефон и в моей жизни появился новый клиент, заниматься делом которого я не отказалась, несмотря на все клятвы и обещания, данные самой себе накануне.

Потому что более удачного для себя звонка я просто не могла придумать.

Он попросил меня разобраться со странными привидениями, которые, по словам охранников, каждой ночью появляются в подземном деньгохранилище. Он бы не придал этому никакого значения, если бы не появившиеся в газетах сообщения об ограблении банка в Кельне, совершенном якобы какой-то мистической сектой.

На мой вопрос, с кем я, собственно, разговариваю, он сообщил, что служит управляющим банка. В Бонне. Сам он из Тарасова, работает в Германии уже пять лет, но хорошо помнит одну запутанную историю, в которой я помогла разобраться его хорошему тарасовскому знакомому.

Какую историю? Что-то там с полтергейстом в ювелирном магазине…

Как же, как же, я тоже хорошо помню, хоть это и случилось лет шесть назад. Я тогда сама чуть не попалась на уловки доморощенного тарасовского экстрасенса — любителя бриллиантов.

Постойте-ка, от Бонна до Ганновера час езды на хорошей машине по хорошей дороге.

Дороги в Германии, как известно, отличные.

И машины — тоже.

Может быть, об этом меня только что предупредила комбинация, выпавшая на костях?

Нужно ли говорить, что я согласилась…

Но это уже другая история.

А та, о Когте и Сапере, имела лишь одно-единственное продолжение.

Когда я вернулась из поездки, в Тарасове уже утих шум, поднявшийся в газетах в связи со смертью Когтя. Читателям уже надоели красочные фотографии его тела, наколотого на штыри парковой ограды, утомили бесчисленные подробности его жизни и криминальных похождений, которые теперь каждая газетенка вываливала на свои страницы целыми кучами и в которых не было ни слова правды.

Все это постепенно сошло на нет. И теперь новая сенсация, заботливо подсунутая пронырливыми газетчиками, занимала внимание тарасовских обывателей — роман главного режиссера наиболее популярного тарасовского театра с главным художником того же театра. Опять в ход пошли фотографии, подробности, выдумки…

Парковой зоной и завокзальной частью Тарасова завладели «заводские», группировка из соседнего, промышленного района города. Что ж, свято место пусто не бывает… Кое-кто из остатков когтевской группы попытался было взять район в свои руки, но в сравнении с самим Когтем оказался его слабым подобием и отправился следом за своим бывшим лидером.

Наследников у Когтя не оказалось.

Дом его был выставлен на аукцион и продан за цену, едва ли превышающую стоимость одного его этажа. Не пользовалось популярностью строение, бывшее свидетелем самоубийства своей хозяйки и столь жестокой смерти хозяина. Дом вместе с обстановкой приобрела какая-то иностранная религиозная миссия, которых в Тарасове расплодилось несчитанно, и теперь во дворе, на месте одной из сторожевых вышек, возводила не то часовню, не то колокольню, в общем, что-то культовое.

Банковские счета «Зоны отдыха» в Тарасове и Москве арестованы, а в Польше и Германии — фактически заморожены, поскольку, кроме меня, пожалуй, не осталось никого, кто бы знал об их существовании. Кроме самих банков, естественно.

Ремонт я себе так и не сделала.

Некогда было. То уезжала, то новые дела пошли раскручиваться. И, как всегда, в таком темпе, что просто не успеваешь оглядываться на житейские подробности своего быта…

Темное пятно на потолке до сих пор напоминает мне об этой истории.

Обо всем этом я вспоминала, собственно говоря, ради одного только факта.

Вернувшись из Европы и разбирая почту, я обнаружила тоненький конверт, судя по штемпелю, отправленный в мой адрес из Тарасова в те дни, когда в печати появилось сообщение о смерти Когтя и красноречивые снимки парковой ограды. В него был вложен листок, вырванный из обычной школьной тетрадки с одним-единственным словом:

«Спасибо».

…Интересно, как ей удалось узнать мой адрес?


home | my bookshelf | | Ну и дела! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу